Сломанные судьбы

Им было очень трудно привыкнуть к новой необычной роли, что они играли друг для друга. Империя старательно изучала собственные ощущения, осознавая, как же сильно они были ей в новинку. А Рейх наслаждался истинным умиротворением, ловил каждое мгновение, словно мальчишка, осознавая, что очень скоро они рассоединятся на неопределенный срок. Вот и сейчас они сидели в покоях Империи, после продолжительной дискуссии об особенностях использования катаканы*, пока он терпеливо пытался заварить правильный чай. — Так странно и непревычно. — Что? — он отвлекся и едва не облил собственные руки кипятком, вовремя выпутавшись и тихонько выругавшись. Империя улыбнулась уголком губ. — За столом всегда я развлекаю и ухаживаю. Первый раз мужчина подает мне чай. Рейх ухмыльнулся. Он старается быть невозмутимым, хотя сам чай заваривался явно не так, как положено. Его это нервировало, а ее лишь забавляло. — Возьми. Морико приняла из его рук чашку, на мгновение их пальцы соприкоснулись. Пригубив, она даже бровью не повела, хотя напиток явно горчил. Она смотрела в блестящие голубые глаза, пока он едва заметно оглядывал ее расслабленное лицо, пытаясь уловить хоть намек на эмоцию. Глупо, но в душе его мальчишка все еще нуждался в одобрении. И неважно в чем. Она это видела, а потому с ласковой улыбкой ответила: — Вкусно. Ты — очень быстро схватываешь. Лесть. Грубая, на грани приличия, но она уже примерно представляла, как нужно играть на этих струнах чужой души. Тщеславие — недостаток, который она могла ему простить. Он сделал глоток. Невольно взгляд Империи остановился на губах, касающихся края чашки. Лукавый отблеск глаз показал, что немец это понял. Но она продолжила смотреть… Наваждение ли это? Может быть. Но в этот момент стало все равно. Он подсел ближе. Ироничная, смелая и притом… нежная улыбка. Немец уверенно, почти небрежно забрал у Морико чашку, поставил на стол. Приложил ладонь к ее щеке. Ну и что ты делаешь? Этот же вопрос явно хотела задать и Империя, но Фридрих прервал ее, коснувшись губ кончиками пальцев. — Не говори. Ничего. Они смотрели друг к другу в глаза пристально, ловя каждый вздох. Ее рука застыла в воздухе, то ли пытаясь обнять, толи оттолкнуть. Поцелуй. Легкий, невесомый. Он давал ей привыкнуть к своим губам. Морико закрыла глаза. Чувствуя как он учит ее, показывая ласку, играя, давая пробовать самой углубить поцелуй. Жесткие руки аккуратно обняли ее. А Морико забылась, потерялась… В чувстве, что она доселе не испытывала, что-то такое правильное и спокойное, но при этом что-то гоняющее кровь сильнее любых тренировок и нагрузок. Только вот в голову все же закралась одна мрачная мысль. Когда он отстранился, его сердце слегка екнуло от той ноты грусти, что была видна в чужих глазах. — Сколько? Он нахмурился непонимающе. — Кого именно? — Сколь обширный у тебя опыт? — перефразировала после небольшой паузы Империя. Он ожидал подобного вопроса… но так не хотелось ворошить это сейчас. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться. — Не такой, каким ты его воображаешь. Никаких девушек из публичных домов, никаких барышень на войне… была… — он сглотнул, воспоминания неприятно царапали и ссаднили. Карие глаза смотрели на его метания, но он не мог прочесть в них чего-то конкретного.

