Сломанные судьбы

***

Немецкая армия, действуя практически идеально, менее чем за месяц смогла разгромить бельгийские, голландские, британские экспедиционные и самые боеспособные французские войска. Были захвачены Северная Франция и Фландрия. Французы были деморализованы, в то время как немцы уверовали в свою непобедимость. Окончательный разгром Франции был делом времени. 5 июня немецкие войска перегруппировались в соответствии с довоенными планами. Группа армий «В» расположилась на западе, вдоль Соммы, до Буржуа, группа армий «A» дислоцировалась от Буржуа до Мозеля, группа армий «С» находилась на востоке, доходя своим левым флангом до швейцарской границы. Им противостояли три французские группы армий: 3-я — от океанского побережья до Ремса, 4-я — от Мааса до Монменди, 2-я — за линией Мажино. В полосе от океанского побережья до Линии Мажино которые занимали 3-я и 4-я группы армий находилась «Линия Вейгана» которая укреплялась с момента прорыва немецких войск к Абвилю 20-го мая. Во французских войсках оставалось 59 потрёпанных, и плохо оснащённых дивизий, с французами остались 2 британские и 2 польские дивизии. Таким образом 136 немецким дивизиям противостояли всего 63 дивизии Союзников. После ожесточённых боёв 5–9 июня группа армий «В», прорвав оборону французской 10-й армии, вышла к Сене и повернула к побережью, прижав 10-й корпус французов и 51-ю шотландскую «горную» дивизию, до сих пор остававшиеся на материке. Эти части сдались уже 12 июня. Восточные части 3-й группы армий держалась крепче, но 8 июня они были отведены к Парижу. Танковые части группы армий «A», усиленные танками группы армий «В», прорвали позиции 4-й французской армии у Шалон-сюр-Марна и двинулись на юг, а танки Клейста форсировали Марну у Шато-Тьерри. Немецкие войска оказались в пригородах Парижа, всего в нескольких десятках километров от столицы, и 14 июня Париж был сдан без боя.

***

— Я прошу тебя, mama! Уезжай! Уезжай вместе со мной, если так будет тебе угодно, но только не оставайся здесь! Ты ведь все видела! Он убьет тебя… Широкоплечий блондин крепко держал руки Энжелы в своих ладонях, заглядывая в ее глаза боязливо, взволнованно и с отчаянием. Женщина мягко улыбнулась, легонько прижимаясь к широкой груди сына на прощание. — Mon doux ange*, я не могу, — ее голос звучал глухо, но твердо, — я не брошу своих людей. Нельзя нам, сынок, убегать. Мы остаемся до конца, ибо мы — надежда людская. За окном уже стройным маршем шла воодушевленная армия распевая немецкий гимн. Франция боязливо поежилась, но не позволила себе впасть в отчаяние. Не сейчас. Самое главное — люди. Она знала, что слишком важна для Рейха, он не убьет ее. Блестящие от подступающих слез глаза обратили свой взор на хмурого Канаду, что наблюдал за своеобразным немецким парадом на улице. — Лукас… — парень повернулся на голос матери, — тебе нужно идти… прошу… Тебе нужно идти. Передай папе «привет».

