Спасительница

***

Звонкие, отчеканенные шаги разносились по особняку Майколсонов, как удары хлыста по натянутому воздуху. Амелия, прилетевшая пару часов назад из Швейцарии, дышала сдержанной, холодной яростью. Её лицо было бесстрастной маской, но каждое движение кричало о буре внутри: твёрдая, почти военная выправка, ладони, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели, и напряжённая, как тетива лука, спина. — Амелия, — учтиво кивнул Элайджа, поднимаясь с кресла. В его голосе звучала сложная смесь благодарности и старой настороженности. — Я уже и не надеялся, что нам доведётся встретиться вновь. — Взаимно, — парировала дриада, резким жестом разведя руки в стороны. — Никогда не мечтала стать пожарным для вашей вечно горящей семейной драмы. Но, как видишь, судьба обладает извращённым чувством юмора. — Лия, — раздался сверху голос, полный неприкрытого облегчения. Никлаус выглянул с балкона второго этажа. — С возвращением. В тот же миг по позвоночнику Амелии прокатился резкий, леденящий озноб, не имевший ничего общего с температурой в зале. Она инстинктивно положила руку на сгиб шеи, где забилась тревожная пульсация, и медленно обвела взглядом комнату. На лестнице, словно пытаясь слиться с резной темной древесиной, стояла Хоуп Андреа Майколсон. Она отводила глаза, но её присутствие било в магические чувства Амелии, как набатный колокол. — Хоуп! — рык дриады прозвучал так, что задрожали хрустальные подвески люстры. — Клаус! Семейный сбор! Немедленно!

***

— Что ты наделала?! — Голос Амелии не кричал — он ревел, низкий и раскатистый, наполняя библиотеку первобытной силой леса, которому нанесена рана. Стены, казалось, втянулись внутрь. — Амелия! — встревоженно окликнула её Хейли, входя в комнату вслед за Клаусом. — Что случилось? Что за крики? Дриада возмущённо обернулась к волчице, запрокинула голову и залилась коротким, истерическим смехом, в котором не было ни капли веселья. — А то и случилось, моя дорогая, что твоя гениальная дочь устроила нам всем пир во время чумы! Она — идиотка в квадрате! — Объясни внятно, что произошло? — Никлаус провёл рукой по переносице, его взгляд метался между бледной, испуганной дочерью и подругой, которая, казалось, вот-вот взорвётся. Воздух вокруг Амелии уже звенел от неконтролируемой магии, и в нём пахло озоном и прелой листвой. Он ясно почувствовал — ещё немного, и в его гостиной вырастет настоящая чаща. — Да! Хоуп, объясни! — Амелия вскинула руку, указывая на девушку пальцем, который, казалось, мог метнуть молнию. Трибрид, виновато отводя взгляд, нервно потирала запястье, на котором виднелся слабый след от браслета — артефакта, блокировавшего её магию. — Я… возможно, кое что сделала, — проговорила она, едва слышно. — Чтобы мы могли быть вместе дольше, чем три часа в день… В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Амелии. Удивлённые вздохи и резкий, отчаянный хлопок дриады по собственному лбу прозвучали почти одновременно. — Она вернула Пустую! — её крик перешёл в истерический, надрывный смех, от которого стыла кровь. — Браво! Все мои труды, весь риск, все эти древние, хрупкие чары… всё кануло в лету! В один миг! Спасибо, что не подвела, дорогая! Унаследовала фамильную черту — гениально рулить всё в самый неподходящий момент! Никлаус, шокированный, в два шага преодолел расстояние между ними и схватил Амелию за плечи. — Амелия, успокойся. Дыши. — Успокоиться?! — она вырвалась из его хватки, глаза её горели зелёным огнём. — Да-да, конечно, секундочку, я просто отойду и успокоюсь! Чёртовы Майколсоны! Вы — ходячий катаклизм! Вы всегда всё рушите на корню! — Её голос сорвался, и в нём появилась хриплая, неподдельная боль. — Я пошла на всё это без всякой выгоды для себя! Бросила всё, что строила двести лет! Я потеряла ядро сил, пока вытаскивала твою недожену из солнечного ада! Я чуть не ослепла, я была на волосок от того, чтобы стать бесполезным пнём! И ты говоришь мне УСПОКОИТЬСЯ?! На смену ярости пришли слёзы — тихие, горькие, от которых её стройная фигура содрогнулась. Никлаус, не раздумывая, резко притянул её к себе в объятия. Она не сопротивлялась, просто вцепилась пальцами в ткань его рубашки, как утопающий в соломинку, и глухо, беззвучно рыдала, трясясь всем телом. — Хоуп, в комнату, — тихо, но с такой железной интонацией, что спорить было немыслимо, скомандовал первородный, не отпуская Амелию. — Сейчас не время. Мы поговорим позже.

