Спасительница

К деревьям тоже можно привязаться, как к человеку, и еще сердечней; их, может, не придется хоронить – уж справедливее тогда остаться тебе, не мне: вы проще, долговечней…

Ольга Седакова «Элегия Липе»

***

Он выполнил её последнюю просьбу. Бережно поднял на руки безжизненное тело и перенёс в самый дальний уголок сада, туда, где старый кипарис отбрасывал кружевную тень. И там, на влажной, тёплой земле, произошло чудо — горькое и прекрасное одновременно. Смотреть на её преображение было мучительно больно и бесконечно прекрасно. Тонкий, изумрудный росток пробился прямо из области её сердца, стремительный и полный жизни. Он рос на глазах, наливаясь силой, утолщаясь, пока не превратился в крепкий ствол. Из земли выползли толстые, жилистые корни, которые нежно обвили её стройную фигуру, как будто природа сама создавала ей саван и вечное ложе. Ветви потянулись к небу, и на них мгновенно, будто по волшебству, распустились сотни белых, почти прозрачных цветов. Они свисали гроздьями, подобно фонарикам, наполняя воздух тонким, сладковатым ароматом, которого раньше в этом саду не бывало. — Она прекрасна даже сейчас, — тихо произнёс Кол, тщательно избегая слова, которое висело в воздухе. — Да, — в тон ему, сдавленно отозвался Никлаус. Его взгляд был прикован к дереву, и в нём читалась невыносимая смесь благодарности и вины.

***

Пришло время Хоуп возвращаться в школу Сальватор. Все ужасы и бури последнего месяца, казалось, остались позади. Отец и мать снова дома, живы. Остальные тоже целы. И всё же… чувство завершенности было обманчивым. Последнее, что хотела сделать трибрид перед отъездом, — навестить Амелию. Последнюю неделю она проводила у этого дерева каждый вечер, изливая ему свою душу, шепча слова прощения. Комок ледяной вины под сердцем не давал покоя. История про мальчика, который любил рисовать, преследовала её. Дриада, по сути, и не жила вовсе. Её век был скован запретами, долгом, вечным страхом причинить боль или получить её. Она не познала взаимной любви и уж точно не познает её теперь. Дерево встретило её мягким, ободряющим шелестом листьев. Может, это она? Может, подбадривает? Хоуп коснулась гладкой коры. Это было волшебное растение — такого больше не было нигде в мире. Разве что похожие… Вишня сакура, например. Такие же нежные белые цветы, но без этой душераздирающей, прекрасной истории. — Привет, Лия, — прошептала Хоуп, прислоняясь лбом к прохладной коре. — Я уезжаю. Но вернусь, обязательно. Будь здесь… пожалуйста. — На её губах дрогнула слабая улыбка. — Отец… он совсем ушёл в себя. Сидит за холстом уже четвёртый день. Молчит. Видимо, он и правда тот самый мальчик. — Горькие, солёные слёзы потекли по её щекам. — Пусть он никогда этого не признает… но он тоже тебя любил. Я вижу это. — Она шмыгнула носом и засмеялась сквозь слёзы. — Ну всё, ты бы не хотела, чтобы по тебе рыдали. Мы были знакомы не так долго, но… ты действительно стала частью моей семьи. Надеюсь, твой покой усеян цветами. И ты, наконец, счастлива.

***

Амелия открыла глаза. Она лежала на спине в бескрайнем зелёном поле. Высокая, мягкая трава щекотала шею и голые ноги. Небо над головой было неестественно ярким, бездонным и без единого облачка. Что случилось? Где я? — мысленно спросила она себя, приподнимаясь на локтях и оглядываясь. Кругом простиралась лишь изумрудная равнина, уходящая к радужному горизонту. — Не ожидала увидеть тебя здесь так скоро, дитя моё, — раздался сзади ласковый, до боли знакомый голос. Голос, который она не слышала много-много лет. Амелия резко обернулась. Перед ней стояла её наставница, Виктория. Такая же, как в памяти: седые волосы, заплетённые в сложную косу, мудрые глаза цвета весенней листвы и добрая, чуть печальная улыбка. — Виктория! — Счастливый крик сорвался с губ дриады, и она бросилась в объятия, крепко прижимаясь к женщине, впитывая её запах — дождя, коры и полыни. — Да, дитя моё, я здесь, — наставница нежно обняла её, гладя по волосам. — Но что ты здесь делаешь? Это место… оно не ждало тебя. Не сейчас. — Я… я отдала всё, — прошептала Амелия, пряча лицо на её плече. — Всю свою силу, всю свою жизнь. Ради… ради любви. Ради них. Виктория закрыла глаза и медленно покачала головой. — Я же предупреждала. Нам, духам леса, хранителям, нельзя так сильно любить смертных. Их путь короток, наш — долог. Боль от потери отравляет корни на века. — Знаю, — твёрдо сказала Амелия, отстраняясь. — Я несла эту любовь в себе тысячу лет. И была готова заплатить такую цену. Я хотела этого. — Ох, дитя моё… ты не готова, — грустно вздохнула Виктория. — Что? — Амелия нахмурилась. — Твоё время ещё не пришло, — голос наставницы прозвучал тихо, но с невероятной силой убеждённости. — Твой долг не исполнен до конца. Твоя история не дописана. Природа… она даёт тебе второй шанс. Небывалый дар.