***

— Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен… — бескровные губы шептали молитву, пока страждущий старался не слышать чужих криков, раздававшихся дальше в темноте коридора. Ладони Валентино дрожали, четки давно выпали из рук. Сын КИ с ужасом и дрожью вспоминал затравленный взгляд отца, вернувшегося с очередного военного похода пару дней назад. 10 июня лидер Королевства Бенито Муссолини, поняв, что поражение Франции неизбежно, объявил ей войну. Итальянская группа армий Вест принца Умберто Савойского, насчитывавшая 323 тысячи человек, объединённых в 22 дивизии, имевшая 3 тысячи орудий и миномётов, начала наступление. В резерве находилась 7-я армия и танковые части. Противостоявшая им альпийская армия генерала Ольдри имела 175 тысяч человек, но зато занимала очень выгодные позиции. Атаки итальянцев были отражены, лишь на юге они смогли незначительно продвинуться вглубь. 21 июня, в день подписания капитуляции, наступавшие тремя колоннами уже 32 итальянских дивизии были остановлены. Франция была с характером и откровенно насмехалась над всей этой ситуацией, считая, что итальянцы ей не соперники. Что среди всех троих в «Оси» главенствующую роль занимает именно Рейх. Да что уж, даже сам немец считал итальянскую компанию во Франции не более чем «победным конфузом». Пускай так и было, только вот никто не отменял излишней эмоциональности Королевства. Отец ненавидел то, как кто-то напоминал о его месте. А еще больше не терпел указы на собственные ошибки. Гордыня затмевает разум. Боже… да прости ты неразумного раба своего… Эхо человеческого вопля вновь прокатилось по всему коридору, заставляя Валентино сильнее вжимать голову в плечи и четче произносить слова. Его не должно быть здесь. Отец сказал ждать в своих комнатах, а мать и вовсе предлагала сослать в Ватикан, подальше от всей грязи. Но младший итальянец настоял на том, что останется с отцом. Он не хотел быть обузой, прятаться за спиной в час нужды, однако в тоже время совесть попросту не позволяла ему соглашаться с теми зверствами, что приходилось совершать Королевству и его лидеру. Он не может ничего изменить… но душа рвется в клочья сделать хоть что-то. Когда чужие крики прекращаются, а отец поднимается из подвалов, Валентино осторожно заглядывает в камеру. Зрелище не самое приятное: некогда белоснежные локоны вечно юной и прекрасной леди спутаны в колтуны и пропитаны кровью, изодранное платье и поломанные руки. Она едва ли соображала что возле нее вновь кто-то есть, уставившись куда-то в стену и тихо завывая от боли. По спине Валентино прошел холодок. Как… как его отец мог сотворить такое с безоружной женщиной? Неужели в нем нет совсем никакой совести? Когда он поднес к ее губам флягу с водой, она машинально сделала пару глотков, лишь затем судорожно закашлявшись и обратив на младшего итальянца внимание. Глаза испуганно расширились, она попыталась отползти, судорожно всхлипывая что-то нечленораздельное. — Signora, успокойтесь per favore, я не причиню вам вреда! Взаимопонимание достичь сразу не удалось. Но Валентино пытался. Долго и настойчиво. «Фамильная упертость» — вспомнил он слова матери. Женщина даже успела протестующе замычать, но парень не обратил на это внимание. Он быстро, ловко, выудил откуда-то пинцет, обхватил ее руку и всего одним точным, резким движением выдрал осколок раздробленной кости. Франция громко вскрикнула, но мгновенно замолчала, потому что разодранная глотка тоже мгновенно отозвалась невыносимой болью. Она отчаянно дёрнулась, вырвалась из держащих ее пальцев и завалилась на пол, обхватывая пострадавшую конечность. Лежать было больно, кричать было больно, стонать тоже было больно. Да сколько можно?! Хватит! Хватит! Франция отчаянно и обессиленно захныкала, кровь просто начала медленно стекать с его губ и капать вниз. — Тише-тише, signora, — Валентино легонько приобнял женщину за плечи, давая опору. Итальянец подождал ещё несколько секунд, давая ей время, чтобы отдышаться. Затем он не насильно, но настойчиво, обхватил француженку руками, довольно мягко потянул ее наверх и заставил ее сесть обратно. Энжела подняла на него полные боли, чуть влажные глаза, пока он как зачарованный глядел в них. — Я не в силах вызвалить вас и пойти против воли caro padre… однако я постараюсь сделать все возможное, чтобы облегчить вам жизнь.

