Сломанные судьбы

Оно грызет изнутри. Чувство потери и чего-то до жути неизвестного. Словно тот факт, что она может быть ему не верна, вновь возвращает его в тот дом, где пламя бесорядочно захватывает все, до чего может дотянуться, а он вновь склоняется над той, которую любил… которой готов был простить что угодно… все, кроме предательства. А потому он не мог допустить предательства в верхах. Не то чтобы он беспокоился за своего канцлера. Просто он уже слишком сильно привязался к нему, чтобы менять его на кого-то другого.

***

— Вдумайтесь, господа! Сегодня наша Родина, покончив, с эпохой позора, шаг за шагом движется к новой эпохе — независимости и созидания. Вспомните, что было восемнадцать лет назад. Год тысяча девятьсот шестнадцатый, в разгаре Великая война. Я простой, мужественный солдат. Ранен на фронте, лечусь в Беелитцком госпитале. И одолевают меня мысли, от которых все нутро как огнем горит. Уже закопошились гнилостные бактерии, которые потом, после войны, разложат душу германского народа. Над честными солдатами в госпитале издеваются. Мерзавец, нарочно разодравший руку о колючую проволоку, чтобы попасть в тыл, похваляется своей подлой изобретательностью. Да еще заявляет, что его гнусный поступок требует куда большего мужества, чем героическая гибель на поле брани. Как вам это нравится, а? Будущее разложение уже гнездилось в нашем тылу! Уже тогда зрело все это — и послевоенное разрушение всех и всяческих ценностей, и трусливый пацифизм, и эта смрадная демократия, и заговор евреев, радующихся поражению нашей Родины, и омерзительные замыслы коммунистов! Представляю, какие горькие слезы лили, взирая на несчастную Германию, духи погибших героев, — оттуда, из золотых залов Вальгаллы, куда унесли их валькирии. Каким гневным гулом откликались на эти скорбные стенания высокие потолки, выложенные щитами, и разложенные по скамьям Вальгаллы доспехи — как вспыхивали они бликами от горящих на столах светильников! Но теперь стенания героев умолкли. Ложь, грязь, позор смыты раз и навсегда. С января прошлого года, с тех пор как я стал рейхсканцлером, боги возложили на мое правительство, верное интересам страны, особую миссию. Коммунистическая партия, затеяв гнусный поджог рейхстага, сама вырыла себе могилу. В нашем рейхстаге нет больше этих предателей Родины! Нет больше антинародной своры социал-демократов! Нет больше католической партии Центра, этой пацифистской заразы! Осталась только одна партия — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, наследница славных традиций отчизны, строительница будущей могущественной Германии! Рейх слушал эти речи, оглядывая скучающим взором толпу, собравшуюся перед зданием. Сам он предпочел стоять в тени занавесей кабинета, чтобы никто его не беспокоил. Нужно дождаться окончания и поговорить с ним. Ибо происходящее сейчас с СА его крайне нервирует.

