«Сестра» Короля

      Весь день Харучие не покидал пределы своей комнаты — даже завтрак и обед были пропущены. Морико ждала и на завтрак, и на обед, и на перерыв между этими трапезами на привычный чай, который хотела с ним разделить в полной тишине. Но его не было, а девичье сердце поднимало тревогу. А не натворила ли она вчера делов? Неужели история его шрамов все еще отдается в его сердце гулким звуком, а она случайно всковырнула корочку? Опять Като чувствует себя совершенно не в свое тарелке, а объятия вины начинали её душить. Ей тревожно за него.       Санзу не хочет видеть Морико. Устал от детских глаз, что смотрят прямо в душу; устал от ее прикосновений, которые вчера хотелось ощущать еще больше; устал думать о том, что в скором времени разобьет ее в пух и прах, потому теперь это начинало казаться скучным, даже раздражающим в каком-то плане; устал торчать на этом задании, которое забирает слишком много жизненных сил и шатает его рассудок. Но он все равно никогда не устанет представлять её страдающее лицо, которое обретает с каждым днем все более четкий контур, когда закидывается новой таблеткой, надеясь на то, что она отрезвит его мозг, выгоняя навязчивые мысли, которые зачастили. И сейчас, за закрытой дверью своей комнаты, он вновь слышит топот ее босых ног, который движется к двери и от нее. Опять Като зачем-то пришла, но боится зайти.       На губах появляется пустая улыбка. Страх — вот чего он грезил столько времени. Он был уверен в том, что это именно это чувство; был уверен в том, что ее нездоровый мозг наконец-то начинает работать, вырабатывая этот приятный феромон женской пугливости. Рука в слепую тянется к прикроватной тумбочке за пачкой сигарет. Его победа должна поощряться. Вот только раньше он всем сердцем чувствовал, что закатит пир побольше, чем одиночная, тонкая сигарета с шоколадным привкусом. Короткие три стука в дверь, сопровождаются с приглушенным вопросом: «Можно войти?», как будто при отрицательном ответе Морико бы послушалась. А она ведь никогда не была с ним покорной, лезла выше головы, забивая на него. И он выучил это, поэтому у себя в голове начинает отсчитывать до трех, ожидая того, что бабочка и без приглашения впорхнет на его территорию, в какой раз наплевав на нормы приличия, о которых он и сам не знает.       — Прости, мне просто нужно… — И он опять выигрывает, понимая то, что действительно знает все ее замашки, как свои пять пальцев, — слишком простой соперник, до жути предсказуема и от части глупа. Именно на «три» она распахнула дверь, шлепнула босой ногой через порог и начала тараторить, округляя свои глаза при виде тлеющей сигареты в руках мужчины, который лежит пластом на кровати, разглядывая потолок, на котором никогда не появится ответ. И, видимо, курить не входило в правила этого дома, потому что девушка скрючивает недовольное лицо и вскрикивает:       — Запах же!       Морико бесцеремонно преодолевает расстояние между дверью и кроватью, чтоб выхватить запретный предмет, который испускает неприятный аромат. Опять ставит свою голую коленку на кровать и тянется к его руке, которая умело уворачивается поднимаясь выше. Взгляд полного непонимания направляется в глаза мужчины, который юлит своей рукой, избегая столкновения с ее прыткой рукой. Пора запомнить, что для него ничего нельзя сделать просто так. Ведь «просто так» — скучно, а в его жизни хватает этого, особенно сейчас. На губах мужчины усмешка, когда она закидывает вторую коленку для большей устойчивости и подключает вторую руку, чтобы наконец-то поймать муху в виде сигареты, хмуря свои брови. Что-что, а выводить ее из себя всегда приятно. Он играется с ней, ведь за последние дни ему стало мило это чувство победы над ней и он ждёт не дождется, когда победа будет по настоящему стоящей.       — Да отдай же! — Не сдерживается Мори, когда чуть ли не вперед носом летит от того, что он слишком сильно отвел свою конечность назад. Харучие настырный, не желает сдаваться, даже когда с сигареты летит пепел прямо на его одежду и постельное белье. Следит за её каждым движением, чувствуя ужасающий прилив смеха. Она выглядит смешно, когда пытается ему приказывать. — Почему ты куришь тут? Что случилось, раз ты не можешь выйти из комнаты целый день, чтобы, хотя бы, покурить?       Санзу замирает, чувствуя прямое попадание в цель. Случилось, но что — большой вопрос. Было паршиво видеть ее опять; паршиво и вдыхать запах порошка от ее приближения; паршиво и испытывать интерес, наблюдая за её скривленной миной с хмурыми бровями. Но так ведь было всегда, да? Определенно, но сейчас все эти чувства неприязни загорались по новому, с другой стороны и подсвечивались иным цветом. Все изменилось. Морико в его глазах вознеслась на новую ступень неприязни.       Короткой заминки хватает, чтобы Като успела выхватить причину этого прыжка на кровать. Она перегибается через него, опираясь ладонью для устойчивости между его ног на кровати, туша ее об пепельницу, что стояла на прикроватной тумбочке со стороны Санзу. Попутно бубнит глупые извинения, потому что такой маневр может показаться смущающим. Точнее, для нее он точно смущающий, потому что боковое зрение замечает его округлые глаза и брови, которые взмыли вверх. Быть так близко к нему, чувствуя его презренный взгляд — вот, что заставляет сомневаться в своей адекватности Мори, потому что на щеках появляется мимолетный румянец.       Санзу, отходя от мгновенной заминки, фальшиво хмыкает, приковывая взгляд к её прогибу в спине — опять отдал победу, какой-то самозванке, чему не удивлён, но и не рад точно. Её чертовски сложно поставить на место, хоть с первого раза этого и не видно. Хитрый взгляд замечает из-под задернутой футболки приоткрывшуюся белесую спину; замечает даже царапинки, что были оставлены в порыве страсти, желая причинить боль. Его рука не слушается, когда совершенно специально проводит холодной фалангой линию по ее ямочке позвоночнике, радуясь тому, что ее кожа сейчас совсем не побуждает в нем животные инстинкты и не пускает по телу искры, что на трезвую мог прочувствовать вчера. И все должно вернуться на круги своя. Морико не должна быть причиной приема наркотиков, чтобы он чувствовал себя полностью. Санзу должен выбраться из этой ямы, где касания милы, а тепло греет сильнее солнца, самостоятельно и желательно как можно быстрее, ведь ему осторчествело задумываться о своем сумасшествии.       — Ты сегодня не ел, чем я могу тебе помочь? — Пыхтит Морико, переводя тему, когда выпрямляется вновь на кровати, оттягивая собственную футболку, которую поспешно перебирает в руках, по самые коленки и пряча свое немного румяное лицо в пшеничных прядях. По коже, в местах прикосновения, проходит ураган мурашек, который не сулит ни о чем положительном. Ей тяжело быстро переключаться, когда вся ее кровь буквально бурлит. Тяжко не контролировать свое тело, чувствуя, что от его прикосновений она теряет всякий контроль. — Может, чай принести?       Но Санзу молчит, не роняя ни слова с того момента как она зашла. Тот Санзу, что не упускал ни единой возможности вставить свои пять копеек и попытаться задеть, вернулся в лежачее положение и уставился в потолок, продолжая молчать. И от такого игнорирования чертовски тревожно.       — Ты выглядишь чем-то расстроенным, я думаю, что…       — Себе помоги, принцесса, блять, — грубит он, перебивая и очерчивая ее смущенную фигуру взглядом. Его достал её трёп языком в пустоту. Ни капли не заинтересован в её помощи, особенно в такой нелепой. Не хочется её видеть; не хочется её слышать, но по-другому никак, совершенно. Благая цель — растоптать ту, что заставляет его Короля идти другой дорогой — должна быть исполнена. Его время, возможно, на исходе, а он все ещё стоит на мертвой точке, лишь изменив причёску названной сестрой — ни намека на то, что Майки может прозреть при виде точно такой же Морико. И он переступит через себя вновь, исполняя дело во имя Сано. А Като и сама бежит на протянутый острый нож, что хоть каплю, но упрощает его безнадежную работу. Шумно выдыхая и поворачиваясь вновь к ней, он лениво выдает:       — Да, можешь.       — Хорошо, я принесу чай, — воодушевленно говорит Морико, собираясь подняться с кровати. Если бы у нее был хвост, то он бы обязательно вилял, ведь молчаливый собеседник соизволил ей кратко ответить, оповещая её о том, что язык он ещё не проглотил. И эта грубость больше не режет ножом — свыклась с тем, что по-другому с ней он не будет говорить, никак иначе.       — Нет, просто сиди, — приказывает строго Харучие, опять опрокидывая свой взгляд к потолку. Все тело расслабленно, тяжело продолжать удерживать свою голову в повернутом состоянии, продолжая глядеть на предмет раздражения. Она ему нужна рядом, но от этого тошно.       Морико подчиняется, переваливается с колен на пятую точку, чувствуя всю напряженность, что летает в воздухе. Она может уйти, но не хочет — хочет сидеть рядом с ним, не понимая откуда берется этот трепет в груди при взгляде на него. Он убийца, мутный тип, наркоман и искренне ненавидит ее, но почему-то ей хочется просто верить в то, что это не более чем глупая шутка, хоть все истоки и следствия такого поведения ей ясны. Просто не хочет верить в то, что является той, кто вызвала такие сильные и воистину царапающие чувства у Санзу. Чувствует витающие в воздухе различные реплики, которые норовят сорваться с уст — ей хочется сказать, но она не знает с чего начать, боясь быть неправильно понятой, — такое чувство, что язык отмирает понемногу. Морико лишь утыкается взглядом в свои коленки, замечая то, что за последние дни она немного похудела, ведь те стали еще острее. И да, рядом с ним она пытаетсяя начать думать о своих коленках, ведь сейчас странно — до жути непривычно и совершенно не поддается шаблону Санзу, который она нарисовала в своей голове, — слышать от него просьбу посидеть рядом, потому что она видит все эти взгляды, когда она попадается на его поле зрения; видит и то, насколько ему душно рядом. Но если — с самой маленькой вероятностью, — что-то изменилось, то она не посмеет ему противостоять.       — Я ненавижу тебя, Морико, — впервые слетает с уст мужчины приторное имя, которое снится в кошмарах по ночам. Он пробует его на вкус, понимая, что и тут ей не повезло — не будь она столь раздражающей занозой в заднице, то Санзу бы забыл как её зовут. Имя точно, а вот голубые глаза, наверняка, парочку дней хранились бы в голове в папке «Уродливо».       — Я знаю, мне жаль.       Морико всегда понимала, что значит быть номером два для любимого человека; всегда чувствовала всю обиду, которая скопилась внутри Санзу на то, что она просто на порядок выше в глазах Манджиро. Он прямо говорил ей о том, что она причина слабости Сано и только поэтому тот ее на дух не переносит. Но это определенно не так — эта ненависть получила корни далеко не из-за глупой слабости. Санзу точно так же скучает по нему; точно так же считает его смыслом жизни, как и она когда-то. Вот только все это лишено всякого смысла и до жути однобоко. И от собственной бесполезности и понимания того, что поделать с этим ничего не может разрывалось сердце. Определенно неприятно причинять кому-то боль и Морико чувствует несусветную вину за это.       Расслабленное тело, что лежало справа от девушки напрягается. Сносит крышу от её жалости и глупости, когда она постоянно твердит: «Мне жаль». Словно, как вчера — ей всегда его жалко, от чего у него скрипят зубы от отвращения. Харучие подскакивает — теряется на некоторое время в пространстве из-за потемневших глаз, — сокращает их расстояние на кровати и заваливает её назад, чтобы блондинистая голова припечаталась к прохладной подушке. Морико вскрикивает от неожиданности, но не двигается, отслеживая все его последующие действия, как в театре. Молчаливо хлопает ресницами, когда его рука больно впивается в тонкую шею, начиная вдавливать ее в кровать.       