Сломанные судьбы

Прямо сейчас ей было откровенно паршиво — ее мутило и пошатывало, словно от контузии или жуткой качки. Никогда она не думала, что это состояние будет столь тяжким бременем. Разумеется, во времена ее отца ей не раз приходилось сталкиваться с жалобами на самочувствие от его наложниц, но она и вообразить не могла, какая же это пытка. Постоянные боли при подъеме с кровати, мигрени, тошнота и слабость — это только то, что ей удалось вспомнить навскидку! Ее взор устремился на запуганную и откровенно ослабевшую Китайскую Республику. Империя сильно истощила его силы за время войны, а вооруженное противостояние с начинающим крепнуть все сильнее братом лишь ухудшали положение. Но сейчас хилый паренек скорбно заглядывал в глаза Великобритании, пока последний спокойно и размеренно отсчитывал ЯИ за самоуправство. Империя лишь кривила презренную усмешку — плевать она хотела на мнение «Лиги Наций», плевать она хотела на этого белого колонизатора. Его удел — Европа, да и там властвовать ему не долго… Ему незачем соваться в дела Азии. В ее дела. Когда ей наконец дали слово, она демонстративно встала из-за стола: — Через несколько лет мы будем поняты миром, как им был понят Иисус из Назарета… Миссия Японии состоит в том, чтобы руководить миром духовно и интеллектуально… Япония станет колыбелью нового мессии. 24 февраля 1933 года сессия Лиги Наций вынесла резолюцию о японо-китайском конфликте, в которой при признании «особых прав и интересов» Японии в этом районе Китая захват Маньчжурии объявлялся нарушением Японией «Договора девяти держав». В ответ Япония вышла из Лиги Наций, что получило одобрение японского общественного мнения, подготовленного СМИ к осуществлению «независимой политики».

***

Италия гостил у Империи не очень долго, но достаточно быстро он догадался и о тесном сотрудничестве молодого немецкого воплощения с японкой… и о чем-то, что не могла предположить даже она сама. В тот злосчастный день они вдвоем обсуждали грядущие в 36-м году Олимпийские игры, что пройдут на территории Рейха, когда Империя почувствовала жуткую мигрень и тошноту. Она боялась слишком понравится пылкому мужчине, но выходить из роли радушной хозяйки было нельзя. Сам же Королевство был доволен и обходителен. Искренне улыбался ее тонким шуткам, благодарил, когда она подливала чай, но никаких черт не переходил, словно бы уже что-то знал. Внезапно в горле образовался вязкий и горький комок, Морико нахмурилась, что не укрылось от чужих глаз: — С вами все в порядке, signorina? Её глаза испуганно расширились, девушка закрыла рот рукой. Икнула, сдавленно шепнув: — Прошу простить… Вскочила, кинувшись к икебане у окна… На секунду растерявшийся гость смотрел на склонившуюся над вазой девушку, слушая характерные звуки. Чуть помедлил, позволив процессу наконец завершиться. Происходящее Италию если и впечатлило, то мужчина этого не показывал. Лишь в интонациях появился легкий оттенок беспокойства. — Вы не отравились? — Но не дожидаясь ответа тогда он ошарашил и саму Империю и юную служанку, прибежавшую на шум, — желудок женщины при беременности крайне чувствителен к употребляемой пище.

