Сказание о златокрылой птице

      В шатре было стыло. Сквозняк тянул из-под хлопающей на ветру ткани, наскоро прихваченной по периметру гео колышками, огонь в очаге низко стелился по земле, выплевывая искры, а еле слышный треск головешек звучал в сонной тишине лазарета оглушительным набатом.       Как бы Алатус ни пытался отрешиться от этих фоновых шумов и сливающихся в какофонию голосов, шепотков, стонов раненых людей в лагере, эти звуки царапали и впивались в его измученный разум, словно цепкие паучьи когти. Временами Алатусу казалось, что чужие сны сплетаются в тяжелый полог, который буквально душит его.       — Попробуй хотя бы немного поспать, — плеча Алатуса коснулись пальцы Мену. Гео якша сидел на краю телеги, на которой вытянулся Босациус. Сейчас только Меногиас мог удержать на месте своего друга и командира,       Алатус с сомнением взглянул на старшего якшу.       — Кто бы говорил.       Из побывавших в тяжелой битве якш Меногиас пока что был единственным, кто пока что сдерживал миазмы, которые источали все, кроме Бонанас, остававшейся в арьергарде.       — Мену нужно о ком-то заботиться, — тихо проговорил Босациус, не открывая глаз. — Терпения ему не занимать. Долго ему пришлось приручать меня…       Мену сердито пихнул локтем его в бедро.       — Ну еще бы, напал на Хранительницу Облаков и Гань Юй, стесал верхушку утеса своей тушей и посмел разинуть пасть на самого Моракса, — пробурчал он. — У Господина талант привечать тех, кто пытается его убить.       — Потому что из них получаются самые верные последователи, — Босациус с кряхтением поерзал, пытаясь устроиться поудобней. — Иной бы выбил хищной твари клыки и переломал все кости, но вместо этого дал кров и цель в жизни. О человечьем обличье мы тогда и не думали.       — Как и о об одежде. До сих пор не могу заставить его одеться как положено в цивилизованном обществе.       Босациус только слабо хмыкнул.       — Вон, Алатус меня понимает: тоже всю жизнь в птичьем теле проводил, что ему эти тряпки.       — В человеческом обличье мы носили одежду, мы же не звери… — возразил Алатус, но его последующие слова потонули в судорожном кашле-похрюкивании — Меногиас поперхнулся от смеха, зажав рот ладонью, чтобы не перебудить всех вокруг. Но сдавленный смех уже спустя оборвался сиплым кашлем, и по лицу гео якши разлилась мертвенная бледность, сквозь кожу резко проступила черная паутина сосудов.       — Тш-ш-ш… — почувствовав неладное, Босациус с трудом приподнялся на локте и свободной верхней рукой придержал начавшего заваливаться набок друга. Кажется, даже Меногиас уже достиг своего предела и лишь беззвучно сотрясался не то в кашле, не то в спазмах, согнувшись словно от нестерпимой боли внутри.       Алатус посмотрел на ряды раненых якш и почти сразу почувствовал, как их сны наполнились тревогой и едким запахом страха. Едва заметная глазу черная дымка стелилась по земле, словно густой туман в низине, вспыхивая дымными просверками на телах лежавших и на нем самом.       — Я могу попробовать… Провести ритуал очищения, — помедлив, проговорил юноша.       — Нет, парень. Слишком много негативной энергии. Сам захлебнешься и другим не поможешь, — нахмурился Босациус, все так же придерживая Мену. Гео якша, вроде, сумел задавить приступ и теперь лишь беззвучно подрагивал не то в беззвучном кашле, не то в конвульсиях, сидя с закрытыми глазами. Его лицо все еще покрывал пульсирующий паутинчатый рисунок, а блекло-желтый камень в квадратной оправе, подобием пряжки скреплявший его плащ, еле тлел в глубине.       — Немного отлежимся и будем как новенькие, — с трудом откинувшись на спину, тихо проговорил Летучий Змей.       Алатус с сомнением обвел взглядом ряды лежавших на земле обмотанных бинтами, израненных и обессилевших якш. И это только здесь, в лазарете. Сколько сегодня пострадало и погибло в этой мясорубке с вишапами — даже подумать было страшно. На полное восстановление уйдет прилично времени, и это только для пробужденных, вроде них, из-за улучшенной регенерации. Первасесу и ему подобным для того, чтобы заживить переломы и рваные раны, потребуется еще больше.       