«Сестра» Короля

      Первое, что почувствовала Мори, когда проснулась в пустой, холодной комнате — неимоверный стыд перед мужчиной, который должен был её охранять. А после боль, которая никак не сравнится с таким же хромающим моральным состоянием. Отчетливая боль в плече, шее, руках и внизу живота. Она была вся исцарапана и искусана. Харучие совсем ни капли не жалел ненавистную для его сердца девушку, с которой смог получить разрядку. От воспоминаний о вчерашнем вечере девичье сердце начинает отбивать медленный ритм, будто вот-вот остановится, а щеки глупо краснеют.              Хочется просто провалиться под землю. Морико все еще чувствует каждое его бесстыдное касание, от которых по телу пробегают мурашки, а внизу вновь затягивается проблематичный узелок. Санзу облапал ее везде и она — скрывать, конечно, не будет, — была довольна этим. Он смешивал ту боль, которую всегда хотел ей причинить, с самым настоящим удовольствием, от которого сносило крышу. Это было до чертиков неправильно, но по-своему прекрасно.       Морико оборачивается в одеяло, которое обязательно вернёт, ведь помнит, что Санзу не желал с ней делиться, и высовывает нос из его комнаты. В собственном доме она чувствует себя какой-то неуклюжей шпионкой, боясь нарваться на своего охранника, под которым вчера изгибалась, как кошка. Пусто — его нигде не слышно, не видно, поэтому она тихо выползает из своего укрытия и бежит ровно вперед, до своей двери. Последнее, что хочет женская душа — встретить его, когда в глазах мутно, из волос целое гнездо, а в голове лишь мысли как извиниться перед ним за свою слабость. Да, именно блядскую слабость, которую ни в коем случае нельзя было показывать человеку, что настырно ей доказывал именно это.       Като скидывает с плеч одеяло на пороге своей комнаты, шипя от того, что ткань неприятно задела ранку на фарфоровой коже и заползает в ванную. Желания смотреть на себя совершенно отсутствует — замеченные и без зеркала последствия секса с Харучие не воодушевляют ни капли. Она перешагивает бортик душевой кабинки и тут же чуть ли не падает из-за своих подрагивающих коленок, что не могла почувствовать ранее. Стало мерзко от самой себя — хотелось снова расплакаться, как маленький ребенок, раскрушить эту чертову ванную комнату, которая ни черта не родима. Но сил совершенно нет, как и желания продолжать вешать на себя ярлык вечного нытика. Като проводит мочалкой по коже с запекшейся кровью, жмурит глаза от боли, но не останавливается — чувствует, что заслужила все это.       Сейчас эта навязчивая идея переспать с Харучие не кажется такой гениальной и заманчивой. Поддаться мимолетному желанию, обрекая себя на вечный позор — вот, чем это кажется. Морико занялась сексом с мужчиной, который заставил ее обходить его стороной. Но она амбивалентна. Чувствует на сознательном уровне ненависть к Харучие за то, что он говорит ей блядскую правду, развеивая туман, который осел в ее мире еще давно. А подсознание все еще умудряется кричать ей о том, что она должна быть благодарна, даже мила тому, кто показывает свет. Хотя, совсем не ясно чему. Морико боится его. Но не так, как Санзу мечтал. Она боится его из-за своих чувств, которые после ее ошибки запутались еще сильнее. И к этому клубку «шерсти» не хочется притрагиваться.