***

Никлаус не отходил от мольберта уже больше двадцати часов. На холсте, мазок за мазком, из памяти возникали черты лица, которые он знал веками, но как будто впервые по-настоящему увидел. Тонкий изгиб бровей, веснушки на переносице, смеющийся разрез глаз. Амелия. Она отдала всё. Ради его дочери. Ради него. Зачем? Что такого нашла она в нём, проклятом убийце, вечном изгое? Почему любила так безнадёжно и так самоотверженно? Волна горького гнева на себя, на мир, на несправедливость судьбы накатила на него. С тихим рыком он швырнул кисть в стену. Та с глухим стуком вонзилась в панель и замерла, как нож. Он поднял взгляд на почти законченную картину. На ней Амелия была такой, какой он запомнил её в редкие мгновения безмятежности: с белоснежными волосами, развевающимися на ветру, в бирюзовом платье, которое облегало стройные бёдра. Её руки были раскинуты в стороны, а на лице сияла блаженная, беззаботная улыбка. Сильная, весёлая, свободная. — Сходи к ней, — тихо сказала Хейли, стоявшая в дверях. Она наблюдала за ним уже несколько часов. — Нет, — отрезал он, не оборачиваясь. — Когда умер Джексон… помнишь, что я сделала? — Она вошла в комнату. Тишина была ей ответом. — Посадила дерево. Говорила, чтобы Хоуп помнила о нём. Но на самом деле… я сделала это для себя. Чтобы чувствовать частичку его присутствия. Чтобы было место, куда можно прийти и поговорить. — Она подошла к мольберту, её взгляд скользнул по картине. — Мои попытки сохранить память… они увяли. Но твои… твои чувства, Ник. Они заставили распуститься такие цветы, каких я никогда не видела. Она тебя услышит. Поверь. Клаус почувствовал, как её слова находят отклик в самой тёмной, замкнутой части его души. Она была права. Амелия отдала свою вечность, а он даже не смог пересилить себя, чтобы подойти к тому, во что она превратилась.

***

— Привет, — его голос прозвучал тише шелеста листьев. Он стоял перед деревом, руки засунуты в карманы, и чувствовал себя нелепо и беспомощно. — Максимально оттягивал этот момент. Но не могу больше. Должен либо попрощаться… либо так и мучить себя до скончания веков. В ответ был лишь тихий, ласковый шелест листвы. Хейли была права. Она слышала. Но не могла ответить. Или… могла? — Правда в том… что мне тебя не хватает, — он прошептал, и эти слова, вырвавшись, показались ему слишком громкими, слишком откровенными. — Да, мы не виделись двести лет. Но я знал, что ты где-то там есть. Живая. А теперь… ты отдала себя, хотя должен был это сделать я. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Слышал, Хоуп к тебе часто ходит. Изливает душу. Наверное, и мне пора. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые копились в нём десять веков. — Я люблю тебя. Всегда любил. Наверное, это началось с той самой девочки, что ухаживала за цветами, наблюдала за мной из-за деревьев и злилась, когда я заговаривал с другими. — Предательская влага выступила у него на глазах. — Ты была… как ангел-хранитель, которого я постоянно отталкивал. — Первая слеза скатилась по щеке и упала на толстый корень у его ног. — Все эти века я ломал голову: когда же я увидел тебя в первый раз? И понял… что ты просто всегда была. Ты — часть моего пейзажа. Часть моей бесконечной ночи. И без тебя в ней стало темно по-настоящему. Внезапно поднялся сильный, тёплый ветер. Он закружил, подхватил тысячи белых лепестков и унёс их в волшебный вихрь, закрутив вокруг дерева и Никлауса. Лепестки в танце начали менять цвет, переливаясь в мягкие, телесные оттенки. Свет сгущался, принимая форму… И вот рядом с деревом возник изящный силуэт. Пепельные волосы, знакомые карие глаза, тонкая шея и та самая, лучезарная, беззаботная улыбка. — Любишь, говоришь? — её голос прозвучал как самый прекрасный звонок. — Амелия… — её имя сорвалось с его губ с придыханием, полным неверия и надежды. — Ага, — она кивнула, и в её взгляде играли весёлые искорки. — Я тут, знаешь ли, с наставницей повидалась. Она сказала, что я «слишком молода для такой глупой смерти». Хотя тысяча пятьдесят лет — не дурак… — Она не договорила, потому что в следующее мгновение оказалась в его объятиях. Он прижал её к себе так крепко, будто хотел вдавить в самое сердце, сделать частью себя, чтобы больше никогда не терять. — Никогда, — прошептал он ей в волосы, и его голос дрожал. — Никогда, слышишь? Больше так не делай. Никогда.

