Спасительница

***

Прошло чуть больше недели с отъезда Амелии, и каждый новый день был тяжелее предыдущего. Состояние Хоуп не улучшалось, несмотря на все отчаянные попытки семьи. Магия внутри неё бушевала, как дикий зверь в клетке, и в одном из приступов неконтролируемой ярости она случайно лишила жизни человека. Этот акт насилия пробудил в ней дремлющий ген оборотня, добавив новый, мучительный пласт боли к и без того невыносимому бремени Пустоты. Она металась между своими тремя природами, теряя контроль и саму себя.

***

В своём швейцарском убежище Амелия механически перебирала кипы документов, накопившиеся за время её отсутствия. Отчёт о поставках целебных мхов, жалобы лесничего на браконьеров, прошения от местных деревенских ведьм... Мир, казалось, пытался вернуть её в привычное, размеренное русло. Многое пошло не по плану за эти дни, но её помощники быстро всё исправляли, восстанавливая хрупкий порядок. От чтения очередного скучного доклада о миграции стаи альпийских оборотней её отвлек настойчивый телефонный звонок. Незнакомый номер с американским кодом. — Да? — пробормотала она, не отрывая взгляда от строк о нарушениях лунного цикла. — Амелия! Слава всем древним духам, ты ответила! — женский голос в трубке звучал сдавленно, на грани паники, и был ей смутно знаком. — Это я, Кэролайн. Кэролайн Форбс. — А, блондинка-вампир, — безэмоционально отозвалась Антис, откладывая бумагу. — Что случилось? — Это... Никлаус, — голос Кэролайн дрогнул. — Он собирается... Он хочет убить себя. Считает, что это единственный способ остановить Пустую в Хоуп, перенаправить её. И никто не может его остановить!

***

Рейс задержали на три часа. Три часа чистейшего ада. Амелия названивала Никлаусу раз за разом, но в трубле звучали лишь короткие гудки, обрывающиеся на полуслове. Номеров других Майколсонов у неё не было. Она металлась по терминалу, изгрызла все ногти до крови, губы были искусаны в кровь. Этот вечный, благородный, несчастный идиот! — стучало в висках. Он ведь действительно готов. Ради неё. Всегда ради семьи. До самого конца. — Посадка на рейс Стокгольм – Новый Орлеан начинается через пять минут, — раздался успокаивающий голос из динамиков, контрастируя с её внутренней бурей. Амелия схватила полупустую сумку, в которую наспех набросала вещи минуту назад, и бросилась к выходу на посадку, сердце колотясь в унисон с её шагами.

***

Новый Орлеан, особняк Майколсонов В гостиной, погружённой в траурную тишину, собралась семья. Воздух был густым от горя и обречённости. — Всегда и навечно, — тихо, но чётко произнёс Никлаус, глядя в глаза каждому из них. — Всегда и навечно, — хором, с разной степенью твёрдости и слома, повторили остальные. Глаза Ребекки блестели от слёз, в то время как Элайджа и Кол смотрели на брата с каменной, леденящей решимостью. Фрея молча сжимала амулет у груди. Бледная, исхудавшая Хоуп вцепилась в рукав отца, её пальцы белели от напряжения. Она не хотела отпускать. Все Майколсоны в этот миг были готовы отдать за неё свои жизни, и эта готовность висела в воздухе, как тяжёлый, удушливый платок. Но внутри неё грыз противный, острый червь вины: Все они могли бы жить. Если бы не я. Если бы послушала её. Амелия её предупреждала. Умоляла следовать плану. Но она, в своём эгоизме и отчаянии, всё разрушила. И теперь цена взималась сполна. — Хоуп, — её имя, произнесённое отцом, вырвало её из водоврита самобичевания. — Всё будет хорошо. Не вини себя. Это — мой выбор. Моё решение. Он наклонился, оставил короткий, нежный поцелуй у неё на лбу — прощание, благословение и отпущение грехов в одном жесте — и мягко освободил свой рукав из её цепких пальцев. Затем, без лишних слов, он развернулся и на вампирской скорости растворился в густой тьме ночного города, оставив после себя лишь легкое движение воздуха и всепоглощающее чувство утраты.