***

      Приняв душ — в ее мечтаниях он должен был освежить и остудить голову — и обработав раны, матерясь себе под нос и ужасаясь их количеству, Морико направилась к нему. Она просто спать не сможет, если не принесет ему извинения за то, что надоумила его на псевдо предательство. Знает, что Майки будет чертовски зол, когда узнает, а еще уверена в том, что охранник пострадает явно больше неё. Может, Санзу даже не в курсе того, что в скором времени ему прилетит по голове, а, может, его даже уволят, поэтому она просто вручит извинения заранее, чистя свою карму, хоть и на чуток. Опять же — эгоистично, но за время проведенное с ним она хотя бы вспомнила, что значит делать все для себя. И опять это двоякое чувство виснет в воздухе.       — Хочешь второй раунд? — Говорит тут же Санзу, когда слышит приглушенный пинок в дверь.       Морико заходит полностью в комнату, боясь пролить чай, который по глупости налила до самых краев и чуть три раза не расплескала, когда своими неуклюжими руками несла по лестнице наверх. Если и приносить извинения, то точно не с пустыми руками; точно не с пустыми руками для Санзу. Она смущенно приподнимает уголки искусанных губ, даже мимолетно краснеет, и мотает в разные стороны головой. Всемирный стыд обрушился на нее при столкновении с его голубыми глазами, в которых и сожаления не читалось. Харучие окидывает потрепанную девушку взглядом, замечая эту глупую неловкость, отвлекаясь от переписки с Боссом. А правда ли она важнее переписки с Манджиро?       — Нет, прости меня, — блондинка аккуратно проходит ближе к кровати и ставит на прикроватную тумбочку чашку. — Я не должна была переходить черту. Ты — охранник, а не…       По комнате раздается хрипловатый смех, который перебивает серьезный голос девушки. Перед ним еще никогда не извинялись за то, что он до чертиков привлекателен и в его мечтаниях его хочет каждая. Санзу, по правде, и сам сожалел о том, что его организм слишком бурно отреагировал на ее манипуляцию с сережкой и о том, что от одного взгляда в ее возбужденные глаза он готов был кончить моментально, как в тот день на картину. Было совершенно плохо от того, что он мог предать Короля, ведь все еще мужчина не смог написать заветное: «Я переспал с Като и очень сожалею». Просто рука не поднималась напечатать этот обдуманный много раз текст. Смог скинуть ее спящую фотографию, которую считал до жути мерзкой, а вот признаться — нет. Реакция — загадка. Он либо станет тем предателем, которых обычно убивал перед плотным ужином каждый четверг, либо все сойдет с рук и это, пожалуй действительное, недоразумение со временем сотрется в их памяти. Надежда была и на то, что у Мори не хватит никакой смелости заявиться к нему после их секса. Хотя бы три дня она точно должна была отходить.       Почему три дня? Просто Санзу сам решил, что для него трех дней хватит для того, чтобы отпустить ситуацию, которая так же сидела у него в голове. Он сию минуту, смотря на ее опущенную макушку, все пытается убедить себя в том, что кончил он не от того как сильно она выгнулась и сжала его так, как никто не сжимал, а возбудился он не после того как забрал ее мимолетную власть при поцелуе, унижая её, показывая свою власть. Но ни черта не приходило на ум, кроме того, что именно эти блядские глаза запустили по его телу сотни импульсов, желая повторить все это беззаконие еще несколько раз. Закрывает глаза — видит ее упругие ягодицы. Выключит музыку в наушниках — услышит это умоляющее: «Санзу, пожалуйста». И это раздражает его посильнее самой девушки.              Но в отношении к ней он совершенно не приклонен. Ему так же снится выстрел в ее грудь, только теперь хочется все больше осуществить этот план, ведь то, что подсознательно ему понравилось с ней было чем-то невообразимым; чем-то диким, даже для него, ведь он всегда считал то, что ему подвластны все его желания, а тут… Тут Действительно проще пристрелить проблематичную Като, чем понять то, что он не против переспать с ней ещё разок из-за скуки.              — Ведешь себя как ребенок, — он вытирает воображаемую слезу, сверля Морико своим прищуренным взглядом. — Ты не примечательная, легко забыть.       — Ты уступил мне кровать, хотя бы скажи, что за это ты меня простишь, — произносит Мори, поднимая на него свой разочарованный взгляд. Было, наверное, глупо надеяться на то, что он примет ее с распростертыми объятиями, скажет, что все в норме и погладит по головке за отважность. Просто нужно услышать то, что он прощает ее. Пусть даже и косвенно. — За все причиненные неудобства, хотя бы.       