***

Два года спустя Просторная территория школы «Сальватор» встречала весенним воздухом, напоённым ароматом распускающейся сирени, свежескошенной травы и далёкого дождя. Для Амелии это был лучший запах на свете — запах жизни, роста и спокойствия. — Мели! — раздался радостный крик, и к ней подбежала Хоуп, запыхавшаяся и сияющая. — Наконец-то! Тут такое происходит, ты не представляешь! — И, не дав опомниться, потянула её за руку к главному зданию. — И тебе привет, — с лёгкой усмешкой отозвалась дриада, покорно следуя за энергичной девушкой. В холле их уже ждал Аларик, директор школы. На его лице читалась смесь облегчения и озадаченности. — Амелия! Слава всем высшим силам. Мы уже не знали, к кому обращаться. — Так, стоп, — подняла руку Амелия. — С чего такие панические ноты? Что у вас тут опять случилось? Аларик и Хоуп многозначительно переглянулись, а затем синхронно кивнули в сторону закрытой двери директорского кабинета. За столом внутри сидел мальчик лет семнадцати. Чёрные кудрявые волосы, тёмные выразительные глаза, смотрящие с немым вопросом и скрытой тревогой. — Это Лендон, — тихо представил его Аларик. — И… по нашим предварительным и совершенно невероятным догадкам, у нас есть основания полагать, что он… феникс. Амелия, оценивающе осмотрев юношу с ног до головы, лишь слегка приподняла бровь. — Как я смотрю, тебя это не особо удивляет, — заметила Хоуп, наблюдая за её реакцией. — Ну… да, — пожала плечами дриада. — Фениксы, конечно, редкость из редчайших. За десять веков я встречала, может, пару-тройку. Но они существуют. Так что ничего сверхъестественного. — Ты можешь как-то… проверить? Подтвердить? — спросил Аларик, в голосе которого звучала надежда на хоть какую-то ясность. — Могу, — кивнула Амелия. — Аларик, оставь нас, пожалуйста. Хоуп, ты останься. Трибрид смущённо покосилась на неё, но осталась, заняв место у окна. Амелия присела в кресло напротив Лендона и несколько минут просто смотрела на него — не глазами, а своим внутренним, магическим зрением, ощущая ауру, потоки энергии, древние отголоски в его крови. Наконец она откинулась на спинку и вынесла вердикт, совершенно не касающийся его природы: — Так… Вы встречаетесь? Хоуп поперхнулась, а Лендон сделал такие глаза, будто его только что обвинили в покушении на жизнь директора. — Что вы так смотрите? Это же очевидно слепому, — фыркнула Амелия. — И да, он феникс. Сомнений нет. Всё ещё тлеющая искра возрождения в ауре. Классика. — Лия… — взмолилась Хоуп, складывая руки. — Умоляю, не говори отцу. Он его просто… испепелит взглядом. А потом и в самом деле испепелит. — Нууу… — дриада сделала задумчивое лицо, явно наслаждаясь моментом. — Ничего не обещаю. Но, может, и промолчу. За определённые условия.

***

— Ну, как там Хоуп? — спросил Никлаус, не отрываясь от нового холста. На нём начинал проступать пейзаж их сада с тем самым деревом. — Прекрасно, — ответила Амелия, снимая лёгкую кофту и бросая её на спинку кресла. — Вляпалась в новые проблемы, как и полагается настоящей Майколсон. — И? Что-то ещё? — в его голосе прозвучала привычная, отцовская настороженность. — Ага, — она подошла к нему сзади, обвила руками шею, а потом ловко уселась к нему на колени, повернувшись лицом. — Так надёжнее, — пояснила она, видя его удивлённый взгляд. — Так вот… У твоей драгоценной дочери появился молодой человек. Спина Никлауса моментально превратилась в стальной прут. Кисть в его руке сжалась с таким хрустом, что казалось, вот-вот рассыплется в прах. Взгляд, полный первородной ярости и отцовского протекционизма, метнулся к двери, как будто он уже видел там несчастного ухажёра. — Нет, — мягко, но твёрдо пресекла его порыв Амелия, положив ладони ему на щёки и заставляя смотреть на себя. — Ей семнадцать, Ник. Она разберётся. Сама. — Что ты, милая, — прошипел он, но в его шипении уже было меньше уверенности. — Я всего лишь хочу… поговорить с ним. По-мужски. Обсудить правила обращения с моей дочерью. — Правила она ему установит сама, не сомневайся, — парировала Амелия, а затем, не дав ему ничего ответить, наклонилась и мягко прижалась губами к его. Поцелуй был долгим, убедительным и отвлекающим. Когда они наконец разъединились, она прошептала ему прямо в губы: — А знаешь что? Пошли лучше спать. Ты слишком много нервничаешь. И, чтобы окончательно развеять его мрачные мысли, она провела бёдрами по его промежности, чувствуя, как он моментально напрягся уже по совершенно другому поводу. — Чёрт возьми… Ты умеешь уговаривать, — прохрипел Никлаус, и вся ярость в его глазах сменилась тёмным, жадным огнём желания. Он снова притянул её к себе, захватывая её губы в новый, более глубокий и страстный поцелуй, в котором не было места ни для чьих-то посторонних сыновей, ни для каких-либо проблем. Был только он, она и их бесконечное, выстраданное «сейчас».

The End