***

Рейх выбивал ему зубы долго, мучительно и просто неописуемо болезненно. Он никуда не спешил, нарочно медленно прицеливался, словно бы играя в кошки-мышки, а затем, когда поляк сам переставал судорожно дёргаться и вырываться, резко бил. Немец явно не жалел мощи мышц, и буквально после каждого удара Польша мешком сваливался на пол, даже несмотря на то, что его голову всегда поддерживала в вертикальном положении чужая ладонь. Затем Третий насильно заставлял его возвращаться в исходное сидячее положение. Рейх делал всё целенаправленно и методично. Каждый зуб он выбивал по одному, чем ещё сильнее растягивал и без того затянувшуюся пытку. Немец не давал ему подавиться или захлебнуться, позволяя выплёвывать кровь и уже выбитые кости. Когда же бывшее польское воплощение уже не мог делать даже этого самостоятельно, Рейх принялся вытряхивать, а затем и собственноручно выдёргивать из его приоткрытых губ выпадающие осколки. Это было просто адски больно. Польша не выдержал где-то на шестом или седьмом зубе: он начал кричать. Громко, надрывно и жутко-хрипло — и без того повреждённые связки очень быстро отказались работать и сорвались окончательно. На самом деле, наверное, весь процесс занял не так уж и много времени, просто поляк потерял ему счёт. Каждая вспышка новой агонии длилась для него просто неописуемо долго, а те короткие минутные перерывы, которые нацист ему давал для парочки судорожных вздохов, наоборот казались всего лишь жалкими мгновениями. Число выпавших из пасти осколков на полу всё росло, а немец и не думал останавливаться. Понимание того, что из общего количества зубов в тридцать два экземпляра не прошло ещё и половины… Оно было просто невыносимым. Полностью связь с окружающим миром Польша потерял зубе на десятом, он просто обмяк безвольной куклой и больше не сопротивлялся. Чтобы заставить его находиться хоть в каком-то более или менее вертикальном положении, Рейх опять подвесил его на цепи. Относительно не высоко — поляк мог сидеть на полу. Это было сделано только для того, чтобы он ненароком не захлебнулся собственной кровью. Когда Польша очнулся, он всё ещё ничего не понимал от адской агонии в голове и глотке. Он подсознательно ждал очередного удара, и чем больше минут… или секунд… мужчина не мог правильно оценить ход времени, но чем больше его проходило, тем всё более невыносимее ему становилось. «Хватит, хватит, остановись!» — уже по-настоящему умолял поляк про себя. Пару раз он снова проваливался в пучину забвения, но отключиться полностью и до беспамятства у него никак не получалось. Поляк каждый раз вздрагивал, отчаянно мотал головой и никак не мог понять, почему, ну почему, какого хрена, немец ТАК медлит с очередным ударом? В конце концов, поляк не выдержал неизвестности, с неимоверным трудом заставил себя приоткрыть слипшиеся от уже подсохшей влаги глаза и осмотрелся. Третьего в комнате не было. Его кресло было отодвинуто в самый дальний угол комнаты, а тот стилет и набор непонятных колб в которые тот набирал кровь, исчезли вовсе. Рейх ушёл. Он ушёл. Всё, пытка закончилась. По крайней мере, на сегодня. Осознание этого факта ненадолго принесло поляку чувство облегчения и какой-то немного истеричной радости — на мгновение забывшись, он даже попытался улыбнуться. Яркая вспышка боли перед глазами смогла его отрезвить. Сначала Польское Государство попытался застонать, но стоило лишь чуть-чуть напрячь мышцы горла, как ему в голову вонзилась ещё одна вспышка. Порванная, разодранная и сорванная глотка болела даже сильнее, чем избитая в мясо челюсть. Поляк отчаянно дёрнулся в своих цепях. Только лишь сейчас он сообразил, что буквально висит в воздухе, слегка наклонившись вперёд. Рейх не стал его развязывать, оставив в таком же положении, в котором он и был — словно бы обнимающим самого себя. На самом деле, именно этот способ сковывания движений считался одним из самых гуманных, но заволоченное болью сознание не смогло в полной мере этого оценить. Тогда Польша просто смирился со своим положением и попытался расслабиться. Любое лишнее движение отзывалось очередной вспышкой боли, поэтому, чтобы хотя бы просто уменьшить неприятное ощущение, поляк безвольно обмяк. Это и вправду принесло некое облегчение. Теперь нужно только время на регенерацию. Пока сквозь шум в ушах не донеслось сдавленного вскрика. Рядом кто-то был. Звук был довольно тихим, приглушённым, он раздался откуда-то из глубины коридора, но в звенящей тишине показался просто оглушающе громким. Словно выстрел. Поляк испуганно вздрогнул, но всё равно поднял на дверной проём комнаты взгляд, полный муки, отчаяния и… надежды. Два абсолютно противоположных чувства мгновенно взвились в его голове. С одной стороны, факт возвращения немца просто неописуемо сильно пугал его: опять пытка, опять издёвка, опять боль, опять, опять, опять! С другой же стороны… Рейх уже закончил с ним, да? Он же ушёл, он же унёс свои инструменты! Что ему ещё сегодня надо? Он же говорил, что будет использовать его только как «донора», а не как куклу для битья… Для сопротивления у поляка уже банально не было сил, может, если он не будет излишне сильно вырываться, Третий действительно, как и говорил, не будет причинять ему ещё больше боли? Он же… он же не любит врать… если он что-то сказал, то он всегда выполнял свою часть договора… Никогда не нарушает его первым… Т-так ведь, д-да? Так ведь? Только вот на пороге комнаты стоял не Рейх. Польша пораженно распахнул глаза, немигающе глядя на маленькое хрупкое тельце и испуганные глаза в крупной оправе очков. Ребенок? Откуда тут ребенок? Мальчишка дрожал как осиновый лист, было видно, что ему страшно не меньше, чем поляку. Животный ужас, который юный разум не сможет объяснить ни ему, ни себе. И в тоже самое время он не убегал, не кричал и старался не плакать. Что-то удерживало мужество в этом беззащитном создании. — Вы П-п-польша? Поляк какое-то время молчал, раздумывая, а стоит ли говорить? В конце концов ему хватает рассудка понять, что перед ним маленькое воплощение. Значит этот пацан — сын Рейха. Зачем он здесь? Неуверенно кивает. Тогда в глазах мальчика мелькает что-то странное: злое и отчаянное. — Папа пьет вашу кровь. И стал меняться…