Харучие наконец-то прекращает кисло улыбаться, возвращая свое лицо в полную безэмоциональность. Хочет просить прощения, предлагая свой приевшийся чай? Морико явно возлагает многое на то, что внутри него все еще живет такой же наивный ребенок, который готов за сладкое и убийство простить. И его озаряет. Самое, что ни на есть, прозрение посещает его. Новая безумная идея пульсирует в голове, подсвечиваясь красным неоном.       Санзу приходит самая отвратительная мысль — воспользоваться ее сопливостью и глупой наивностью — что ни на грамм не уходила, — в своих интересах. Если совсем не получается принять тот факт, что девушка, с которой ему понравилось — Морико, то он воспользуется этим по максимуму. Потом знатно получит по шее от короля, много раз жалея о том, что подорвал его доверие — хоть точных указаний по поводу Като и не было, только сохранность жизни, — но было бы не плохо иметь, как оказалось, приятный бонус в этих четырех стенах, которые он уже ненавидит. Развлечение, которое само придет к нему в руки. Если она отшибленная напрочь, то предложит все сама, выводя его из зала суда, где он был бы подсудимым. Так неправильно, но по другому он не умеет. Точнее, даже не хочет; даже в мыслях нет.       — Что предложишь в дань прощения, Като? — Выдает Санзу, лениво поднимаясь с кровати, чтобы прикрыть шторы. Закатное солнце отвратительно слепит глаза, напоминая о том, что любимое время суток начинается, а он в какой раз уже вне игры из-за заточения на этом задании. За время проведенное здесь он по полной программе осознал, что такое и свобода и как легко ее потерять. — Мне не хватит твоего чая. Понимаешь, мои чувства… Сильно задеты.       Морико не знает, что предложить человеку, не имея и гроша за пазухой. Подкуп ее самая слабая сторона. В доме из драгоценностей только картины, да сейфы, от которых пароли только черту известны. Но даже если бы она знала, об их пропаже Манджиро сразу узнает и придет в гнев, раскрывая причину извинений. Она не должна тут хозяйничать, если собирается уйти; не может себя больше считать хозяйкой дома друга. Она, к счастью, знает то, что всегда интересовало Санзу; знает то, перед чем он не сможет устоять. Мирок короля Сано, который для него был всегда закрыт за железными дверями, пожалуй, единственная вещь, которая принесла бы тот результат, о котором он задумал. И Морико чувствует мимолетную власть над ним, когда понимает то, что это самое настоящие преимущество в их игре, в которую она играет из тени, не решаясь выйти на передовую.       — Ты можешь сделать то, что Майки никогда не делал в этом доме.       — Трахнуть тебя еще раз? — Усмехается он, понимая то, что он, кажется, сейчас так просто выиграл. — Я вчера уже сделал то, что Майки не делал в этом доме. Хочешь расплатиться своим телом? И даже не мерзко от себя?       Санзу поворачивается, желая увидеть совсем неуверенное лицо девушки, что буквально сейчас продается, чтобы извиниться. По старинке хочется смотреть на ее удивленную, испуганную физиономию, вкушая это. Но она совсем не растерянная; хмурые брови, что она сводит к своей переносице, и суженные глаза говорят лишь о том, что ей чертовски не хочется это предлагать, но из-за своих причуд по-другому не может. Переступает через себя в эту секунду. Он вызубрил девушку наизусть за столь короткий срок; знает то, что та пойдет до конца, поэтому расплывается в заранее победоносной улыбке и скрещивает за спиной свои руки, переплетая их в замке.       — Причем тут это? — Отсекает она его, совершенно не понимая того, что он несет, ведь только что она раскаивалась именно за эту ошибку, которую больше даже под наркотиками не совершит. Просто потому, что это не человечно хотеть того, кто открыл глаза, а после засыпал в них песка, заставляя плакать от царапающих роговицу песчинок. Ненормально иметь такие противопоставления в своей голове. — Ты можешь посмотреть как я рисую. Для меня это сродни сексу, поэтому Майки ни разу не видел ни одну мою работу, а уж тем более процесс создания. Ты будешь вторым.        Харучие никогда не понимал, что такого в картинах. В детстве много раз рассматривал величайшие шедевры искусства в художественных галереях, но никогда не понимал их величия. Некоторые были даже настолько кривы и причудливы, что их даже обычной картиной было сложно назвать, поэтому он просто начал считать психами тех, кто льет слезы у «Черного квадрата», ноя о глубочайшем смысле картины. Да он и сам никогда даже, наверное, не пробовал прикоснуться к кисти и начать смешивать различные цвета, удивляясь полученному. Не было никакого желания пачкаться и пробовать что-то новое. Он всегда смеялся над Хайтани старшим, когда тот выкупал на аукционах сборники пыли за бешенные деньги, а после кичился ими, как будто вместо уродливой картины купил фуру MDA или же собственный дом, наполненный оружием разного калибра. Ему не понять то возбуждение, когда входишь в квартиру, а тебя встречает нарисованный шедевр, который принадлежит только тебе.       