***

За те 7 месяцев, что его не было дома, многое успело помяняться, так что в политику пришлось погружаться с головой. Уже через несколько месяцев после «национальной революции» (назначения 30 января 1933 года Адольфа Гитлера рейхсканцлером) в рядах штурмовых отрядов стало расти недовольство. Всё более распространённым становилось мнение о предательстве Гитлера и необходимости второй «истинно социалистической» революции под руководством Грегора Штрассера и Эрнста Рёма. Именно штурмовиков готовили для свержения Веймарской республики вооружённым путём. Именно они явились главной силой Пивного путча в 1923 году, когда Фридриха еще не было в рядах национал-социолистов, а значит и расчитывали они лишь на собственные силы. В отличии от уже преобразованных отрядов SS, СА были лояльны не лично Адольфу или Рейху, а Рёму, позорно сбежавшему еще в 28-м. Рейх перестал ему доверять еще тогда, однако вернувшись, едва ли волосы на себе не рвал от количества выходок, что успел наворотить бывший товарищ его канцлера. И все же, по каким-то причинам Адольф не отстранял его от себя… — …но не будем забывать, господа. Революция не может продолжаться вечно. Насильственное ее затягивание может привести народную экономику к краху. Нельзя допустить, чтобы в Германии вновь воцарились голод, инфляция, разруха. Только этого и ждут наши враги! Сейчас, сегодня начинается великая эра созидания. Революцию, этот потоп, прорвавший плотину, необходимо направить в безопасное русло, имя которому Прогресс. В нашей программе нет места тому, что проповедуют ниспровергатели — эти безумцы, эти кретины! Наша программа призывает к постепенному, осмотрительному, мудрому осуществлению единственно верной, устремленной к богам идеи. Настоящий социалист — тот, кто понимает: нет идеи более высокой, чем процветание Отчизны, кто всей душой верит в слова нашего великого гимна: «Германия, Германия превыше всего!» Господа! Сегодня мы, весь наш единый народ, должны взять в руки не оружие, а молот и выковать новую, славную Великую Германию! Молот… На ум сразу пришел Союз. Интерестно, как он? Все ли хорошо? Рейх вновь смотрит на толпу, разражающуюся громогласным ревом восторгов. Губы приподнимаются в едва заметной усмешке — этот человек подходит для управления массами как никто другой. И от того становится еще досаднее, что он не умеет выбирать себе друзей. Расставляет неверные приоритеты. Только вот не кажется ли тебе, что прямо сейчас ты смешиваешь личное и государственное? — мерзкий внутренний голосок вновь пробился сквозь пелену размышлений. Рейх нахмурился, отгоняя эти мысли прочь. Ну уж нет, это чушь. Пауза. Доносится рев толпы. — …Итак, господа, великая борьба германского народа вступила в новую стадию. Красная угроза искоренена, и наш бульдозер прорвался в ровную и просторную долину. На новом этапе первоочередной нашей задачей становится воспитание. Такое воспитание, которое позволит нам выковать германца, достойного новой великой Германии. Нам не нужна больше вся эта малокровная, пустословящая профессорская братия. Не нужны больше хилые, не способные держать винтовку, самовлюбленные, разражающиеся истеричными пацифистскими воплями импотенты-интеллигенты! Не нужны антинародные учителя, вбивающие детям в головы космополитические бредни, отрицающие и искажающие историю Родины! Немецкий учитель должен воспитывать наших юношей так, чтобы они росли мужественными и прекрасными, как бог Вотан, чтобы могли, оседлав белоснежного коня, взмыть на нем в самое небо. Верно я говорю?.. Каждый из вас, людей сознательных, должен стать таким учителем. Вы должны воспитывать те миллионы немцев, которые еще не стали преданными бойцами партии. В день, когда эта задача будет выполнена, национал-социалистическая революция обретет незыблемость скалы. Кого ты собрался учить, когда ты не можешь повлиять даже на свое ближайшее окружение? В мае 1933 года было достигнуто соглашение между СА и рейхсвером о подчинении СА, СС и организации «Стальной шлем» военному министерству. Обергруппенфюреру СА Фридриху Вильгельму Крюгеру поручалось ежегодно готовить с помощью рейхсвера 250 тыс. штурмовиков, а Рёму — вовлечь в СА военизированные подразделения правых партий, в первую очередь — «Стальной шлем». Фон Райхенау предполагал, что после слияния со «Стальным шлемом» в СА Рём и его сторонники окажутся в меньшинстве. Однако его расчёты не оправдались: в штурмовые отряды были приняты только 314 тыс. членов «Стального шлема», а отряды