***

На старом кладбище, среди могил, помнящих ещё эпоху парусников, Никлаус ждал. Он не удивился, когда из тени исполинского дуба вышел Элайджа, безупречный и печальный в своём тёмном костюме. — Тебе не обязательно уходить в одиночестве, — тихо сказал старший брат. — Мой путь завершился тогда, когда родилась Хоуп. Ты нашёл свой якорь, свою причину быть человеком. Мне же… без тебя нет смысла продолжать эту бесконечную пьесу. Никлаус горько улыбнулся. Его старший брат. Всегда рядом. Во всём. Даже в этом последнем, страшном шаге. Все их ссоры, разногласия, века ненависти и любви — всё это лишь скрепляло узы, сильнее стали и древнее магии. — Нет, — твёрдо сказал Ник. — Ты нашёл Хейли. И она, вопреки всему, приняла тебя. У тебя есть за что держаться. Ты не уйдёшь со мной. Но можешь помочь. В его руке появился кол, вырезанный из белого дуба. Древний, смертоносный артефакт, который он бдительно хранил все эти годы. Элайджа замер, его лицо оставалось невозмутимым, лишь в глубине глаз мелькнула бездонная боль. Медленными, размеренными шагами он преодолел расстояние, отделявшее их. — Ты уверен? — задал он последний вопрос. Просьбу. Мольбу. — Это необходимо, — кивнул Никлаус. Его собственное спокойствие было почти пугающим. Он взял брата за плечи, встал с ним лицом к лицу, как делал бесчисленное количество раз за их долгую жизнь перед битвами, перед трудными решениями. — Позаботься о них. О всех. Он улыбнулся. Последняя улыбка — яркая, искренняя и невыносимо печальная, освещающая его лицо, как луч луны из-за туч. Элайджа поднял кол. Острие упёрлось в грудь брата, прямо в то место, где когда-то билось человеческое сердце. Вот и всё, пронеслось в голове у Амелии, которая в тот миг выбежала из-за могильных плит. В средневековье это называли братоубийством. Как можно поднять руку на того, кого любишь? Как можно стать орудием его смерти? Даже с его согласия... это отвратительно. — Увидимся, брат мой, — прошептал Никлаус, и его пальцы сомкнулись поверх руки Элайджи, помогая надавить. — НЕТ! Пронзительный, раздирающий душу крик разорвал ночную тишину. Невидимый удар магии вырвал кол из сцепленных рук братьев и отшвырнул его в сторону, где он с глухим стуком угодил в мраморный памятник. Ошеломлённые Майколсоны резко обернулись на источник звука. Амелия стояла, грудь вздымаясь от бега и ярости. Её пепельные волосы были растрёпаны ветром, лицо — бледное, а глаза горели таким зелёным огнём, что, казалось, могли осветить всё кладбище. — Вы, два законченных идиота! — её голос гремел, сотрясая воздух. — Захотел сыграть в героическую жертву, Никлаус?! Хорошо! Я тебе устрою такую смерть, что ты будешь мечтать о белом дубе! А ты, — она ткнула пальцем в Элайджу, — его старший брат и хранитель! Где твоя пресловутая мудрость?! Быстро, оба, в дом! Пока я не передумала и не превратила вас в удобрение для этих роз! И, сердито фыркнув, она подобрала валявшееся полено белого дуба и, грозно помахивая им, как школьной указкой, повела за собой двух ошеломлённых гибридов.

***

Войдя в особняк, она встала посреди гостиной, где в растерянности столпились остальные Майколсоны. — Почему никто из вас, чёрт возьми, со мной не связался?! — её крик заставил вздрогнуть даже Кола. — Моими последними словами были не «Перенесите проклятие на кого-нибудь другого»! Я сказала: «Способ выжить есть ВСЕГДА»! Всегда! Вы что, думаете, я стала бы уезжать, если бы всё было совершенно безнадёжно?! — Ты сказала, что не собираешься больше помогать Майколсонам, — тихо, но чётко вставила Ребекка, её взгляд был полон укора и надежды одновременно. Амелия замерла, сделав глубокий, шумный вдох, будто пытаясь втянуть в себя всю свою ярость. Когда она выдохнула, её глаза всё ещё метали молнии, но голос стал холодным и деловым. — Ты права. Пора заканчивать. Но сначала нужно сделать так, чтобы вы все, наконец, выжили и перестали лезть в петлю по первому поводу. Фрея! — она резко обернулась к старшей ведьме. — Понадобится самый сильный барьер, какой только можешь создать. Не для защиты от внешних угроз, а для сдерживания силы внутри. Пора, наконец, проучить это древнее проклятие. Не дав никому опомниться, она направилась в кабинет, откуда через мгновение донёсся звук передвигаемой мебели и ящиков, открываемых с силой.