Но Санзу клюет на ту приманку, что она закинула. Загорается тот самый животный интерес, который он не испытывал даже при вопросе «Почему идет снег?». Ему совершенно плевать на ее каракули; совершенно плевать на то, что Морико определенно специально предложила это, зная его единственную слабость. Не плевать только на то, что он сможет увидеть собственными глазами то, что было скрыто от Манджиро. В который раз станет его глазами и ушами, докладывая секретную информацию. А после получит такое желанное: «Ты был полезен» и отпразднует еще одну победу, как номера два Бонтена. Глазки блестят и он уже предвкушает то удовольствие, что ощутит при похвале. Не то, что он хотел, но, кажется, намного лучше.       — Если ты рисуешь голой, то мои глаза не вынесут этого, — Фыркает он, огибая ее по дуге, чтобы выйти из комнаты. Морико точно не должна понять то, что ему может быть интересно. Не должна, но тут же понимает, потому что Харучие всегда до жути одинаков, когда говорит про Майки. — Поживее. Быстрее узнаю — быстрее… Быстрее ты отстанешь от меня!       За спиной Като слышит громкий хлопок двери, от которого она тут же подпрыгивает. По сценарию не она должна была так улыбаться с хитрющими глазами. Но в последние дни Мори действительно переписывает всю игру, а Санзу уже черт знает какой раз прогибается под неё, давая ей желаемое. Убить он ее не может — выходит, что единственное решение играть по ее придуманным на ходу правилам, которые она может глупо менять в любую секунду. Сано точно является его нездоровым авторитетом, перед которым он не приклонен и она этим совершенно осознанно и бесстыдно пользуется.       Морико натягивает рукава кофты на свои руки по самые пальцы, немного ежится из-за того, что после его ухода в комнате стало тут же морозно. Она покажет ему то, что не видела последние три года. Нарисует то, что когда-то было трепетным воспоминанием. Видимо, из-за сильного чувства вины, Мори решилась нарисовать ему тот самый последний закат, который за несколько дней до похищения имела честь рассматривать вместе с братом, делая причудливые фотографии в розовых очках, корча самые смешные рожицы.       Она входит в свою комнату, где розоволосый уже успел разлечься на кровати, как тюлень, портя ее идеально заправленное покрывало с прошлого вечера. Напряжение витает в воздухе, ему не терпится увидеть то, что она скрывает. Может, вместо краски будет использована кровь Хисару, может, и ее собственная. Почему-то стало еще интереснее, когда хрупкая Като с легкостью расправила деревянный мольберт, прицепляя на дерево немного закрученный ватман.       Морико, не роняя ни слова, разворачивается боком к кровати и накидывает на себя перепачканный акриловыми красками фартук синего цвета. Им не о чем говорить, совершенно. Заплетает свои волосы в нелепый хвостик на макушке, обязательно случайно пропуская несколько прядок и оставляя неровности. И начинает. Вот так просто и сразу, без всякого наброска карандашом начинает скользить влажной кисточкой без краски по холсту, который, если б не был закреплен, то тут же бы закрутился. Санзу, ни разу не знавший о том, что бумагу нужно мочить, вылупляет на нее глаза, выпрямляясь для более лучшего обзора. Но помимо ее нежных рук, нигде не может задержать свой взгляд. Ее движения такие плавные, но на руках выступают вены, а подушечки пальцев чересчур сильно вцепились в кисть — напряжена, но по прежнему является хрупкой вазой.       Харучие мотает головой, отгоняя свои непристойные мысли, которые все продолжают пугать. Мужчина совершенно трезв, но его голова отвратительно выдумывает картинки с её изящными руками, которые раньше считались костлявыми. Санзу просто понравился с ней секс, но вместе с ним ему и открылись её привлекательные черты, как девушки. Спина оказывается не такая уж и косая, бёдра все-таки у неё есть, а губы могут, оказывается, его не только раздражать, но и возбудить. До сумбурности все мешается, когда он, раздвинув ноги и облокотившись на локти на её кровати, рассматривает девушку в фартуке. Фартук нелеп, но он отмечает то, что она так же не любит мараться. А после отсекает себя в этой мысли, крича мысленно на себя, что половина планеты не была бы рада испачкаться в страшной краске. В комнате только они вдвоем, но такое ощущение, что рядом с Санзу сидит какой-то незнакомец, вторящий ему бредни о Като, что берет во вторую руку коробочку с красками.       