были разделены на три части во главе с активными членами СА. После этого Рём, заявляя о 4,5 млн сторонников, потребовал руководящих постов в пограничной охране и контроля над военными складами в Восточной Германии. В ответ руководство рейхсвера объявило об отказе от милиционного принципа комплектования армии и переходе с декабря 1933 года на всеобщую воинскую повинность. В свою очередь, Рём, будучи министром без портфеля и опираясь на позицию Франции о необходимости формирования армии в Германии по милиционному принципу, вступил в контакт с французским военным атташе в Берлине, а в феврале 1934 года направил свои требования в письменной форме руководству рейхсвера. А когда ситуация накалилась, Адольф не сделал ничего для ее разрешения. Не решаясь отказать своему старому боевому товарищу, Гитлер пытался примирить враждующие стороны. 28 февраля 1934 года он пригласил руководство СА и рейхсвера в зал заседаний военного министерства, произнёс перед ними речь о необходимости сохранения мирных отношений. Затем фон Бломберг и Рём подписали соглашение, по которому защитником рейха объявлялся рейхсвер, а СА обязалась вести допризывную и резервистскую подготовку. На следующий день в штаб-квартире Рёма состоялась церемония примирения. На которую Рёму стало плевать, едва он переступил порог кабинета. — …взявшись за руки, вперед, в светлое будущее! Я поведу вас за собой! Я — ваш вождь, ваш впередсмотрящий. Я смету все преграды на вашем пути, обезврежу все минные поля, мерная поступь вперед нашего могучего марша не будет нарушена ничем — я гарантирую это! Слава Германии! Слава Германии! Толпа скандирует «Хайль Гитлер!», а он наконец отступает вглубь помещения. Рейх не сводит с канцлера глаз и тот наконец замечает воплощение рядом с собой. Улыбка мужчины кажется натянутой, но это не мешает им пожать друг другу руки. — Твое мнение, Рейх? — Реакция зрителей говорит сама за себя. Мое мнение — не показатель. Канцлер садится в одно из кресел, устало потирая переносицу, пока воплощение остается стоять. Рейх помнит, когда стоит давить на него, нужно чуть-чуть подождать. — А ты видел там, в восточной части площади, под фонарем, женщину в желтой юбке? В самом важном месте моей речи она резко повернулась спиной и пошла прочь. Она нарочно надела яркую юбку, чтоб я ее заметил, нарочно встала на виду и ушла — демонстративно ушла! Еврейка. Я просто уверен… Рейх ничего не говорит, лишь наконец садиться напротив. Ждет, не сводя проницательных голубых глаз со своего лидера. К сожалению, Адольф равнодушен к алкоголю, так что от предложения выпить тот отказывается. Вместо виски, Рейх вполне участливо и с некой заботой подает мужчине чашку кофе. И вновь ждет. Тот делает небольшой глоток. Усмехается. — Чем дольше живу здесь, тем меньше нравится мне эта резиденция — мрачное, угрюмое здание. А я так рвался сюда, хотел, чтобы здесь был мой дом — самому не верится… Рейх равнодушно пожал плечами. — Порой наши желания не приносят нам счастья, после осуществления. Ведь они налагают много ответственности. Канцлер согластно кивает и наконец поднимает глаза на Рейха. — Ты что-то хотел? Улыбка с лица воплощения тут же пропадает, вместо нее на губах оскал. — Нам нужно поговорить с тобой о Рёме. Гитлер тут же недовольно кривится. — У нас был уговор… — «Ты не лезешь в дипломатию, я не лезу во внутренние разборки», я прекрастно помню, — воплощение не дал ему договорить, надавливая еще сильнее, — только как мне сидеть спокойно, зная, что моего дорогого друга пытаются попросту обвести вокруг пальца? Ему откровенно не везло в межличностных отношениях. От того было так тяжело осозновать, что единственный близкий друг — его соперник, пускай и очень условно. Алексей никогда не делал ему ничего плохого, но он не может быть рядом всегда. А ему все еще нужен кто-то, кто выслушает. Кто поддержит. Друг… Рейх никогда не мог точно сказать даже для себя — является ли Адольф его другом? Он лишь знал, что сам канцлер искренне считает Рейха таковым. И это, несомненно, отличный рычаг. Воплощение немецкой нации наклонился чуть ближе, не разрывая зрительный контакт с мужчиной. Они оба — прекрастные манипуляторы. Они это знают. А потому подобные трюки работают только после сильной взвинченности одной из сторон. И сейчас усталость канцлера была Рейху на руку. — Что должно произойти, чтобы наконец прислушался к Штрассеру и заметил всю лживость Эрнста? Или тебе не хватило его выступлений на последних собраниях?