У меня была жена

***

Да, он поведал ей о Ализе. О той необузданной силе, что притягивала его к ней. Неясная сущность неприкаянной личности. О том, как пришлось конфликтовать с ее отцом, главой местной еврейской общины, лишь бы не отступать ни на шаг. Быть с ней, чувствовать ее всей душой. С родней проблемы так и не были решены, что подтолкнуло ее убежать. Комнату снимали, тогда-то обоим работать пришлось. Свадьбу сыграли уже через полгода, он уже окончательно перестал ощущать себя чем-то большим, чем человеком. По факту, он им и стал. Голубые глаза на мгновение вновь стали алыми, стоило ему вспомнить день, когда он вернулся в их съемную комнату, после долгой смены на временной работе, пока она улыбалась ему прямо у порога… прикосновение ее рук к нему и радостный возглас… «Любовь моя, у нас будет ребенок!»

***

Он закусил губу, а она не смела его прерывать. Она буквально ощущала ту боль, что он источал от этих воспоминаний. Она видела, что он все еще скорбел. И от этого на душе Империи становилось гадко. Нестерпимо гадко, словно одним своим существованием она порочит имя этой женщины. Что она посягает на святое, отводя его взгляд на себя. Империя смотрит в его откровенно потерянное лицо и помутневшие глаза. Он любил эту женщину. Как и их нерожденное дитя. У него была семья, потерянная в одночасье. А сможет ли она, когда-либо претендовать на то же место в его сердце?

***

— С возвращением! — мужчина пожал ему руку и участливо улыбнулся. Рейх натянул улыбку в ответ. Вокруг уже спешно суетились люди, взбудораженные приездом воплощения, а он в ответ лишь прошелся по ним блуждающим взглядом. После возвышения он чувствовал их особенно отчетливо и сейчас, вернувшись на родные земли, в окружении «своих» людей ему даже… будто бы стало легче дышать. И одновременно в душе скребло какое-то поганое чувство, что не покидало его последние три дня. Он знал как оно называется. Нечто, что уже однажды привело его к роковым последствиям в том доме. Нечто, что проступало каждый раз, стоило ему хоть на секунду представить то, что он не способен контролировать как бы не старался. Ох… как же его приводила в ярость эта беспомощность и непонимание. Слепая ярость. ревность

***

Будто всколыхнувшейся воспоминаниями старой раны было мало — к Японской Империи перед самым отъездом немца прибыл еще один крайне именитый гость. Да, Рейх и сам не понял, когда мерзкое чувство подняло свою шипящую голову: когда Королевство Италия только прибыл, одарив и хозяйку земель и немецкого гостя южной приветливостью, или, может, в тот момент, когда он осознал как сильно КИ подходит Империи. У них обоих за плечами личный кошмар длиною в жизнь. И каждый, глядя на другого, видит в глазах напротив только мёртвую, ледяную бездну. Видит шрамы, оставленные войнами, перекроившие на иной лад некогда красивые лица. Видит сколько раз был сломан в драках чужой нос и разбиты костяшки до того, что сейчас чертовски бросаются в глаза. Больше всего злит, что Италия, в отличии от самого Рейха, ничего из этого не стыдится. Что шрамы носит, будто ордена, трофеи с войны, так ему любимой. Рядом с ним невозможно забыть прошлое. Всё в образе чёртового Маттео так и кричит о прокажённой опасности. Каждое, до невозможности пропитанное отточенной чёткостью, движение, каждое слово, произнесённое так же чётко и по-военному кратко. И Фридриха будто дёргает, мерзко скребёт ощущением близкой опасности. А Империи, кажется, совершенно наплевать. Она ведь, по сути, исповедует те же принципы. Они общались втроем с холодной вежливостью и отстраненностью, но скрипучий голосок все время твердил Рейху о исходящей от итальянца опастности. До его отлета на родину оставался один день, когда он едва ли не рвал на себе волосы из-за накатившего негодования: этот ублюдок посмел щебетать с ней о чем-то в саду внутреннего дворика.