Морико проводит штрихи красной акварельной краской, наблюдая за тем, как она растекается. Любовь к этому стилю появилась ещё в детстве, когда вместе с мамой она смешивала цвета и удивлялась новому. Тогда же изучала и круг цвета, навсегда запоминая то, что некоторое просто запрещено смешивать — смешаешь и получится что-то страшное и ни капли не романтичное. И вот в умелых руках Като такая обычная кисточка превращается в самую настоящую волшебную палочку. Быстрыми, мягкими движениями она наносит легкие линии, которые через несколько минут складываются в контур и издалека уже можно понять суть картины. Берет второй цвет и по влажному первому слою начинает перемешивать их, обрубая все догадки Харучие о том, что она рисует. Её не смущает то, что Санзу сверлит её взглядом; не смущает и то, что он отбивает тапком по полу нервный ритм, от которого любой бы взбесился. С ним, в последнее время, слишком привычно.       — Что за нелепость ты рисуешь? Выглядит не очень, — ложь. На самом деле, если бы Харучие решился начать собирать картины, как Ран, то начал бы именно с этой, что уродлива в его глазах. Это некрасиво в его видение, но от того и хочется присвоить себе. Хочется, чтобы приходя изредка домой его встречал ее автограф, который напоминал бы о том, насколько она ему неприятна. — К чему этот беспонтовый рассвет?       — Это мой последний закат, Харучие, — Смеется она, промачивая сухим полотенцем излишки воды. — Если бы я рисовала рассвет, то последовательность цветов была бы иной.       Она знает то, что он специально пытается задеть; специально говорит то, что может обидеть и вывести на эмоции. Морико давно это поняла, но только сейчас решилась подступиться с другой стороны. Тем более, слишком уж заинтересованный взгляд на её холст, который она чувствует даже спиной, выдает его с потрохами. Разве люди смотрят на то, что их душе не нравится? Она слышит и то, что он невнятно бубнит себе под нос: «Как будто мне есть до этого дело». Но ему есть дело, иначе бы он просто не пошел сюда.       Мужчина по прежнему является для неё загадкой, которую теперь все больше хочется разгадать. Чем больше она о нем знает, тем больше вопросов начинает крутиться в светлой голове. Просто засыпала, раздумывая о его жизни; засыпала, думая о том, почему же любовь к Майки является причиной его ненависти. Любовь и ненависть — противоположные понятия, но почему-то они стоят чертовски близко, дыша друг-другу в спину.       — Слушай, а откуда у тебя эти шрамы? — Спрашивает неожиданно Мори, вспоминая ту ночь после клуба, когда Санзу кричал ей в лицо о том, что станцует на ее могиле. Интерес всегда витал в её голове и сейчас, возможно, они уже близки для того, чтобы рассказать ей страшную тайну. Близки, но совершенно не так как она желала ранее. Помимо того, ей просто нужно слышать чей-то голос. Обычно это музыка из МР3 плеера, но сейчас хочется слышать именно его низковатый тембор, который расскажет ей о тайне. — Раз ты узнаешь мой секрет, то я тоже имею право узнать.       — Рядом со мной ты не имеешь никаких прав, Като, — тонко подмечает мужчина, закидывая одну ногу на другу. Мори их не имеет, но сегодняшние все тузы точно у нее. — Точно ли ты хочешь знать? Это связано с Королем.       Санзу, на самом деле, не любил поднимать эту тему. Не считал интересным мусолить прошлое, а в особенности вспоминать тот момент, когда его подставили перед Сано и он тут же поплатился за это. Шрамы — прямое напоминание о том, что никому нельзя доверять, даже семье, которой, собственно, не осталось. В детстве он чувствовал вину за то, что его другу пришлось выйти из себя и нанести их. Харучие все еще помнит тот разговор в больнице, когда Шиничиро просил его не уходить, заставляя сердце ребенка трепетать от того, что он кому-то нужен, а Майки плакал и извинялся. Тогда он понял, что больше не хочет видеть слез на лице человека, чьей силой так восхищался. В подростковом возрасте он даже носил маску, чтобы лишний раз не напоминать Манджиро об этом — считал, что это его может тревожить. Но те времена ему подарили осознание. Санзу понял за кем хочет следовать, безоговорочно подчиняясь, отдавая свою жизнь святому делу. Харучие не лидер — посредник, работающий из тени.       Рассказывать кому-то было в новинку. Никто особо не интересовался, а если и интересовался, то хватало лишь одного грозного взгляда Санзу, чтобы весь интерес испарился. Не было того, что Харучие чувствовал себя не в своей тарелке из-за них. Наоборот, может, даже гордился ими, спустя какое-то время, ведь нанес их именно он. Человек, что в представлениях Морико святой. А у него, если честно, нет никакого желания становиться козлом отпущения, если в ее дурную башку придет мысль поговорить об этом с Майки, рассказывая тому о правилах приличия. Это Сано должен изменить свои взгляды на неё, но никак не Мори. Ей должно быть как можно больнее отпускать его, ведь в ее глазах он наверняка подсвечивается белым.       