***

Амелия сидела, сгорбившись, в углу дивана, сжимая в ладонях большую крушку ромашкового чая, от которого поднимался успокаивающий пар. Её глаза были красными и опухшими, а голова раскалывалась на тысячу острых осколков. Никлаус, прислонившись к косяку окна, молча наблюдал за ней, его лицо было каменной маской, скрывающей бурю. Ребекка уставилась в пустоту на противоположной стене, а Элайджа не сводил с дриады тяжёлого, аналитического взгляда, в котором читались тревога и вина. Хейли, не в силах усидеть, металась из угла в угол, будто загнанная волчица. — Чем… чем ей это грозит? — наконец выдохнула она, разрывая гнетущее молчание. Тихий, безрадостный смешок сорвался с губ Амелии. — Смертью, — отрезала она, не смягчая и не щадя чувств родителей. — Медленной, мучительной и совершенно неизбежной. Пустая будет пожирать её изнутри, пока не останется лишь красивая, пустая оболочка. Поздравляю. Хейли побледнела так, что даже её гибридная выносливость не спасла — она беззвучно осела в ближайшее кресло, будто у неё подкосились ноги. — Но… что-то можно сделать? — тихо спросила Ребекка, отрывая взгляд от стены. В её голосе звучала последняя, тоненькая надежда. — Да, — Амелия сделала глоток чая и поставила кружку с глухим стуком. — Проведите с ней как можно больше времени. Создайте ей самые яркие, самые счастливые воспоминания. Пока ещё есть что вспоминать. Она поднялась с дивана. Движения её были медленными, будто каждое давалось огромным усилием. — Отныне я не собираюсь помогать семье Майколсон. Мои долги перед прошлым выплачены с лихвой. Слишком дорогой ценой. Проходя мимо Никлауса, она на миг остановилась и, не глядя на него, бросила последнее, едва слышно: — Прости. Я… я пыталась. И вышла. Те же самые, теперь уже бесшумные, но от того ещё более невыносимые шаги затихли в коридоре, а затем и за тяжелой входной дверью.