***

Германский Рейх лениво окинул взглядом собственное отражение в стекле, чисто рефлекторно поправляя сбившуюся прядь из идеально-зализанной назад причёски. Разумеется, окно машины совершенно не могло конкурировать с полноценным зеркалом, но даже оно было способно передать один простой факт: ни одна, даже самая крохотная, деталь на его лице не выдавала в нём то, что он буквально ехал на собственную казнь. Это раньше волей-неволей предательски тряслись руки, подкашивались ноги и нервно дрожали губы, когда он был вынужден в очередной раз позориться перед другими странами. Сейчас же любые глупые, неэффективные проявления лишних эмоций были насильно загнаны в самый дальний угол их сознания и крепко-накрепко заперты там. Где-то далеко, на заднем плане самых светлых темных затворок его души, Третий всё ещё смутно ощущал нервозные опасения своей слабой части, которая отчаянно не хотела ввязываться в настолько большой риск. Что это приведет его к чему-то, чего он точно не хочет. Впрочем, это раздражающее покалывание легко затыкалось, стоило лишь твердой руке канцлера лечь ему на плечо, а хриплому дыханию коснуться уха: — Что ты хочешь больше: выиграть или не проиграть? «Не проиграть!» — дружным хором ответят все, включая Рейха. Пожалуй, сейчас уже невозможно выяснить, кто конкретно придумал это первым. Вряд ли это был Великобритания, хотя отрицать его колоссальный вклад в распространении данного принципа на политику буквально всего мира глупо. Скорее всего, данная концепция периодически образовывалась сама собой, просто англичанин был последним, кто действительно умудрился вдолбить столь простую мысль в подкорку сознания других стран. Это был достаточно выгодный вариант для всех участников конфликта. Когда никто и не выигрывает, и не проигрывает, то подавляющему большинству никогда не бывает настолько сильно обидно. Конечно, определённый разрыв всё равно оставался: пусть никто и не «выигрывал» полноценно, но кто-то «не проигрывал» гораздо больше и заметнее, чем остальные. Все сидели ровно, но кто-то всё равно получался выше по росту или занимал больше места. Рейх едва заметно скривил губы в тихом скрежете острых зубов. Его это не устраивало. Он хотел выиграть. Он хотел стать полноценным победителем. Ведь только победитель может диктовать свои условия, только победитель по-настоящему руководить игрой, только победитель способен требовать себе всё, что он захочет, только он имеет право быть… — Счасливым… — Что? Красные глаза встретили непонимание в карих глазах канцлера. Нет. Фюрера. Его фюрера. — Я хочу быть счастливым. Адольф едва заметно усмехнулся, сжав плечо воплощение плотнее: — А твой народ счастлив только благодаря тем жертвам, что идут на его благо. — Я знаю. — Ты должен объявить об этом. О начале операции. — Я знаю. — Ты никогда и не был его другом. Вы слишком разные. Он говорил и говорил, но Рейх уже не слушал. Вновь посмотрел в окно на все приближающуюся погранзаставу. На бескрайние поля и луга, что идут дальше этой границы. Он знает, что Алексей знает о планах. Алексей знает, когда должен быть нанесен удар. И в тоже самое время он доверяет ему. Алексей доверяет Фридриху… будто так и не осознав, что никакого Фридриха больше нет. Что он умер в тот самый момент, когда впервые встретился с этим человеком. Фридрих пленен собственным разумом. Немец еще раз смотрит на восходящее солнце. Пока смотрит туда, люди еще мирно спят. Для миллионов людей суббота 21 июня не была каким-то примечательным днем. Следующие сутки обещали гражданам отдых в их заслуженный выходной. Никто не догадывался о том, что каждый до конца жизни будет во всех деталях помнить что он делал, о чем говорил или даже думал…

в последний предвоенный день