То, о чём объявил этот ефрейтор, нас не касается. Я не собираюсь придерживаться соглашения. Гитлер вероломен и должен отправиться, по крайней мере, в отпуск. Если он не с нами, то мы сделаем своё дело и без Гитлера.

Цитата вновь заставила рейхсканцлера недовольно скривиться, но тот упрямо покачал головой: — Ты не понимаешь всей ситуации. Рём не просто солдат, не просто командир СА, он… — Прошлое которое ты отказываешься отпускать, — Подытожил Рейх, почти моментально заставляя свои глаза загореться алым, — я прекрастно помню, кто он. Предатель. Он мягко положил руку на плечо канцлера, подходя к нему практически вплотную. Теперь он слышал беспокойное сердцебиение человека рядом с собой. Слышал их особую связь. Да… как оказалось, не так важно, что этот человек не немец по крови. Воплощению было достаточно того, что он разделял с ним единую веру. Веру в их общий путь. — Это вынужденная жертва, мой друг.

***

С одной стороны, он поддерживал штурмовиков, а с другой — идея роспуска СА его устраивала. Но он не мог ни потребовать самороспуска, ни даже отказать Рёму в выполнении его требований. В таких случаях Гитлер обычно делал так, что его проблемы решал кто-то другой: он отсылал Рёма к министру финансов графу Шверину фон Крозигу, зная, что тот наверняка откажет. Рейх убедил его в необходимости решительных действий. Поэтому когда Геринг, Гиммлер и Гейдрих заявили, что смогут решить проблему, Гитлеру эта идея понравилась. Дальнейшие события укрепили его уверенность в правильности выбора. 17 июня вице-канцлер фон Папен в выступлении перед студентами Марбургского университета обрушился на лиц, «действующих своекорыстно, бесхарактерно, неискренне, и не по-рыцарски, нагло прикрываясь лозунгами немецкой революции». В его речи прозвучали слова «смешение понятий», «жизненная необходимость», «жестокость», «ни один народ не в состоянии постоянно поддерживать восстание в низах», «методы террора, применяемые властями рейха», «необходимость принятия решения, будет ли новая немецкая империя христианской или же окажется под влиянием сектантства и полурелигиозного материализма». Эта речь продемонстрировала Гитлеру, что консервативная буржуазия находится в оппозиции к национал-социалистам. Он даже начал опасаться союза штурмовиков и буржуазии. Вскоре Рейх зделал все возможное, чтобы эти опасения подтвердились. Гитлер принял окончательное решение о проведении «Ночи длинных ножей».

***

— Фюрер принял меня сразу же, провёл в свой кабинет, пожал руку и попросил поклясться о молчании до завершения дела. Фюрер сказал, что знает о моей непричастности ко всему этому, и приказал не подчиняться более приказам из Мюнхена, а выполнять только его личные распоряжения. Это все, что сказал Виктор Лютце Рейху, но тот все понял прекрастно. У него хватило ума послушаться. «Дело», о котором говорил Гитлер, состояло в физическом устранении Рёма, так как на одном из совещаний под его руководством было принято решение вооружить штурмовиков и направить их против рейхсвера с целью устранить его влияние на Гитлера. В тот же день Рейх сообщил командующему территориальным округом СС «Центр» барону Карлу фон Эберштайну о подготовке штурмовиками государственного переворота, приказал связаться с командующим военным округом и привести в боевую готовность все подразделения СС. Гитлер сообщил фон Бломбергу, что собирается вызвать руководителей штурмовиков на совещание к Рёму в Бад-Висзе, арестовать их и «рассчитаться» с каждым лично. Фон Райхенау распорядился исключить Рёма из Союза немецких офицеров. Рудольф Гесс выступил с речью по радио: — Горе тем, кто нарушит верность, считая, что окажет услугу революции поднятием мятежа! Адольф Гитлер — великий стратег революции. Горе тем, кто попытается вмешаться в тонкости его планов в надежде ускорить события. Такие лица станут врагами революции. Геринг же в своей очередной речи сказал: — Кто нарушит доверие Гитлера — совершит государственное преступление. Кто попытается его разрушить, разрушит Германию. Кто же совершит прегрешение, поплатится своей головой.

***

Маховик уже был раскручен и далее Рейх ничего не предпринимал. Он смиренно ждал, когда все подойдет к логическому завершению. Впервые за 10 лет вновь взялся за карандаш. Он сам не до конца понимал зачем вмешался: по сути, ведь, практически ничего не поменялось. Ответ нашелся на листке бумаги. Он сам не заметил, как резкие штрихи и линии постепенно превратились в мягкие черты женского профиля, что нахально приобнимал за плечи итальяшка. Глаза сверкнули красным, он с остервенением разодрал рисунок. Усмехнулся. Оно грызет изнутри. Чувство обиды и черной ярости. Нечто, что не может утихнуть до конца. Нечто, что и разожгло тогда тот пожар в еврейском квартале, едва та полуулыбка исчезла с чужого лица. «Прости меня… но все конченно. И этот ребенок не от тебя» Весь вечер 1 июля и всю ночь в Мюнхене и Берлине продолжались расстрелы оставшихся штурмовиков. Он смотрел на них с улыбкой, их смерти ощущались чем-то особенно приятным. В ночь с 4 на 5 июля в его кабинет внесли полученную телеграмму. Он с неудовольствием вскрыл конверт, но едва он осознал написанное - вновь рухнул в кресло. "Здравствуй, koibito*, нам есть о чем поговорить."