***

Никлаус стоял в дверях кабинета, наблюдая, как Амелия, отвернувшись к окну, методично разминает пальцы, будто готовясь к бою. В комнате пахло старыми книгами, его бурбоном и теперь ещё — её магией, терпкой, как смола. — Ты сказала, что это невозможно, — тихо прервал он тишину. — Что выходов нет. — Я много чего говорю, — не оборачиваясь, парировала она. — Особенно когда злюсь или когда мне больно. — Я слышал тебя. В тот день, с Хоуп, — его голос стал ниже, в нём зазвучала хриплая нота. — Самопожертвование? Это твой «выход»? Заменить меня у плахи? — Это единственный логичный вариант, — холодно ответила дриада, наконец поворачиваясь к нему. Её лицо было спокойно, как поверхность лесного озера перед грозой. — Моя жизнь… она давно исчерпала свой сюжет. Я наблюдала за веками, как другие живут, любят, страдают. Пора и мне на покой. И если мой уход что-то исправит… это хороший конец. Гортанный, животный рык вырвался из груди Никлауса. Не ярость первородного, а что-то более дикое и ранимое. Он был в бешенстве — не на неё, а на эту покорность, на эту готовность к забвению. — Твоя жизнь, — он стремительно сомкнул расстояние между ними, и она оказалась прижата к стене книжного шкафа, — вся, от начала и до конца, была пропитана одним лишь долгом! Долгом перед лесом, перед традициями, перед чужими судьбами! Это не жизнь, Амелия! Это — существование! Красивое, долгое, бессмысленное существование! — Я дриада, Ник, — она не сопротивлялась, её голос оставался ровным. — Дух места. Нам не то что умирать — любить-то запрещено. — Но ты любила, — он прошептал, и вся ярость из его голоса ушла, сменившись внезапной, оглушающей нежностью. Его лоб почти касался её лба. — Меня. Чёртову тысячу лет ты любила. И я… я был слишком слеп, слишком поглощён собой, чтобы это увидеть. Пока не услышал, как ты говоришь об этом моей дочери. Глаза Амелии расширились. В них мелькнул шок, боль, а затем — острое, безжалостное осознание. Она отстранилась, будто его прикосновение обожгло. — Ты… был там. Ты слышал. — Да, — он кивнул, и на его губах на миг появилась горькая, виноватая улыбка. — Я стоял и слушал. И понял, какую чудовищную цену ты платила все эти века, просто находясь рядом с нами. Прости. Прости за всё. Он не стал пытаться обнять её снова. Просто опустил голову, и в этой внезапной покорности, в этой немой просьбе о прощении, было больше силы, чем во всех его прежних угрозах.

***

Они стояли в центре гостиной, внутри ослепительного круга из рунических символов, которые светились на полу, изливаясь силой Фреи. Амелия и Никлаус держались за плечи друг друга, образуя живое подобие арки — и опоры, и жертвенного алтаря одновременно. — Когда всё закончится… отнеси моё тело в сад, под старый кипарис, — тихо прошептала Амелия, её взгляд был устремлён куда-то сквозь стены, в будущее, которого она не увидит. — Я стану деревом. Прекрасным, сильным. Буду хранить это место. — Прошу, — голос Никлауса сорвался, и он заставил себя выговорить, — выживи. Борись. Не сдавайся там, внутри. — Хочу сказать вам всем, — Амелия подняла голос, обращаясь к семье, стоящей за пределами барьера. Их лица были бледными, глаза полны слёз и ужаса. — Те сто с лишним лет, что мы путешествовали вместе, скитались по миру… вы были моей семьёй. Больше, чем родня. И я… я действительно люблю вас всех. Каждого. Она улыбнулась. Тёплой, светлой, прощальной улыбкой, от которой у Хейли вырвался сдавленный всхлип, а Ребекка закрыла лицо руками. Одинокая, ясная слеза скатилась по щеке дриады и исчезла в складках её одежды. — Я начинаю. Боль будет… адской. — Её почувствуешь ты или я? — горько хмыкнул Никлаус, пытаясь сохранить маску бравады. — Оба, — просто ответила она. — Нас связала не только дружба, Ник. Нас связала жизнь. И теперь — возможно, смерть. Она положила ладони ему на виски. Её руки сразу же покрылись сетью чёрных, пульсирующих вен, будто яд поднимался от самого сердца. Глаза вспыхнули таким ярко-изумрудным светом, что на них было больно смотреть. Под ладонями забилась, затрепетала её магия, древняя и дикая, сердце заколотилось, отчаянно пытаясь вырваться из грудной клетки, сломать рёбра. Огромная, сокрушительная волна силы ударила из неё в Никлауса. Он вздрогнул всем телом, глаза закатились, показались белки, и он повис в её руках, как безвольная кукла. Но его удерживали не её ослабевшие пальцы — из пола вокруг них прорвались толстые, жилистые корни, оплетая его, впитывая и перенаправляя поток энергии. Вены чёрной паутиной поползли по лицу Амелии. Она закинула голову, и из её горла вырвался крик — нечеловеческий, полный такой агонии и мощи, что, казалось, он мог расколоть небо. Хоуп в ужасе закрыла уши, уткнувшись лицом в плечо матери. Ребекка прижалась к Марселю. Кол лишь молча наблюдал за Фреей, чьё лицо исказилось от невыносимого напряжения — она удерживала барьер, не давая энергии вырваться наружу и смести с лица земли весь квартал. Раздался короткий, оглушительный хлопок, будто лопнуло натянутое полотно реальности. Свет погас. Корни рассыпались в труху. Амелия безжизненно рухнула на пол. Чёрные линии на её коже исчезли, будто их и не было. Яркий изумруд в глазах потух, сменившись пустотой стёкол. Её грудь больше не вздымалась. В комнате воцарилась тишина. Гробовая, абсолютная. Прерванная лишь тихим щелчком — это запнулось сердце Никлауса, лежавшего рядом. На одно, долгое, леденящее душу мгновение.