Он восседает на ней, замечая всю ненормальную привлекательность данной сцены. Это красиво. Харучие считает, что его рука — единственное украшение, которое подходит к её шее. И иногда мужчина даже сожалеет о том, что кончину для девушки принесёт именно Майки, ведь он бы обыграл все гораздо лучше, красочнее, заставляя ту стать в последние минуты своей жизни по-настоящему красивой женщиной, которая бы захлебывалась в слезах, молила бы о помощи, прекрасно понимая то, что никто ее больше не спасет. Санзу хочет лично прибить ту, которая теперь причиняет дискомфорт не только банде и ее главарю, а ему лично — это была бы самая фееричная расправа с препятствием.       — Санзу, прости меня, — твердит она, когда чувствует прохладную руку на своей шее, которая начинает сжимать её, как самый настоящий ошейник. Девушка тянется теплой рукой к его конечности на девичьей шее — начинает аккуратно поглаживать его руку, на которой проступили вены из-за напряженности. Она улыбается — молясь на то, что эта простая улыбка не будет воспринята в штыки, — в его скривленное лицо, не ощущая всю беспомощность своего положения. — Тебе приходится переживать эти чувства из-за меня.       — Заткнись, — шипит мужчина, склоняясь ближе к лицу Като, опаляя её своим дыханием. Тошно от её противного голоса, который выдавливает из себя извинения. Он чертовски злится, когда слышит это и смотрит на ее зубы, которые она показывает уже Бог знает какой раз, когда так лыбится. Она пытается остудить его пыл, но выходит совершенно иначе. — Мне нахуй не сдались твои извинения, просто заткнись и перестань давить свою отвратительную улыбку! Это не человечно, ты должна бояться!       — Но мне не страшно, — врет Морико, ведь ее коленки, все же, предательски подрагивают, когда он свирепеет все больше. Страшно и понимать то, что его зрачки расширены — от него сейчас не веет ни каплей здравого рассудка; безумнее, чем обычно и совершенно не предсказуем. Но ее несет, язык перестает слушаться, пытаясь вновь доказать то, что она ему никакой не враг. — И я хочу улыбаться тебе, какая разница?       Беспощадно хочет улыбаться в лицо тому, кто и вовсе не заслуживает ее улыбки. Улыбаться полностью — своими безжизненными голубыми глазами, показывая свои ровные белые зубы, направляя уголки искусанных, бледных губ к ушам. Морико не может остановиться, даже глядя на то, что Санзу в ответ ей скалится, как шакал, и продолжает сжимать ее шею, перекрывая потихоньку кислород. Ей просто нравится ему улыбаться, надеясь на то, что и в ответ когда-то получит вместо усмешки — улыбку. Она ненормальная, совершенно лишена здравого смысла, раз продолжает искать в его душе огласки чего-то светлого.       И Морико точно уверена, что когда вернется Майки; когда ее лучший друг согласится с тем, что ей пора домой, то она ни за что не захочет вспоминать Санзу. Като, по крайне мере, очень попытается забыть мужчину, который навел — сам того не понимая, — небольшой порядок в ее светлой макушке; который и пугает, и привлекает своим безумством одновременно. Просто потому, что ненормально продолжать возносить такого человека в своих глазах.       — Идиотка!       Вместе с криком он дергает её несколько раз за шею, заставляя приподниматься и ещё сильнее опускать голову назад, ударяясь о подушку. Харучие ненавидит, когда с ним спорят — тем более такие кадры, как Морико Като. Не потерпит этого больше — звереет и становится совершенно беспощадным. Получать жалость от неё — унизительно; получать ее улыбку — мерзопакостно. Его колени сжимаются на её бёдрах, лишая её возможности пошевелиться под ним; вторая рука присоединяется к первой, грубо откидывая ее подрагивающую конечность, что пыталась его облагоразумить. Он обвивает ее тонкую шею в смертельных объятиях, сдавливая дыхательные пути, чтобы та воистину испугалась его — прочувствовала наконец-то всю его серьезность, ведь та явно стала слишком своевольной перед ним.       — И что же ты? — Хрипит она, закатывая от неприятной боли и чувства нехватки воздуха свои намокающие глаза к потолку. — Убьешь меня? Придушишь, как шавку?       — Я оставлю этот подарок Королю, разве еще не догадалась? — Санзу расплывается в сумасшедшей улыбке, когда он наконец-то чувствует то, что сейчас хочет от нее. Ее гордый взгляд должен сегодня навсегда потухнуть, когда она вновь будет смотреть на него. Она должна быть унижена, испорчена, как никто другой. — Ты же смышленая… Как думаешь, грязная сестричка все еще будет нужна ему? Эма ведь никогда не была такой.       Ему нельзя убивать Морико — по правде, и душить ее нельзя, точно так же как и говорить ей самые последние слова, но в его раздумьях, в конечном итоге, Манджиро похвалит его за то, что тот откроет ему глаза на проблему в его жизни, хоть и не самым резонным образом. Напряженные руки отстают от шеи, когда Харучие замечает то, что она даже ничего не отвечает ему, лишь прикрывает глаза — она должна быть в полном сознании, когда падет ниже, чем сейчас. Он ждет несколько секунд, чтобы та оклемалась и наконец-то удивленно на него посмотрела, потому что тот явно остановился не просто так. А он, прищуривает свои глаза и щерит свои зубы, зная то, что это ее ещё больше смутит.       — Пусти меня, ты не контролируешь себя, — шепчет она севшим голосом, бегая своими мутными глазами по его лыбящейся физиономии. Като не понимает его; не чувствует и нотки адекватности — точнее, похожей на прошлые дни капли адекватности в безумстве Санзу — в его ранящих словах и действиях.       — Нет, с чего бы мне это делать? — В секунду бесцельная улыбка сменяется на полоску из губ, а из глаз вновь сыпятся искры. Он проводит рукой по ее поледеневшей щеке, следя за ее неуверенными попытками двигаться под ним. — Я не хочу, чтобы время проведенное с тобой было выброшено в мусорку из-за того, что ты и меня испортила, Като.       Мужская рука резко взмывает в воздух, хватая бедную девушку за волосы и натягивая их вверх, заставляя ту пищать от ноющей боли, хватаясь руками за его, чтобы тот перестал. Он смеется хриплым смехом, когда видит ее старания, которые совершенно напрасны. Она загнана в угол и не выберется из него, пока он не насытится вдоволь ее страданиями; пока не вспомнит, что значит получать её боль, упиваясь этим залпом.       — Мне больно! — Вскрикивает Морико, чувствуя обжигающие касания и на своей макушке и на талии, которую мужчина начинает сжимать под мелодию из своего смеха.       Он ликует, чувствуя нарастающее возбуждение от ее такого жалкого вида. Свободной рукой заползает под ее мятую футболку, очерчивая кончиками пальцев небольшую девичью грудь, обладательница которой от таких прикосновений начинает под ним дергаться выше, желая уползти от его рук. Мори неприятно — отвратительно чувствовать его холодные руки, которые сжимают ее плоть, не желая останавливаться. Она пихает его коленками в спину — на сколько это возможно, — на что тот лишь спускается своей пятой точкой ниже, окончательно лишая ее всякой возможности дергаться и открывает вид на идеальную талию — раздражает, она не должна быть обладательницей таких изгибов. Он знает — она не расскажет Королю; не хватит воли и смелости рассказать про это, поэтому он властен творить с ней совершенно все этой ночью. И он хорошо развлечется, запоминая её, как самый неудачный экземпляр.       — В прошлый раз хотела ты, теперь я, — Харучие усмехается ей в лицо, чувствуя тряску тела под ним от страха — а он действительно позабыл это чувство. И, пожалуй, именно ее страх, на самом деле, является его спусковым крючком. — Что же не так?       