***

Это были её последние часы в Новом Орлеане. Нужно было запомнить его — запах реки и жасмина, влажное дыхание улиц, крик чаек над Мостом повешенных. Запомнить хорошо. Ибо сюда она больше не вернётся. Амелия бесцельно брела по Французскому кварталу, прокручивая в голове калейдоскоп последних недель. Она пыталась. Отчаянно, яростно, с полной самоотдачей. Разве не это самое важное? Но она снова забыла старую истину: эта семья никогда по-настоящему не ценила тех, кто не входил в их тесный, проклятый круг. Ещё в прошлом это стало ясно. Они всегда оставляли за собой шлейф разрушений и… просто сбегали. Перекладывая последствия на других. Остановившись у одной из чугунных скамеек в тихом скверике, Амелия села. Оставалось три часа до её рейса. Ничего. Бездействие после стольких бурь казалось почти благом. Сидеть и просто быть — это уже стало её стилем жизни за последние века. — Амелия. Знакомый, юный голос заставил её вздрогнуть. Повернув голову, она увидела виновницу своего бегства. Хоуп стояла в паре шагов, её лицо было бледным, а в глазах — та самая «майколсоновская» смесь дерзости и бездонной, детской уязвимости. — Хоуп, — без эмоций отозвалась дриада. — Не уезжай, — выпалила та, и в этой короткой просьбе слышалась вся её безысходность. — Пожалуйста. Я буду делать всё, что ты скажешь. Всё. Только… останься. — Я не собираюсь больше помогать, — Амелия устало смотрела куда-то мимо неё, на колокольню вдали. — Дело, детка, не совсем в тебе. Да, ты поступила не просто глупо, а с поистине эпическим размахом. Но в твоём возрасте глупость прощается. Это привилегия молодости. Поживёшь с моё, может, и поймёшь. А пока… Майколсоны всегда смотрят только на свою сиюминутную цель. Никогда — на последствия. Увы, это, кажется, у тебя в крови. — Как мне выжить? — прошептала Хоуп, и её голос дрогнул. — Я не прошу снова рисковать собой ради меня. Но… скажи хоть, что выход есть. Дай хоть какую-то надежду. Амелия глубоко вздохнула, и её взгляд обратился внутрь себя, вглубь веков. Да, пожалуй, в свои пятнадцать она тоже была идиоткой. Влюблялась в смертных мальчиков, когда лесным духам это было строго-настрого запрещено. Мечтала, бунтовала, страдала. — Знаешь, а я ведь когда-то любила твоего отца, — тихо, будто признаваясь себе самой, выдохнула она. Увидев шок и немой вопрос во взгляде Хоуп, она пояснила, не меняя интонации: — Дриады — духи конкретного места, чаще леса. Мы всегда жили рядом с людскими поселениями, наблюдали. Моя наставница, древняя, как сами холмы, твердила одно: «Не смей любить смертных. Все они уйдут, а ты останешься. Смотреть, как твоя любовь превращается в прах и память, — это пытка похуже любой пытки оборотней». И она была права. — Амелия на мгновение закрыла глаза. — Я по уши влюбилась в одного мальчишку. Он любил рисовать. Но в отличие от других, никогда не срывал цветы целиком для красок — только аккуратно собирал упавшие лепестки или срисовывал с натуры, не причиняя вреда. Это тронуло меня. Я долго наблюдала за ним из чащи. А потом… он взял и вырос. Стал красивым, дерзким юношей, который любил девушек и не стеснялся этого показывать. Было больно. Но меня же предупреждали. Она открыла глаза и посмотрела прямо на Хоуп — дочь того самого мальчика. — И представь, однажды вечером его собственный отец пронзает его мечом. Не убивает. Проклинает. И он становится тем, кого ты знаешь. Он убивает, сеет страх, а ты лишь наблюдаешь со стороны, не в силах ничего изменить. Проходят века. И у него рождается дочь. Прекрасная, уникальная. А он не может быть с ней. И ты, конечно, хочешь помочь. Потому что старая глупая любовь, как корни старого дерева, хоть и иссохла, но всё ещё держит. Одинокая, ясная слеза скатилась по щеке Амелии и исчезла в воротнике плаща. — Но, помогая, никогда не учитываешь, что в итоге губишь только себя. Сегодня я подошла к этой черте. Мне пора остановиться, Хоуп. И я собираюсь это сделать. Она хлопнула себя по коленям — жест окончательности — и поднялась. — Надеюсь, ты справишься. Способ выжить… он всегда есть. Его нужно искать не снаружи, а внутри. В своей собственной силе, а не в костылях, которые предлагают другие. Удачи тебе. И… прощай. Не оглядываясь, Амелия направилась в сторону, откуда доносился шум оживлённой улицы и где её ждало такси до аэропорта. Она даже не подозревала, что в тени высоких ставень, прикрывающих окно гостиной соседнего дома, стоял Никлаус. Он слышал каждое слово. И сжатые кулаки, и каменное выражение его лица не могли скрыть той бури, что бушевала в его золотых глазах.