Низко стелившееся по земле пламя в очаге выбросило сноп искр, резко взвившись на целый фут вверх, и снова опало. Несколько минут было тихо, потом сумрак в палатке озарила новая вспышка, взметнувшаяся к куполу, словно гейзер. Алатус даже инстинктивно зажмурился, отвернув голову от резанувшего по глазам света. В сонной тишине послышались обеспокоенные шепотки, лежащие раненые завозились, стали приподниматься на своих местах.       Алатус с трудом выпрямился, до шума в голове вслушиваясь в окружающие звуки. По-прежнему шелестел об ткань палатки осенний дождь, медленно просачивались сквозь швы отдельные капли, но звуки дыхания становились все более учащенными, как и стук множества сердец.       Что-то происходило.       — Ребята… — послышался еле слышный голос Бонанас.       Пламя костра с ревом взметнулось к куполу, заставив лежавших кругом якш шарахнуться в разные стороны, а гул испуганных голосов разносился кругом, словно шум лесного пожара. Кто мог стоять на ногах поспешно перебирались подальше от дальней стены палатки, которая на глазах начала темнеть по нижнему краю.       Ноги не держали, поэтому на четвереньках, перебираясь через тяжелых лежачих, Алатус подобрался к Бонанас, сидевшей рядом с лежаком, на котором скорчилась Индариас. Тканевый компресс на ее лбу, без сомнений еще недавно мокрый стараниями Витого Моллюска, дымился и тлел по краям. Огнекрыса лежала бледная, по ее телу змеился все тот же черный узор из вен и сосудов. Осунувшееся личико девушки покрывали крупные капли испарины, мокрыми дорожками расчертившими ее шею и грудь в расстегнутом корсаже платья, которое Бонанас явно пыталась ослабить. Но испарина тут же испарялась в волнах жара, накатывающих словно из глубины ее тела, подсвечивая заревом тонкую кожу.       — Что с ней? — тихо спросил Алатус, напряженно вглядываясь в мечущуюся в горячке девушку.       — Миазмы… У нее и раньше случались приступы, но настолько сильные — ни разу, — тихо проговорила Бонанас, отрывая от одеяла очередной лоскут и обильно смачивая ее в холодной воде.       Якши вокруг испуганно переговаривались и пытались отползти подальше. Уже Босациус приподнялся на локте на своем месте. Меногиас, видимо, пребывал в глубокой отключке.       — Что за демонщина тут творится? Вы что тут спалили? — послышался осипший спросонья голос Первасеса. Перебираясь через отползающих якш, к ним устремился Воробей. Увидев пузырящуюся стенку палатки, дрожащую в лихорадке Огнекрысу, Первасес запнулся и инстинктивно выставил перед собой руки — жаром пахнуло так, что перехватило дыхание.       — Ее надо вынести отсюда, иначе Инда спалит весь лазарет, — выдохнул Первасес.       — Я пыталась… — Бонанас прижала к груди покрытые ожогами и волдырями когтистые руки.       — Давай я попробую, — Алатус оттеснил плечом Первасеса и опустился на колени рядом с мечущейся по подстилке из одеял Огнекрысой.       — Алатус, ты еле на ногах стоишь, куда… — беспомощно вякнул Бронзовый Воробей, но только ругнулся, принявшись оттаскивать из этого угла лежачих раненых. Другим помогала перебраться в другой конец палатки Бонанас.       — Ты была рядом, когда Инду накрыло в первый раз, — ее за плечо хватанули фиолетовые пальцы Босациуса, свесившегося с телеги. — Как вам удалось справиться тогда?       Гидро якша бросила на него растерянный взгляд и до боли закусила губу.       — Я попробовала успокоить ее… Как в детстве. Нас учили пастушьей песне, чтобы усмирять хищников и мимиков… — сдавленно проговорила Бонанас.       — Так давай же! У тебя же вышло в тот раз! — зашипел Летучий Змей, попытавшись подтолкнуть ее.       — Тут нет воды… — якша испуганно обернулась на Инду и Алатуса.       