Като замирает, взвешивая решения. А на самом деле ли так важно знать истоки шрамов? Настолько ли интересно прошлое Санзу, в котором опять же замешан Майки? Да. Определенно — да. Может, от этого станет легче и её охраннику, когда тот выскажется о том, что сотворил Майки. Хотя, обманывать себя совсем не к чему. Мори просто хочет убедиться в том, что Манджиро совсем не основное действующее лицо, а лишь наблюдатель или — было бы славно, — помощник.       Девушка откладывает кисточку, поворачиваясь к нему полностью. По его лицу опять нельзя сделать никаких выводов. Нахально улыбается, качая своей правой ногой так, что еще чуток и тапок слетит. Совершенно спокоен — не показывает то, что внутри прыгает между двух огней и буквально взрывается от этого неправильного желания все рассказать и выложить, как на ладони. Мори кивает, облокачиваясь на стенку позади.       — Знаешь, виновата моя сестра, Царство ей небесное, — юлит Санзу, задорно соединяя свои ладоши и закатывая свои глаза к потолку, немного щуря их от света люстры. Для него это большой спектакль. Не знает зачем, но начинает рассказ, чувствуя огласки прошлого, когда сердце начинает отпускать медленные удары. — Но тебе же совсем не эта часть интересна?       — Прости, я не…       — Мне тоже её жаль, — Перебивает Харучие, возвращаясь в напряженное сидячее положение. Не хочется обсуждать с ней Сенджу. Наверное, даже больше, чем свои шрамы. Да и жалость к ней ничего не сделает и не исправит то, что много лет назад безответственный старший брат проглядел. — Майки долго возился с Шиничиро над одним самолетом, а моя младшенькая разбила его, свалив вину на меня… Тогда Майки наказал меня. Я расплатился за ошибку сестры.       Морико передергивает. Она чувствует всем сердцем эту несправедливость, которая была возложена на плечи маленько Харучие. И ей обидно; обидно от того, что Сано, не разобравшись, разорвал рот такому же ребенку. И она не понимает чем вызвано это поклонение к Майки, что с новыми моментами все большое устрашает. В голове не укладывается то, насколько ее лучший друг мог быть когда-то жесток. Наверное, он все еще такой, вот только верить в это совсем не хочется.       — Мне жаль.       Единственное, что она может выдавить из себя, совершенно не умея поддерживать тех людей, которые всячески не желают получить поддержку. Морико отталкивается от стены и моментально сокращает расстояние между ними, сталкиваясь с его выставленными коленками. Совсем не дружелюбно она раздвигает его ноги, за которыми он не успевает уследить, и встает между ними, притягивая его затылок резко к своей груди. Морико, не слыша снизу каких-то возмущений, чему находит оправдание в том, что Санзу просто еще не до конца догнал события, начинает аккуратно перебирать его прядки, которые было приятно оттягивать вчера. Несусветное желание обнимать его, забирая ту боль, которую причинил Майки. Не он должен был страдать. Никто не должен был страдать.       А Санзу действительно не успел осознать того, что сейчас упирается щекой в ее грязноватый фартук и чувствует опять эти странные оттягивания волос, из-за которых проходят мурашки по телу. Он не дышит — задержал дыхание, чтобы не чувствовать запах раздражающего порошка, мыла и краски, который мог принадлежать только ей. На секунду даже глаза прикрываются, чувствуя это тепло, что она приносит на своих подушечках пальцев, когда ненароком задевает его шею. Расслабляется, но все равно в голове слышит эхом блядское: «Мне жаль», её слащавым голосом. И тут же все сходит на «нет». Карамельные гели и шампуни для душа она с легкостью могла выкинуть, а вот изменить свою сущность никак не сможет; ей не по силам изменить то, кем она является последние три года.       — Да что ты творишь?! — Наконец-то рычит Санзу, тут же начиная дергаться в её руках. Эта нежность ему отвратительна. Сама нежность — то, что относится в его понимании в столбик «Слабость».       — Извиняюсь, — слетает робко с губ той, что продолжает прижимать к себе мужчину, который чуть ли не бьет ее, чтобы та отстала. Не хочет отпускать его. — Извиняюсь за Манджиро, потому что знаю — он не извинился достаточное количество раз, если вообще извинялся.       Морико знает это. Потому что все так же не услышала слов сожалений о том, что пережила в первый год. Майки так искренне и не извинился за то, что похитил ее жизнь. Он всегда говорил ей сухое «прости», от которого легче не становилось. Будто это было чем-то обыденным, как «приятного аппетита» и «спасибо за ужин».       