Морико боится. Боится неизвестности его действий, когда в голове отвратительно вырисовываются картинки как мужчина, который возвышается над ней силой, насилует ее, после того, как чуть ли не удушил. Харучие явно нашел другой способ остудить свой пыл, раз унижения больше не работают. И Мори потрясена, ведь именно тот человек, который должен был охранять ее жизнь сейчас заползает холодными фалангами под ее домашние шорты, норовя их стянуть к чертовой матери, пока вторая рука удерживает ее запястья над головой, болезненно сдавливая их вместе и изредка дергая вверх, чтобы та заткнулась. И он совершенно не в себе — дикий взгляд расширенными зрачками на нее никак не может не выбивать из колеи. В прошлый раз мужчина однозначно не хотел на нее смотреть. И сейчас ей это совершенно не льстит. Чувствуя грубый шлепок на своей ляшке, девушка не сдерживается и громко верещит:       — Я не хочу!       Он замирает на долю секунды, удивляясь тому, что девушка не желает его. И если бы это было правдой, то ему, почему-то, стало бы обидно, но Харучие точно чувствует — совершенно ошибочно, — что та ему сейчас нагло врет и просто хочет обвести вокруг пальца, как делала много раз с Майки. В его представлениях именно она его бесстыдно желает. Сейчас это взаимно и он не станет этого отрицать. Мужчина чувствует неприятную пульсацию в районе паха, которая буквально кричит о том, что тому нужно побыстрее решить эту проблему — казалось бы, все ее жалкие эмоции готовы даже под наркотиками возбудить его. Санзу наклоняется к ее груди, вдыхая вновь именно тот запах, который выделяется среди порошка и мыла; выделяется по своему, отвратительно, но чертовски возбуждающе. Слышит быстрое биение женского сердца, ее сопливый нос, что шмыгает наверху, и какое-то жужжание. Не любит ее голос и когда ему мешают своим дерганьем — наугад, в отместку, кусает ее за грудь, вызывая болезненно мычание сверху.       — Тише… Ты слишком шумная, у меня болит голова! — Прикрикивает он на нее, действительно жмуря свои глаза с пушистыми ресницами от неприятной пульсации в висках. И его пугает то, что раньше чужие вопли не вызывали таких побочных эффектов. Видимо, теперь даже ее вопли — вызванные страданиями, — будут казаться мерзкими и нетерпимыми.       Морико не хочет затыкаться, даже после его «наказания». Не хочет подчиняться его воле именно сейчас — потому что знает, что тот в трезвом бы рассудке не желал бы повторять. От такой второй ошибке сладко никому не будет и она совершенно не хочет пробовать секс с обдолбанным человеком, у которого, Бог знает как, встал детородный орган, которым он трется сквозь свои боксеры и приоткрывшийся халат прямо в ее ногу. Перетряхивает и когда Санзу начинает облизывать ее шею, на которой все еще остаются следы от его рук — у него неожиданно появилось желание прикоснуться языком к девичьей коже еще раз. Ей невыносимо страшно — это склизкое чувство виснет в воздухе, утягивая девушку все глубже во внутрь.       — Майки! — Вскрикивает Като совершенно машинально — на секунду глупо забывая о том, что тот не рядом и уж явно сейчас не прилетит ей на помощь. Но даже если он не рядом, то на удивление помогает — Харучие останавливается; замирает прямо над ее лицом выпячивая свое слишком округленные голубые глаза с сужающимися, бегающими зрачками после того, как на его слух попадает имя важного человека, что моментально перебивает весь интерес. Замечая в его глазах немой, Мори зажмуривает свои глаза — было тяжело говорить связано, особенно смотря в его помутненные глаза, — и выкрикивает ему прямо в лицо:        — Да, я все расскажу ему! Я расскажу твоему Королю, Санзу!        И теперь ему становится страшно — в мгновение роли зайчика и охотника меняются. Харучие отскакивает от ее прижатого, обездвиженного тела на конец кровати, чуть ли не сваливаясь с нее назад. Он начинает трястись — упоминание Сано в таком ключе действительно его пугает, запуская по телу точно такой же вязкий страх. Настолько силен страх перед Манджиро; настолько же удивлен тому, что та посмела упомянуть его во время его, между прочим, прелюдии. Глаза начинают бегать по покрывалу и начинать затягиваться совершенно неприятной пеленой — от осознания и предположений того, что он потеряет, если ненавистная, но в данный момент желанная девушка, наябедничает Сано. Он хватается за голову, стараясь