***

Немыслимо. Это совершенно немыслимо. Достаточно всего лишь одной слабости и вот она уже перед самым болезненным выбором. Потому что она не готова к таким координальным изменениям. Ей банально страшно: а что же будет дальше? Дети — черезвычайно большое бремя и она точно не планировала их еще ближайшие лет двадцать. Ее мир и так едва успел обрести постоянство… А с другой стороны она уже в седьмой раз перечитывала телеграмму, что передали ей в ответ на ее собственную через три дня. Решать подобный вопрос без его участия было бы низостью. «Нет тех слов, чтобы передать насколько я рад этой вести, mein Schatz. В последние дни это, пожалуй, единственное, что принесло мне радость. Поверь, что нет и дня, чтобы я не думал о тебе и мне в двойне больней теперь осознавать, что я не застану тебя во время этого бремени, не смогу помочь. Но я молю Бога, дабы с тобой все было хорошо. Надеюсь на скорую встречу в Берлине. Пусть Олимпиада станет нам первым совместным торжеством не просто как пары. Но семьи. Ich liebe dich… meine Liebe.» Пальцы бережно погладили край листка бумаги: — Watashi no jiman no washi…* Быть не просто любящими сердцами, но семьей. И он предложил это ни смотря на прошлый опыт. Конечно, она понимала, что эта спешка вызвана именно возникшими обстоятельствами, но отчего-то все равно хотелось верить, что порыв этот был искренним. В конце-концов, если все так обернулось, значит так угодно Богине. Значит… она наконец обретет то, чем втайне грезила, но не надеялась получить. Рука сама потянулась к животу. Да, это определенно будет нелегко… но она должна справится. Ведь она будет не одна.

***

В 1931 году Международный Олимпийский Комитет выбрал Берлин для проведения Летних Олимпийских игр 1936 года. Этот выбор означал возвращение Германии в мировое сообщество после изоляции, последовавшей за ее поражением в Великой войне. Веймарская Республика даже начала возводить подходящий для этого торжества стадион, однако не успела. Рейх же видел в этом отличную возможность проявить себя, показать и доказать собственное превосходство. В апреле 1933 года установка «арийцы только» была введена во все немецкие спортивные организации. «Неарийцы» — евреи или наполивину евреи и цыгане –методично исключались из спортивных организаций и обществ. Немецкая ассоциация бокса изгнала спортсмена-любителя чемпиона Эрика Силига в апреле 1933 года за то, что он был евреем. Другой еврейский спортсмен Дэниел Пренн — завоевавший широчайшее признание теннисист — был удален из немецкой команды «Дэвис Кап». Гретель Бергманн, прыгунья в высоту международного класса, была выведена из немецкого клуба в 1933 году и из немецкой олимпийской сборной в 1936. Проблема была в том, что эти меры лишь усилили скептицизм остальных: Штаты даже предлагал бойкотировать игры, поэтому Рейх, скрипя зубами, согласился на предложение канцлера чуть сбавить обороты. Подождать всего 2 недели… Большинство туристов не подозревали ни о временно убранных нацистами антиеврейских знаках, ни о полицейской облаве на цыган, санкционированной министром внутренних дел Германии. 16 июля 1936 года около 800 цыган — жителей Берлина и его окрестностей — было арестовано и находилось под наблюдением полиции в специальном лагере Марцан под Берлином. Кроме того власти позаботились о том, чтобы иностранные гости не узнали о наказаниях, предписанных немецкими антигомосексуальными законами. Именно Рейх ввел традицию «марша символов» на Олимпиадах. Еще на собрании Лиги Наций он предложил другим воплощениям возглавлять марши своих спортсменов на открытиях. И идея многим пришлась по душе. 1 августа 1936 года Гитлер объявил ХI Олимпийские игры открытыми. Аудитория, в основном состоявшая из немцев, была извещена о прибытии канцлера звуками фанфар, которыми дирижировал известный композитор Рихард Штраус. На стадион маршем вошли сотни атлетов, несущих регалии, возвещающие об открытии игр — команда за командой в алфавитном порядке. Впервые, в соответствии с новым олимпийским ритуалом, на стадион прибыл одинокий бегун с факелом, передавшимся эстафетой с места проведения Игр в древности — из греческого городка Олимпия. В Берлинской Олимпиаде принимали участие сорок девять спортивных команд со всего мира — больше, чем в каждой из предыдущих Олимпиад. Рейх выставил самую многочисленную команду — 348 атлетов. Команда Соединенных Штатов была второй по численности — 312 членов. Рейх сам не знает, каких усилий ему стоило не поморщиться от присутствия на своей земле как самого США, так и его спортсменов негров. Так же он не скажет, как ему не хватало рядом в этот знаменательный день присутствия друга — комитет отказался пускать советских спортсменов на Игры. Сейчас он стоял рядом со своими атлетами и размышлял о том, что же попросит в выйграном у него споре — экономика росла семимильными шагами, а мировое признание он получил уже сейчас — раньше, чем сам СССР. На ум сразу приходили какие-нибудь особые уступки при закупки нефти… — Японская Империя! — объявил диктор и немца словно выбросило из раздумий. Она шла впереди, возглавляя марш своих спортсменов, по правую руку держа знаменитого Тэцуо Хамуро — самого известного из японских пловцов. Пигмент флага сделал лицо женщины бледным, даже белым, дав также проступить на лице красному кругу. Раскосые некогда карие глаза сейчас имели цвет больше к сероватым — они метались от человека к человеку, пока, наконец, не уцепились за его взгляд. На секунду словно замерло само время, а сердце предательски ухнуло куда-то вниз — они мысленно подсчитывали, сколько не виделись. Ich habe dich vermisst** Он произнес это одними губами, и она заметила это, едва заметно улыбнувшись. Я тоже, мой гордый орел.