***

Это не было спонтанным решением, она взвешивала его множество раз. Знала, что собирается сделать. В одиночестве пыталась представить, часто теряя над собой контроль, думая о нем. «Эта его последняя ночь здесь. И, возможно, последняя в относительном покое.» Она оделась, ткань неприятно обхватила распаренную чистую кожу. Расчесала тяжелые волосы. Напоследок заглянула в зеркало, удостоверившись в выверенности образа. Успокаивая себя, только произнесла… — Не трусь… Ты хочешь этого. Хочешь до того, как все начнет меняться… Темные коридоры, десятки возможностей повернуть назад. Передумать, вообразив его отказ. Она легко коснулась пальцами стен, отбивая неясный ритм, призывая шум в голове утихнуть. Осторожно открыв дверь, японка заглянула внутрь. Предупреждать о своем появлении женщине, которая наносит визит мужчине с подобной целью, она посчитала странным. Рейха она застала за письменным столом. Перьевой ручкой на бумаге он выводил один и тот же иероглиф. Кое-где он смазывался, но она смогла прочитать «верность». Это ее не удивило. Он поднял на девушку глаза. Улыбнулся. — Говорят: «чем чаще смотришь на предмет, тем сильнее постигаешь его суть.» Империя покосилась на чернильные изгибы. — Чтобы постичь суть этого предмета, тебе надо не смотреть, а слушать. Он заинтересовался. — О чем ты? Империя спокойно присела рядом. Взяв немца за руку, приложила ее к его груди. — Слышишь биение? — Он глядел на нее с легкой растерянностью, но все же кивнул, — так звучит верность. Ты верен народу, пока ты жив. Как и любой из нас. Мужчина отложил ручку, аккуратной стопочкой сложив исписанные листы, признался… — Я надеялся, что ты зайдешь. Глаза незамедлительно забегали, а она распознала уже привычный плавный переход голубого в алый. Одна из уникальнейших его черт. Не обязательно приобретать полноту красок на лице, чтобы выразить свои эмоции. Завораживающе и чарующе. Ее губ коснулась легкая ободряющая улыбка. — Значит угадала желание? Фридрих качнул головой, словно собираясь что-то пояснить, но лишь обронил короткое… — Да. На прикроватном столике стоял не так давно принесенный прислугой сервиз. Он разлил настоявшийся напиток по чашкам. — Думаю, что завтра нужно будет еще подписать с твоим министром иностранных дел парочку бумаг перед отъездом… Чувствуя, как он привычно вежливо выстраивает разговор, сохраняя дистанцию, Морико постепенно начинала нервничать, зло иронизируя над собой. «Приду, потому что хочу… Смелая… конечно… Где, когда — это выбор мужчины. Приличные девушки должны скромно ждать и надеяться, иначе их сочтут недостойными.» Фридрих легонько коснулся засмотревшейся в сторону, сжимающей рукав кимоно, японки… — Морико?.. — она чуть вздрогнула, услышав свое имя, — ты сегодня какая-то странная… Наперекор поднимающейся стыдливости, будто бросаясь с обрыва в пропасть, она проговорила: — Прежде чем начнется долгий период размолвки, я хочу узнать, запомнить, каково это… С тем о ком думаешь… с тем… Я хочу знать тебя. Знать, не только как трепетного друга… но и как мужчину. Теперь считай меня кем угодно, неправильной, испорченной, легкомысленной… Горло перехватил спазм, не давая продолжать. Она попыталась подняться, убежать от позорных признаний… От него, от себя… Фридрих успел поймать ее за запястье, мягко потянув к себе. — Морико, это глупости. Пожалуйста, никогда не говори так больше. Ты искренняя и трепетная. Ты восхитительна, — он осторожно приподнял ее лицо за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза и выдыхая ей в губы, — Mien schatzi*… Я ведь давно прислушиваюсь к любому шороху, ожидая и надеясь. Только, как будто мне хватит духу это признать… Нежные прикосновения гладящих рук, голос, перешедший в шепот, успокаивающий. Когда она вновь отважилась заглянуть в его глаза, мужчина поцеловал ее. Ласковые губы помогали забыться. Уничтожая смятение и сомнения. Мир колыхнулся, немец подхватил ее на руки. Продолжая поцелуй, переместил на кровать. Они замерли, рассматривая друг друга. Словно стараясь заметить, запомнить каждую незначительную деталь. Хотя для них в этот момент не было ничего незначительного — важно было всё. Его расслабленная ладонь, тыльной стороной скользнувшая по ее шее. Робкие пальцы Империи… Он наблюдающий, как они слегка оглаживают его плечо. Дыхание девушки дотронулось до его груди, сквозь такую лишнюю ткань рубашки. Коснувшись ключицы, пальцы зарылись в темные волосы, распустив хвост, дав им каскадом ниспадать до плеч. Мужчина вздрогнул, кожа покрылась мурашками. С губ сорвался тихий вздох. Рубашка отброшена в сторону, как и шелк дорогого японского одеяния. Каждый участок нагого тела — как награда. Он смотрел на нее, оглядывая шрамы, что глубокими бороздами пересекали чужое тело, пока она изучала яркое пятно ожога на его руке. Им обоим не нужно было ничего говорить — их тела сами рассказывали свою историю. Головокружение… Морико легла. Фридрих теплой ладонью провел вниз по ее бедру, нежно согнув ногу японки в колене. Сплетение пальцев… Мягкий глубокий голос… — Посмотри на меня. Она подчинилась, показывая, что теперь его время — учить ее. Для нее в тот момент он был всем миром. Стал им. Мужчина поймал взгляд девушки, подавшись вперед… Мышцы налились сталью, она напряглась, ресницы распахнулись шире. Он чуть согнулся над ней, поцелуем дотянувшись до ее ключицы. Замер, выжидая, но выдержки хватило не надолго — оба уже устали ждать. Истома… Вновь движение, чуть свободнее, смелее… Карие глаза напротив. Немец поймал себя на мысли, что никогда в жизни ещё не видел настолько красивых глаз. За спиной, где-то в кабинете, на прикроватной тумбочке горела одинокая лампа. Её золотистый отблеск танцевал на белой коже Империи, делая очертания ее далеко не женственного тела мягче. Фридрих одной рукой скользнул выше, накрывая чужое солнечное сплетение, чуть поглаживая большим пальцем. Голос все чаще срывался на вдохе, а сердце глухо ухало под ладонью.