выгнать ее из своих мыслей, сосредотачиваясь на вставшей проблемы в виде его будущего наказания, но не выходит, потому что за оглушающей пеленой слышится все равно ее подрагивающий голос:       — Давай мы обсудим это завтра, тебе сейчас лучше поспать, — повторяет она уже в третий раз, медленно подползая к нему ближе. Нормальная бы убежала давно, но она, сама того не понимая, продолжает удерживать себя в опасной зоне на невидимых цепях. Морико сама в истерике; сама только что точно так же тряслась, но при виде такого забитого в уголок пугливого Санзу добродушное сердце сжимается. Като слепо верит в то, что все, что он с ней сейчас делал — заслуга наркотических веществ, которые тот принял именно из-за нее. Ему нужна помощь, а не угрозы. — Я… Все в порядке. Я обещаю, что не расскажу Майки, если ты больше не будешь так себя вести, хорошо?       Санзу раскрывает свои пальцы рук, которыми закрывал свои глаза от режущего яркого света, ведь от сильно неприятных мыслей его начинает подташнивать и все чувства обостряются хуже некуда. Смотрит на миловидное лицо Мори, с красным носом и влажными ресницами, которая сидит перед ним так же на коленях, смотря на него теплым взглядом и без всякого страха. Она разная; чертовски разная перед ним и он все никак не может выбрать для нее эмоцию, которая бы хоть чуть-чуть приукрасила ее внешность. Не бежит от него, что странно, клянется даже, что не расскажет. И почему-то, смотря вновь в такие же слезливые и покрасневшие глаза, хочется ей довериться. Принять снова ее нежность, желая найти мимолетное спокойствие, в котором всю жизнь себе отказывал.       — Еще можно? — Тихо срывается с его уст — почти не слышно, будто ему совсем тяжело это говорить, да даже признавать, если честно.       — Что? Я не понимаю…       — Поспать у тебя в ногах, — вырывается, как на духу. Ему некомфортно просить ее об этом, тем более, когда он всеми фибрами своей души чувствует, что получит отказ по понятным причинам. Он сам желал ее страха и даже сегодня всеми своими действиями добился его. Почему же сейчас так наивно просит ее остаться рядом на ночь — загадка его сердца, ведь оно просто не желает оставаться на едине с его обладателем.       — Санзу, — низкий, хрипловатый смех слетает с ее уст, когда она слышит действительно смешную для себя вещь таким серьезным голосом. Но даже столь завуалированно она его понимает, приподнимается на своих коленках и перебирается на середину кровати, усаживаясь по удобнее и похлопывая по своим бедрам. Она по прежнему желает ему помочь и готова даже закрыть глаза на мгновения его провалов, которые тот и не считает таковыми. — Не в ногах, а на коленях.       Расстроенные глаза Харучие от собственного провала в расчетах ее действий на долю секунды вспыхивают, даже кончики ушей начинаю неприятно гореть, напоминая обладателю, что тот сейчас самолично устраивает это. Все нутро твердит ему сбежать подальше — желательно в город, подальше от этой глуши рядом с ней. Тело опять не слушается, когда он вяло перекатывается к ее ногам, поворачивается к женскому животу, падая на бедра Морико. Санзу зажмуривает свои глаза, напрягаясь всем телом, потому что не чувствует никакого волшебства спокойствия, которое ему взбрело в голову.       Напряжение сходит лишь тогда, когда Морико трепетно зарывается в его волосы — не ясно, кого это успокаивает больше, ведь оба шумно выдыхают, молча благодаря все святые силы за то, что они смогли прийти к относительно мирной развязке сегодняшнего дня. И Като чувствует то, что Майки лежал совершенно по другому на её коленях — более отдаленно; более скованно и не так по родному. В новинку и для него, засыпать на чьих-то ногах под копошение в своих волосах, но от этого и сон приходит быстрее. Но, для неё не секрет, Санзу опасен, от чего вечно чувствовать теплоту в низу живота, когда мужчина не прогоняет — ее новая проблема, которая совершенно тревожит, но искоренять ее, пока что, искренне не хочется.