Санзу виснет, выкатывая свои глаза на блестящий пол. Не понимает столь резкий порыв девушки обнять его. У него нет эмпатии, чувства других людей ему не знакомы. На самом деле и свои под большим вопросом. Перестает брыкаться, когда в легкие по полной программе попадает запах кожи Морико, отделяясь от того противного порошка и мыла. Она вчера пахла так же, но осознание того, что тот запах не был какой-то ароматизирующей комнату вещицы, а именно от неё, несусветно злил. Мужчина даже никак не может сказать точно чем от неё пахнет, но ему это нравится; этот пугающий запах нравится, заставляя дышать чаще. Руки совершенно не хотят слушаться и тянутся к ее пояснице, вдавливая девушку в ответ в свое лицо. Видимо, он наконец-то видит ту истину, что полюбил Майки; видимо, он начинает понимать своего Короля, чувствуя это внушающее спокойствие. Вот только их главное отличие: люди, которых они представляют. Санзу, как плачевно бы это не звучало, видит сейчас именно Морико Като, когда Сано видел лишь свою погибшую сестру.       От такого спокойствия в животе становится тревожно и хочется пережать ей весь доступ к кислороду, чтобы та перестала внушать ему блядское чувство неуверенности в собственной голове. Но вместо сжатия в своих тисках до хруста ребер руки лишь спускаются ниже, останавливаясь на женских округлых ягодицах, немного сжимая их, но совсем не стой прытью, что ночью. Просто хочется трогать.       — Нет, Харучие, — бубнит она, чувствуя как опять начинает задыхаться. Морико слишком чувствительна, особенно, как оказалось, к таким манипуляциям с её бедрами. Она тут же машинально чуть сильнее оттягивает за волосы, а после отпрыгивает от него, понимая то, что исправление ошибки, не должно навлечь новых. Хотя ужасно хочется. — Не нужно.        Его передергивает от своего же имени, которое она произнесла чересчур воинственно и холодно. Ему почему-то сразу хочется подчиниться, внушая себе то, что она сбежавшая много лет назад королева, которая нашла дорогу домой. Но такие домыслы отвратительны. Смотреть в ее небесные глаза тут же вспоминается то, что она — Морико Като, — вот, что отвратительно. Все еще противна ему; все еще подстилка Короля, о кончине которой он грезит по ночам; все еще ослабляет главного в его жизни; все еще продолжает наивно строить ему глазки, не видя угрозы. Но теперь совершенно в новинку то, что душа хочет, чтобы не родимая сердцу продолжала перебирать его волосы. И это чертовски пугает. Морико точно больше раздражала, чем приносила пользы, но мысли о чужих руках на своей макушке вымораживают еще больше. Он ненавидит ее за эту нежность и слабость, но все равно хочет ощутить ее на себе, потому что даже мимолетного мгновения хватило чтобы он понял то, что не так уж и отвратительны женские руки, о которых твердил Ран в своих рассказах о романтичных посиделках со своей пассией. Просто ранее ему было не знакомо это чувство.       — Поспишь у меня на коленях? — Спрашивает она, сверля глазами потерянные очи мужчины. Наверное, такого Санзу она еще не видела, от чего и было не по себе. Морико делает неуверенный шаг в его сторону, показывая то, что ей совсем не страшно и она ни капли не шутит.       — Ты идиотка? — Санзу хмыкает ей в лицо от собственного бессилия и глупости.       Для Харучие легко осознать то, что эта девушка собирается работать с ним по той же тактике, что и с Майки. Уморительно и то, что он сам того не понимая, все же, накололся на этот айсберг, разбивая свой Титаник. Морико безумна, желает ему помочь даже после всего того, что он ей пожелал и сделал. хочет сделать так, чтобы и Санзу стал таким же как Майки, её ручной собакой — именно это проносится в его голове, когда он видит ее неловкое покачивание с ноги на ногу напротив него. Но он не такой, будет сильнее и выше. Не поведется на эти наивные глаза, ведь ненавидеть гораздо проще. И он до дрожи в коленках ненавидит ее. Мечтает о том, чтобы ее голова с открытыми глазами покатилась по лестнице с ковровой дорожкой, что выкатят для короля. Осуществит этот навязчивый план и отпразднует свою победу за бокалом хорошего вина.       Санзу резко подскакивает, возвышаясь над ней он шипит: «Извинения приняты». Еще раз изучает ненавистные глаза и уходит прочь, ругая себя за то, что вообще согласился принять участие в этом цирке, который пользы не принес. Ему к черту не сдались извинения, а уж тем более и та картина, которая все так же остается нелепой, да и, если подумать, секс с ней не был чем-то сверхъестественным для него. Руки будут снится в кошмарах, разве что. Наверное, отказ от препаратов, что он употреблял на постоянной основе, как все и твердили, сказались на его здравомыслии. И понял он это не после того как не моргая и глазом убивал, а именно сейчас, переступая порог этой комнаты, молясь о том, что более сюда не зайдет.