***

Охрана не задавала лишних вопросов, когда он наконец позволил себе уединиться в отеле. По понятным причинам, они не могли бы встретится в его доме — был велик риск раскрытия. С глубоким вздохом Рейх пригубил вина. Терпкий вкус лёгким теплом осел в грудной клетке. Взгляд лениво скользил по просторной спальне. Отставив лёгкий бокал на столик, стоящий подле кресла, немец упёрся локтем в подлокотник, устраивая подбородок на раскрытую ладонь. Уже давно стемнело. Поздний вечер принёс хоть толику прохлады после душной жары летнего дня. Она стояла на балконе номера, рассматривая постепенно засыпающий город. Идеально ровная осанка, заправленные в тугую прическу каштановые волосы, привычная глазу военная форма. Ее образ, что не смеет оспорить никто… Никто кроме него. Фридрих не сдержал улыбки. Одернув полы льняной рубашки, мужчина с глухим стуком поставил бокал на столик. Перед глазами немного плыло от усталости и выпитого. Всё-таки организация олимпийского торжества была крайне утомительной. Лёгким шагом направился на балкон. Империя не отреагировала на шаги позади, лишь усмехнувшись своим мыслям. Тогда Рейх тихо подошёл сзади, оставляя мягкий поцелуй между лопаток и устраивая обе руки на перилах по бокам от талии японки. Морико вздрогнула и напряглась, от чего на руках и спине под алебастровой кожей натянулись жилы. — Не боишься, что нас заметят с улиц? На это немец только беззвучно усмехнулся, проводя по тому же месту кончиком носа и с удовольствием отмечая, что Империя чуть выгнулась, передёргивая плечами. — На улице темно. Да и если заметят — плевать. Я так скучал, meine Liebe, — он отнял одну руку от перила, невесомо оглаживая чужой торс, проникая под грубую ткань кителя, скользя по очертаниям мышц. Прохладная кожа ощущалась бархатом под пальцами. Однако Империя явно была слишком отстраненна, чтобы отвечать на умелые ласки. Над тонкими бровями залегла морщинка раздумий, а лицо в целом даже выглядело… скорбным? Рейх заметил это и слегка отстранился, повернув голову девушки за подбородок и заглядывая в молочно-карие глаза. — Что-то случилось, schatzi? Бледные губы растянулись в тонкую линию и она попыталась отвести взгляд. Однако ладонь в черной перчатке лишь настойчивее зафиксировала ее на месте. Грубость была ему свойственна когда он нервничал и подобные ситуации явно не подпадали под исключения из правил. — Я… я сожалею, что не смогла подарить тебе достойного наследника… На секунду вокруг словно пропали все звуки. Рейх замер, будто задержал дыхание, не веря в то, что услышал. Длинные тонкие пальцы машинально вцепились и в перила балкона и уже ощутимо болезненно сдавили чужое лицо. Японка не издала ни звука, хотя хватка определенно доставляла дискомфорт. Небесно-голубой вновь стал кроваво-красным. — Как это понимать?