Тот опустился рядом с ней и попытался просунуть руку под ее плечи, чтобы приподнять, но не смог. Замша перчаток дымилась, кожа предплечья под расписным шелком саднила от боли, покрываясь волдырями, но Инду он не выпустил. Кое-как стащив с шеи ожерелье с кинжалом, Алатус забормотал очищающую мантру. Перекрутив клинок, он вогнал его в утоптанную землю. Барьер чертить было некогда, поэтому Алатус просто выплеснул элементальную энергию, растекшуюся освежающей прохладой анемо потоков по тому свободному пятачку, образовавшемуся вокруг них.       Тело тут же прошила боль, перекрывая обжигающий жар, источаемый телом Индариас. Алатус скривился, но лишь крепче прижал к себе Огнекрысу. Почувствовав чужое прикосновение, девушка сдавленно застонала, впиваясь пальцами в придерживающую ее за талию руку, оставляя подпалины на задубевшей от крови и грязи замше.       Стиснув от боли зубы, Алатус прижимал к себе подрагивающее в ознобе тело Огнекрысы, прижавшись щекой к ее тлеющим волосам, и старался поддерживать слабый элементальный кокон из анемо энергии, приостановившей потоки растекающегося жара. О собственной боли он старался не думать. Ожоги… Всего лишь ожоги. Заживут. Сейчас они казались ничем по сравнению с теми страданиями, что испытывала Огнекрыса, сама сгоравшая в собственном пламени, не находившем выхода из ее ослабленного миазмами тела.       Видя, что уже на самом Алатусе дымится одежда, а на его лице и теле начинают проступать алые пятна, Бонанас в отчаянье стиснула кулаки и принялась вполголоса тихо напевать, но ее нежный голос и странные горловые напевы тонули в окружающем шуме испуганных голосов. Беспомощно оглянувшись на пытающегося сползти с телеги Босациуса, на придерживающего Огнекрысу Алатуса, Бонанас глубоко вздохнула и двинулась к выходу из палатки. Не рассчитав силы, она рванула полог в сторону, с хрустом вспарывая плотную ткань, и частично отрывая его.       В палатку пахнуло ночным холодным ветром, напоенным влагой и задувающим внутрь отдельные дождевые капли.       Выйдя под дождь, Витой Моллюск сцепила перед собой когтистые руки, прижав их к груди, и запела. Казалось, шум дождя и ветра должны были заглушить ее тихий голос, но вместо этого переливы ее песни — тягучей и гортанной, казалось, заполнили все пространство вокруг, сливаясь с шорохом дождевых капель и журчанием ручьев среди камней, проникая во сны смертных, якш и адептов, даря успокоение и умиротворение духу, резонируя с водами океана, с текущей в венах всех живых кровью, притупляя физическую и душевную боль.       Пастушья песенка морских якш, призванная усмирять разгневанных глубоководных хищников, лилась и лилась, словно дождевые потоки, собирающиеся в полноводные реки, гремящими водопадами обрушивающиеся с горных вершин в глубокие ущелья и устремляющиеся к отмелям Тростниковых остров, соединяясь с пенным прибоем океана.       В разодранной палатке лазарета остро запахло морем.       Дыхание Индариас как будто стало ровнее, менее частым и поверхностным. Ее напряженное, еще несколько мгновений назад выгибавшееся в конвульсиях тело чуть расслабилось, а багровое зарево, подсветившее изнутри ее кости и алые росчерки узоров, покрывавшие кожу, чуть поблекло. Жар уходил из ее тела, окутывая их с Алатусом пеленой тумана, с которым испарялись мельчайшие частички влаги в воздухе, задумываемые ветром снаружи. Нежная прохлада обвалакивала обожженное лицо и тело, покрывая покрасневшую, кое-где взбугрившуюся волдырями кожу капельками воды. И там где эти капли касались ожогов, боль притуплялась, а сами ожоги бледнели.       — Что бы это ни было, оно работает на ней, — шепотом, словно боясь внести диссонанс в песню Бонанас, прошелестел над ухом Первасес. Он уже с несколько минут стоял наизготовке с очередными компрессами за спиной Алатуса, и его бледная физиономия заметно подрумянилась от источаемого пиро якшей жара. Из окружающих никто больше приближаться не осмеливался, по-совиному сверкая глазами из полутьмы палатки. Пламя в очаге также успокоилось и постепенно прогорало, не пытаясь гейзером взвиться на десятки футов вверх.       — Да… Малышка Бонанас полна сюрпризов, — не сдержал вздоха облегчения Босациус, наконец отцепившись от борта телеги. Его нога была в лубке по самое бедро, поэтому помочь он не смог бы и при очень большом желании.       Гримаса боли постепенно сходила с лица Индариас. Ее когтистые пальцы, конвульсивно впивавшиеся в предплечье Алатуса, все так же придерживавшего ее за талию, понемногу разжимались.       — Кажется, отпустило… — юноша перевел дыхание и шикнул на Первасеса, шлепнувшего ему травяной компресс на обожженную щеку. — Не сейчас! Кыш!       — Сам ты кыш, ты бы себя видел! — зашипел в ответ Первасес, не собираясь отступать. — Ты мне не командир, чтобы указывать, а здесь я раздаю приказы!       Со стороны телеги послышалось сдавленное покашливание, перерастающее в изо всех сил сдерживаемый тихий смех, который подхватили остальные. Напуганные якши, наблюдая за пререкающимися шепотом мальчишками, выдыхали, кто-то вновь укладывался спать, сбиваясь кучками, чтобы защититься от задуваемого в палатку лазарета ветра. Напряжение постепенно отпускало, а песня Бонанас, продолжавшая звучать в дождливой ночи, казалось, проникала в самое нутро, притупляя боль, гнев и страх.       Убедившись, что приступ Индариас закончился и бредовое беспамятство плавно перерастает в усталое забытье, Алатус осторожно переложил Инду на целое одеяло, положенное поверх свежей соломы, и принялся неуклюже сгребать обгорелые ошметки.       — Перчатки приплавились… — сдавленно сообщил Первасес, попытавшись осторожно стащить с рук Алатуса прожженные перчатки. Прижмурив один глаз с той стороны, которой касались тлеющие волосы Инды, Алатус хмуро посмотрел на юного лекаря и вздохнул.       — Оставь. Восстановится. А то сдерешь кожу с мясом — еще дольше придется регенерировать, — тихо сказал он.       — Но как же… — вид у Первасеса стал откровенно несчастный.       — Миазмы. Об этом следует беспокоиться, а не об ожогах. Если накроет меня, поверь, то, что случилось с Индой, покажется вам легким недоразумением, — кривясь от боли, на четвереньках, потому что ноги не держали, Алатус нашарил среди тряпья и соломы свое нефритовое копье и стал неуклюже пробираться к выходу.       В кои-то веки Первасес не нашел, что возразить. Но из них всех Алатус, наверное, был единственным, кто убивал адептов и иных божественных зверей и напитался темной энергией сильней других. А те, кто смог бы запечатать его и как-то остановить, сами были не в состоянии.       Бонанас все так же стояла одна под дождем на ветру. Увидев выбравшегося из палатки Алатуса, она в ужасе прижала когтистые пальцы к губам и поникла. Но он лишь ободряюще сжал ее покрытое прозрачными чешуйками плечо.       — Инда в порядке. Присмотри за ней, — попросил юноша. — Ты молодец.       — Была бы молодец — удержала бы ее, и ты бы не пострадал, — покачала головой Бонанас, поджав губы.       — Если бы Инде стало хуже, я бы перенес ее из лазарета. Но помочь ей я бы не смог. Моя мантра на нее не действует, — навалившись на копье как на посох, Алатус устало прикрыл светящиеся глаза. — Против внутренней тьмы она бесполезна.       — Госпожа тоже пыталась найти лекарство от миазмов, — помолчав несколько мгновений, проговорила Бонанас. — С помощью техник адепта ей вместе с Владыкой Песен удавалось облегчить симптомы, но это не лечение, а лишь отсрочка.       Алатус промолчал, подумав о пламени фэнхуана. Очищающее пламя Гуй Чжун буквально выжгло его изнутри, но даже оно не смогло очистить его душу от въевшейся в нее чужой боли и ярости всех его бесчисленных жертв.       — Нет никакого лекарства. Только контроль и самодисциплина. Никто, кроме нас самих, не сдержит наших внутренних демонов, — Алатус похромал дальше, помогая себе копьем. Он уже сам еле удерживал концентрацию, чтобы не начать фонить негативной энергией. А вокруг были раненые товарищи и простые смертные, после песни морской якши заметно притихшие. Выматывающий шум их кошмаров, перешептываний друг с другом, до этого многоголосым гулом отдававшийся у Алатуса в голове, подутих. Вероятно, на них подействовало так же, как и на Индариас.       Чувствуя уже откровенную дурноту, Алатус продолжал ковылять вверх по тропе. Звенящие потоки дождя, дробясь на ручейки поменьше, журчали по перепаханной земле и стекали вниз, и в какой-то момент юноша просто остановился и запрокинул голову, подставляя обожженное лицо холодным каплям. Дождь сек по ставшей болезненно-чувствительной коже, причиняя боль и одновременно принося кратковременное облегчение.       Алатус опустился на какой-то камень прямо посреди обломков телег и останков вишапов и прикрыл глаза. Позволяя потокам дождя омывать себя, он сосредоточился на дыхании и считал вдохи. Не озеро желаний, но дождь тоже несет очищение. Пусть и не смоет с него миазмы, но не даст выплеснуться на остальных. Огонь сжигает и коптит, а ветер сдирает плоть с костей.       К утру дождь постепенно прекратился, повеяло крепким морским бризом.       Глубоко вдыхая горьковатый аромат соли и водорослей, Алатус не сразу осознал, где он. Ощущение, что вот он сейчас откроет глаза и окажется в своей комнатушке на вершине храмового комплекса Гуйли, было настолько сильным, что ему малодушно хотелось продлить эту иллюзию хотя бы в своем сне. Но сквозь шум журчащей воды, прибоя об скалы и свиста ветра среди скал уже доносились отголоски просыпающегося лагеря. Разлепив глаза, Алатус болезненно поморщился на ярком утреннем свету. Занимался восход, расцветивший небо с серебристыми прожилками облаков в нежно-розовый цвет, какой бывает только в сердцевине зарождающегося цветка.       Левая щека, шея и грудь болезненно саднили и чесались. Ожидая вчерашней жгучей боли, Алатус осторожно коснулся щеки и с отвращением растер между пальцами лохмотья отслаивавшейся кожи. Ожоги заживали, отзываясь неистовым зудом, опухшие пальцы не гнулись, но бирюзовый камень на запястье с трепетавшим в глубине мотыльком сиял ярко, словно кусочек неба в квадратной оправе.       С трудом поднявшись со своего насеста, Алатус молча оглядел почерневшую, словно выжженную землю вокруг и невольно содрогнулся, представив, что это случилось бы посреди лазарета или в лагере людей. Похоже, что медитация Гуй Чжун помогла немного снять интоксикацию, но выведенная из его тела отрава осквернила землю на десятки футов кругом.       Прислушавшись к звону падающей воды, Алатус поковылял на звук.       Перебравшись через валуны, он увидел небольшой водопад — с утеса на пологие скалы, напоминающие драконью чешую, срывались серебристые струи холодной проточной воды.       Сложив копье и ожерелье с кинжалом на камень, негнущимися пальцами Алатус принялся распутывать тесьму рукава и расплетать крепления брони на плече. Перчатки не поддавались, даже когда якша потянул зубами за край. Чувствуя, как лопается кожа на руках, Алатус сморщился от боли и шагнул под водопад. Прикрыв глаза и подставляя лицо хлестким колючим струям, юноша принялся осторожно тереть подушечками пальцев обожженную щеку, сдирая слои омертвевшей кожи.       Холодная вода обжигала больней огня.       Кожа под пальцами бугрилась и сминалась, сочась сукровицей, но Алатус продолжал безжалостно тереть ожоги.       Спиной он ощутил чужой взгляд. Отводя с лица мокрые двуцветные волосы, Алатус повернулся и встретился глазами с Индариас. Бледная, осунувшаяся, словно после тяжелой болезни, она расширенными глазами смотрела на юношу, а точнее на следы ожогов на его теле. Слишком характерные следы.       — Это я сделала?..       Ее слова напоминали шорох песчинок на ветру, и, несмотря на гремящий об скалы водопад, Алатус отчетливо разобрал их. И он совершенно не знал, что ему на это ответить. Во взгляде Инды читалась обреченность, как тогда, в вырезанной паучихой деревеньке на склоне Уван.       — Да, — честно ответил Алатус. — Ты была не в себе.       — Какая разница, в себе или нет. Это снова было мое пламя… — девушка глубоко вздохнула и подошла к нему, прямо под ледяные струи водопада. Ее обнаженные плечи и грудь в вырезе платья тут же покрылись мурашками, а огненно-рыжие волосы намокли и облепили ее лицо.       — Инда… Замерзнешь… — смаргивая капли холодной воды, вздохнул Алатус.       Ее пальцы коснулись ожогов у него на груди, было видно, что девушка превозмогла желание отдернуть руку и вместо этого шагнула к Алатусу, обвив руками его шею. Прильнув к его правому плечу, она зарылась носом в мокрые волосы юноши и замерла, мелко подрагивая всем телом от холода.       — Хочу понять, каково это, — еле выговорила она.       — И будешь с простудой. Мне от этого точно лучше не станет, — ободряюще Алатус провел по ее мокрым волосам и потянул пиро якшу из-под водопада.       Инда нехотя отстранилась, мазнув пальцами по его груди.       — У тебя столько шрамов… И теперь из-за меня появятся новые… — едва сдерживая дрожь, проговорила она.       — Шрамы — это воспоминания. Не хочу ничего забыть. Даже вчерашнюю ночь, — Алатус ободряюще сжал ее плечо и принялся неуклюже натягивать безрукавку. Понаблюдав за его попытками управиться с наплечным щитком с полминуты, Инда взялась помогать ему одеваться.       — Зуб на зуб не попадает. Можешь согреть нас? — глядя на испуганно вытянувшееся личико Огнекрысы, спросил Алатус.       — После вчерашнего? Согреть? Разве что спалить… — тихо ответила она.       — Я видел, как ты сушила одежду на себе.       Индариас молчала, обкусывая побледневшую от холода нижнюю губу. Она и раньше плохо переносила холод, поэтому этот акт ныряния под ледяные струи горной реки обескуражил Алатуса. Но если Инда не переступит через себя, то больше не сможет управлять собственной силой без страха утратить контроль. Если для этого придется рискнуть и довериться ей, Алатус был к этому готов.       — Ты правда этого хочешь? Но что если… — начала она, но юноша решительно перебил ее:       — Никаких если. Просто сделай это, — Алатус упрямо уставился на нее из-под мокрых прядей волос.       Глубоко вздохнув, Инда свела кончики пальцев вместе, и ее окутала едва заметная огненная дымка. По лицу девушки пробежала тень, челюсти сжались, отчего резко заострились скулы.       — Дыши глубже. Не пламя управляет тобой, а ты — пламенем, — тихо сказал Алатус, всем телом чувствуя накатывающиеся волны жара.       Инда стиснула зубы еще сильнее, из ее горла вырвался всхлип, но брови упрямо сошлись на переносице.       — Миазмы невозможно подчинить. Но их можно контролировать. Страх, болезнь, изнеможение, ярость — наш истинный враг, а не бедные тени и порождения ненависти неупокоенных демонобогов, — от особо горячего порыва ветра у Алатуса перехватило дыхание, но он превозмог желание отшатнуться от Огнекрысы.       И в этот момент опаляющий жар сменился теплым нежным бризом в ясный летний вечер, обволакивающим его словно густой птичий пух. Тепло проникало в каждую клеточку тела, высушивая одежду и мокрые волосы. Все это время напряженно хмурившаяся Инда приоткрыла светящиеся фиалковые глаза и словно только сейчас выдохнула. Подсохшие рыжие локоны взметнулись в воздух невесомым облачком, клубясь вокруг ее головы. От одежды и волос шел пар.       — Не зря ты учился у Госпожи, — негромко проговорила Инда и облегченно улыбнулась, словно груз спал с ее плеч. — Спасибо тебе.       — Просто самодисциплина. И капелька веры. Если тебе пока сложно поверить в свои силы, в них буду верить я, — чуть улыбнулся Алатус, подняв копье.       Пора было возвращаться. Лагерь просыпался. Как-то нехорошо просыпался, словно притушенное Бонанас пламя вновь стало разгораться в сердцах беженцев. И хорошо бы, если обычным волнением дело и ограничится.