***

Морико зацепила кончиками пальцев тонкое одеяло, подтянув его выше, укрывая полудремлющего немца. Всматриваясь в чужое лицо, с трудом осознавала, как раньше жила без этого. Без всех красок жизни, что дарил этот человек рядом с ней. Он стал ей тем самым недостающим звеном. Не делал слабой, но дополнял, усиливал волю к жизни. Она встала, укрытая дымкой тусклого ночного света. Фридрих пошевелился, приподнимаясь на локтях… — Морико? — Не говори ничего. Не провожай, — голос звучал мягко. Но на лице немца все равно появилась тень беспокойства. — Морико, что…? Империя наклонилась к нему, коснувшись губ… — Мне пора. Лицо немца от такого заявления выразило гамму чувств, но ни одна из эмоций не оставалась достаточно долго, чтобы различить. Недоумение, обида, разочарование, грусть и даже злость. — Тебе нужно выспаться. Останусь — не получится. Он не стал спорить. Только наблюдать потом из иллюминатора самолета, как итальянец ласково щебечет что-то ей на ухо было еще больнее, разгоняя и без того жгучую обиду.

***

— С-сэр… — молодой офицер заплетающимся языком что-то промямлил на ухо фюреру. Тот недоуменно посмотрел на воплощение. — Полет был дерьмовый. Нужно было выпустить пар. Рейхсканцлер спорить не стал и более не приглядывался за спину Рейха, когда из кабины выносили то, что осталось от подвернувшегося под руку воплощению стюарта. Лишь мысленно поставил себе галочку — выплотить семье неудачливого компенсацию.