***

      Токио прекрасный город — всеми известный факт, который не стыдно признавать. Но даже в таком городе есть что-то противоречивое. То, что никогда не должно открываться для взора туристов. И те, что создают это «противоречивое» всем сердцем любят свой город, проникаясь им с каждым днем все сильнее. Манджиро Сано — полноправный король Токио, который поджал хвост и сбежал в другую страну, где воздух был не мил и он с каждым днем все больше задыхался, не находя себе места среди всей этой роскоши, что была организованна Коко, дабы тот не выходил на улицу лишний раз. Перечитывать в сотый раз новость о том, что полиция Токио смогла выйти на след криминального авторитета — раздражающе. Не иметь возможность вернуться домой — проблематично. Не иметь возможности выйти на улицу — пугающе.       Он наконец-то увидел то, насколько тяжело быть запертым в клетке. Поменялся местами с девушкой на фотографии, которую прислал верный пес, что охраняет ее. Укутанная с головой под одеяло, один нос торчит с ресницами, даже волос не видно — только макушка. Читает краткое сообщение «Майки, Морико в порядке» и появляется неописуемое желание что-то ответить, даже подбородок начинает подрагивать. Но на деле лишь блокирует телефон, устало откидываясь на спинку неудобного деревянного стула. Ничего. Ни на какие чувства его не пробивает при взгляде на фото.       Кто она? Морико Като. Но почему Майки обрек некую Морико на такую непростую судьбу? Иллюзия. Им управляла вера в то, что чужая девушка вернет былые чувства беззаботного детства, когда не было всего того, что заставляло его убегать от полиции, прячась в самых отдаленных местах планеты. Туманное воспоминание. Преследующий лик сестры, который заставляет плакать в подушку по сей день.       И сейчас он это чувствует. Видит свою ошибку, которая не выдержала расстояния. Его выстроенный занавес, который он до последнего пытается удержать, вглядываясь вновь в её до чертиков похожее лицо, падает, даже без внешнего вмешательства. Первое время было тяжело осознавать то, что его Эма одна дома. Но она не дома; ее вообще больше нет. Дома ждет лишь та, что настрадалась по самое горло, переварила все это и натянула улыбку, вовлекая себя в театр, придуманным Сано. Та, чья жизнь перевернулась в один день.       Майки должен был закончить копаться в руинах своего прошлого, которые давно уже сгорели дотла, оставляя после себя пепел. Должен прекратить осквернять свои юношеские воспоминания своими необдуманными поступками, которые вовлекают совершенно невиновных людей. Но в голове все равно пролетает скромная мысль о том, что дома его ждёт Эма.       Майки пытался жить с ней как раньше. Как с Эмой, Шиничиро и дедушкой. Но этого раньше больше нет и ничто не способно это воссоздать вновь. И Сано начал понимать, что не хочет больше задевать свое прошлое, живя рядом с ней. Не хочет больше видеть в ней другую, обижая девичье сердце, что выдержало слишком многое. Но он боится, что и по новому с ней, увы, никак не сможет. Цепи, что сдерживали его несколько лет, когда он видел обманчивую улыбку, должны неохотно пропасть. Он знает, что причинит ей боль, которую она итак выдыхала словно пыль. Знает, но не хочет отпускать этот последний шанс на прошлое; последнюю ниточку, что «безумство» назвало сестрой.       И Майки знает то, что в Токио будет ждать девушка, которая чертовски ко всему привыкла; привыкла к той иллюзии, которой ее кормили на обед, завтрак и ужин. Он думает, что Морико наивно ждет его, желая броситься на шею и затянуть его обратно в собственный бред, совершенно этого не подозревая. Это расстояние, которое толкнуло его на блядские размышления, сойдет на «нет» и перед ним снова будет копия, которая продолжит улыбаться, принося ему такие же фальшивые эмоции былого счастья. Манджиро чертовски запутался среди собственных домыслов. Ему нужно быть рядом, на свободе, чтобы расставить все шахматные фигуры на правильные места.              Тяжелая голова снова поднимается. Сано тяжко выдыхает, находя среди хлама из газет и пачек от лапши одноразовый телефон. Мужчина устал находиться тут, чувствуя это удушье от стен и одиночества; устал и обманывать себя, гадая: сошел ли он с ума или же это тропический климат так прискорбно действует. Худощавая рука набирает выученный наизусть номер, слыша протяжные гудки, что раздражали нежный слух. Почти моментально на том конце раздается строгое, но настороженное: «Слушаю».       — Коко, я могу вернуться?       Звучит с надеждой, совершенно не с той привычной холодностью в голосе при обращении к подчиненным. Звучит так, словно он умоляет вернуться домой, чтобы убедиться в том, что последние три года он не был психопатом. И он слепо ждёт ответ, от человека, который впервые в жизни так долго размышляет над ним. И будет ждать, добиваясь положительного.