***

— Мне жаль, госпожа… — Ясу не хватало духу смотреть на хозяйку, но она находилась на достаточном расстоянии, чтобы ощущать чувство апатии, исходящее от воплощения. Морико же не было до ее лепета дела. Она смотрела невидящим взором перед собой, мягко касаясь рукой колыбели с мирно спящими младенцами. Черный, красный, золотой. Не ее цвета, близнецы… и этот дефект. Пальцы мягко коснулись щеки одного из сыновей и тот поспешил открыть глазки, словно бы и не спал. Однако было видно, как ребенок подслеповато щурился, словно новорожденный котенок. Пронзительные голубые глаза были заметно тусклее таких же глаз его брата, поэтому догадаться о недуге ребенка было не трудно. Японская Империя сжала губы в тонкую линию, пытаясь подавить нахлынувшие эмоции. В конце-концов в этом нет ее вины, это все нелепая случайность… Так ведь? Младенец тоже ощутил настроение матери и начал горько плакать. Ясу уже было собиралась бежать к нему и успокоить, но Империя жестом остановила ее. Внимательные карие глаза всматривались в заплаканное детское личико, но она сама ничего не делала. А она и не очень представляла, что делать. Никогда в своей жизни та не имела дел с детьми, даже в эти два месяца. Преданный узкий круг лиц выхаживал и новорожденных и едва не умершую при родах мать. Ей было так плохо, что она их не то что не видела — даже имен у них пока не было. Сейчас же она опять осознала, насколько была не готова к этому шагу. Из больших голубых глаз градом катились слёзы, милое личико раскраснелось как редька. Морико невольно поймала себя на мысли, что в ее детях от нее ничего не было. Вообще. Цвет волос, глаз, форма лица и разрез глаз — все чужое. Но это не играло на ее гордости, а скорее воспринималось как крайне занимательный феномен. Служанка, все же не вынеся вопли несчастного ребенка, взяла того на руки, что-то тихо нашептывая на японском, пытаясь успокоить. Империя нахмурилась, наблюдая за этим. Подойдя, покашляв протянула руки: — Позволишь? Ясу невольно замерла, даже ребенок стал потише плакать, хоть так же горько. Девушка неуверенно передала в широкие руки чужое чадо. Империя же в душе дрожала и плакала не хуже сына, очень страшно было держать. Хоть малой заметно прибавил в весе, да и ручки-ножки уже были покрепче, всё равно для нее он казался самым маленьким и слабым существом в мире. Малыш вновь начал набирать силы в голосе, даже его братик начал подавать первые признаки пробуждения. — Shhhh… Still, Schatz, hör auf… Kein Grund zu weinen, ich bin hier, neben dir, niemand wird dich berühren… (Тише, милый, перестань. Не надо плакать, я здесь, рядом, никто тебя не тронет…) И хоть японка явно не блистала совершенным немецким произношением, ее потуги пришлись малому по вкусу. Он успокоился, двинул к ней ручки, чем вызвал у матери сдержанную улыбку. Если дети являются полными продолжателями немецкой культуры, то и тянуться они будут именно к ней во всем: от языка до цветовой палитры. Такова воплощенческая природа и потому даже воплощения, решившиеся завести совместных детей, чаще всего воспитывают их врознь. Ей сразу вспомнились слова Италии: «Культуры родителей не должны смешиваться — это может плохо кончится для ребенка уже после возвышения». Тем временем второй ребенок окончательно проснулся и тоже захныкал, требуя к себе не меньшего внимания. Служанка так же взяла младенца на руки, но на этот раз просто покачивала его, даже не пытаясь говорить, пока Империя, по прежнему держа близнеца на руках, успокаивающе шептала бессмыслицу на немецком. Заинтересованное молчание второго сына окончательно укрепили ее в своих догадках. — Госпожа? Морико осторожно положила детей обратно в колыбель и слегка повернула голову в сторону девушки. — Что? — Вы… вы так и не дали им имен, госпожа…

***

Рейх едва слышно рыкнул, но японка не смогла до конца распознать исходившую от этого эмоцию. Благодарно выдохнула, когда хватка на лице ослабла. — Где они? — В безопастности, — расплывчато сообщила она, свекнув глазами с некой обидой — она уж точно не просто прислуга, чтобы сметь с ней так обращаться. Только Фридрих явно не уловил чужого возмущения, вновь хватая Морико, но на этот раз за плечи, сдавливая их чуть ли не до хруста. — Где они?! Эмоции уже били через край, он прекрасно помнил, как в одночасье было разрушено все о чем он грезил. Он уже однажды терял родного ребенка и даже малейший шанс на повторения этого сценария приводил его в панику, граничащую с помешательством. К горлу прикоснулся холодный металл. Красные глаза с негодованием устремили свой взор на чужую руку с тонким лезвием. — Я не давала согласия на столь пренебрежительное отношение, — шепот Империи был свистящим, словно шелест ветра, — отпусти. Он неуверенно отступил и она почувствовала почти физически боль от чувства вины. Фридрих в это мгновение словно бы снова стал тем самым маленьким мальчиком, лишенном любых проявлений любви. Только принципы не давали ей сейчас отбросить оружие и кинуться в чужие объятия. Она слишком горда… как и он… и это отнюдь не делало их жизни проще. Конечно, они замяли этот случай. Морико не хотела, да и не могла продолжать конфликт. Не тогда, когда увидела искреннее счастье на чужом от созерцания спящих в колыбели сыновей. Ни тем более в тот момент, когда осознала, что более она никогда их не увидет. У них больше нет и не будет матери. Воплощения не должны привязываться к своему «неглавенствующему» родителю. И именно после этого они перешли к чуть менее насущному — Олимпийским Играм.

***

Страна праздновала победу на ХI Олимпиаде. Немецкие спортсмены завоевали наибольшее количество медалей, немецкое гостеприимство и организация получили признание гостей. Многие газетные сообщения вторили репортажу «Нью Йорк Таймс», отмечавшему, что Игры «вернули Германию в лоно наций» и даже сделали ее «опять более человечной». Некоторые выразили надежду, что эта мирная перемена сможет продлиться. Только несколько журналистов, таких как Уильям Ширер, понимали, что берлинский блеск был просто фасадом, прятавшим нечто гораздо более жуткое, чем милитаризм Второй немецкой империи. Как только с отчетами об Играх было покончено, Гитлер активно продолжил претворение в жизнь грандиозных планов немецкой экспансии. Преследование евреев возобновилось. Через два дня после окончания Олимпиады начальник Олимпийской деревни Вольфганг Фюрстнер покончил собой, узнав, что уволен из армии в запас из-за его еврейского происхождения.

***

— Адлер, что я говорил про бег по коридорам? Годовалый ребенок пристыженно смотрел на родителя, но при этом оба понимали, что тот абсолютно не раскаивался в своем проступке. Мужчина тяжело вздохнул и назидательно погрозил пальцем. — Еще раз увижу — останешься без десерта завтра на обеде, ты понял? — Ja, otōsan… — ребенок энергично закивал, а немец даже бровью не повел на чередование немецкого с японским. Рано или поздно немецкий вытеснит чужую речь полностью — это только вопрос времени. Еще раз одарив мальчика пронзительным взглядом, Фридрих украдкой посмотрел на чуть приоткрытую дверь в детскую из-за которой выглядывала пара любопытных бледно-голубых глаз. Когда ребенок понял, что его заметили, то едва слышно вскрикнув, скрылся за дверью. На лице отца расплылась улыбка. — Ты что-то хотел, мой мальчик? Ребенок убежал не далеко и мужчина мог с особой тщательностью наблюдать за близоруким прищуром второго сына. К счастью, что это всего лишь близорукость. Странность заключалась лишь в ее столь раннем проявлении. — Mama wa itsukuruno? (Когда вернется мама?) sie ist schon lange weg… (ее долго нет…) Фридрих закусил губу и внутренне сжался. Конечно… Конечно сразу не будет ничего гладко… Он ловко поднял сына руки, вглядываясь в выразительное лицо напротив. — Ты наверное устал, Альберт… Пойдем лучше спать… — Я не хочу… хочу к маме… — Шшш… К сожалению, это единственное, что он мог сделать. Просто не давать им думать о ней. Подождать достаточно времени, чтобы затем рассказать подредактированную историю.