Berlin Angel

In einem Februar, der schrecklich war, wie jedes Jahr

Warf das Barfenster warmes Gold gegen den Regentag

Wo drinnen wir am Reden waren

Bis ich vergessen hab, dass ich schon zu oft verkackt hab

Doch der Stuhl, auf dem ich sitz,

Ist dieses eine Mal nicht nur ein Stuhl sondern der Stuhl bei Günther Jauch,

Von dem Typ der die Million geknackt hat

Как-то в феврале, который был отвратительным, как и каждый год,

Окно в баре бросило тёплый золотой свет в противовес дождливому дню.

Там внутри мы сидели разговаривали

До тех пор, что я забыл, что уже слишком часто терпел неудачу.

Но стул, на котором я сидел, на этот раз был не просто стул,

А стул напротив Гюнтера Яуха, стул того чувака,

Который выиграл миллион.

— Prinz Pi, Glück

***

      Апрель, казалось, тянулся вечность, и в то же время промчался мимо Сириуса как высокоскоростной поезд. Многие вещи быстро изменились, сбивая его с толку, но к концу месяца он чувствовал себя так, будто погрузился в комфортную рутину.       Каждое утро он все еще выходит на пробежку, используя это время, чтобы больше исследовать ту часть города, в которой живет. Куда бы Сириус ни пошел, он находит маленькие парки, очаровательные улочки и странные закоулки. Кафе и цветочный магазин в одном флаконе, причем в зоне для гостей цветов даже больше, чем в квартире Ремуса; мясная лавка, где продается мясо исключительно для собак и кошек; интересная художественная инсталляция, которая похожа на маленький дзен-сад на углу улицы.       По выходным Ремус ночует у него после работы, и Сириус пытается позволить ему поспать подольше, не мешая ему, что довольно легко — Ремус может спать не только где угодно и когда угодно, но и с любым посторонним шумом на фоне. В большинстве случаев Сириус рисует карандашом или красками, пока Ремус спит в его постели, и все чаще он становится предметом его работ — изгиб спины и бедра, сползающее одеяло, кривая линия рта, острая галочка над верхней губой и мягкая нижняя, почти незаметно перетекающая в кожу, мимические морщины от улыбки, заметные, даже когда он спит; пружинообразные пряди, золотые кудри, сильно контрастирующие с темной наволочкой Сириуса.       — Доброе утро, — просыпаясь и даже не открыв глаза, бормочет Ремус, и карандаш Сириуса замирает на бумаге. Ремус улыбается и широко раскидывает руки, словно приглашает, а Сириус никогда не может устоять.       — Доброе утро, — отвечает Сириус и смеется, когда Ремус обхватывает его и утягивает вместе с собой под одеяла.       — Ты знаешь, что я хочу знать, — с улыбкой говорит Ремус и нежно целует его ладонь, прежде чем прислониться к ней щекой, как будто это его собственная, и он готовится заснуть под сказку на ночь.       Сириус, конечно, знает.       — Это был хороший день, — заявляет он. — Я видел четырех собак! Одна была очень большой, но я не знаю породы, а другая была овчаркой. Но! Было еще два французских бульдога, одна была прям крошечной и на ней был маленький желтый дождевичок.       Ремус ярко улыбается.       — Мило, — воркует он. — Я тоже хочу желтый дождевик!       — Удивлен, что у тебя его нет, — довольно фыркает Сириус. — Как это так, что у тебя нет желтого дождевика, радость моя?       — Я не знаю, — говорит Ремус слишком уж расстроенно. — Огромная ошибка. Нужно исправить. Может, следующей осенью.       Работа такая же скучная и изматывающая, как и обычно, хотя теперь Сириусу легче ее выносить, потому что, впервые, у него есть жизнь за ее пределами. Может, это потому что он медленно вылезает из своей раковины, или это просто нормальное изменение после нескольких месяцев работы здесь, но ему удается найти здесь парочку друзей. Сириус помогает Дюку и раздражается теперь только тогда, когда он говорит что-то глупое. Он обменивается подколами и шутками с Марлен, всегда находясь где-то между приятельскими и соперническими отношениями. Он даже отлично взаимодействует с некоторыми клиентами, что можно назвать почти товариществом.       Сириус и впрямь разрабатывает дизайн мерча для Питера, и дизайн ему, очевидно, нравится, но он отказывается его принимать. Сириус украдкой фыркает, отправляя ему портфолио потенциальных дизайнеров и организовывает брифинги, которые Питеру приходится вести вместо него. После череды раздражающих бесед с разными дизайнерами (что ни в коем случае не является виной самих дизайнеров, и во всех случаях из-за невозможности Питера сформулировать осмысленное требование), он все-таки сдается и принимает предложение Сириуса.       Сириус не забывает содрать с него даже больше, чем изначально хотел, просто из-за дополнительной шумихи, вызванной организацией всех этих бесполезных встреч. Питер хавает это без возражений, вот урод.       Ремус представляет Сириуса своим друзьям, так, словно это обычное дело — он берет Сириуса с собой, когда видится с ними, или когда они играют в настолки, или спонтанно собираются на барбекю в парке. Лили — как раз одна из таких подруг, которая появляется все чаще по разным поводам, и Сириус благодарен ей за дружелюбие и хорошее отношение, хотя они не так хорошо знают друг друга.       Сириусу особенно сильно нравится Маркус, которого он видит гораздо больше, потому что он часто находится в квартире Ремуса. Маркус — обладатель этого сухого немецкого юмора, что Сириус находит абсолютно уморительным, а еще он просто чиловый и расслабленный чувак, в противоположность Ремусу, который ведет себя так, будто у него под задницей постоянно целый костер. На самом деле, они хорошо ладят, потому что они пару раз бодрствовали до самого рассвета, хотя Ремус уже просился спать, а Сириусу нужно было идти на работу утром, но они просто сидели на кухне, пили пиво и болтали.       — О Боже, ты что, пьян? — сонно спрашивает Ремус, когда Сириус пытается (у него не получается) забраться в кровать и не разбудить его после одной такой ночи.       — Не-е-т, — с ухмылкой тянет Сириус и фыркает. — Конечно, нет!       Ремус хихикает, уткнувшись в изгиб шеи Сириуса, цепляясь за него всеми конечностями, как коала цепляется за эвкалипт.       — Я не видел тебя таким пьяным с моего дня рождения, — довольно говорит он. — Мне было интересно, как я могу заставить тебя снова напиться со мной текилы.       — Больше никакой текилы, — стонет Сириус и прячет лицо в волосах Ремуса. Он пахнет шампунем, сном и домом. — Это было худшее похмелье в моей жизни.       — Эх, — фыркает Ремус. — Дело не в текиле. А в тебе. Нам больше не двадцать, с каждым годом будет все хуже и хуже.       Сириус вздыхает.       — Когда мне было восемнадцать, я думал, что у меня просто не бывает похмелий, — признается он. — Думал, что это моя суперсила. Такой типа, да-а, я просто сложен по другому, лузеры. А затем бежал на тренировку, как какой-то придурок.       Плечи Ремуса трясутся от смеха.       — Ах, невинная ты душа, — выдавливает он. — И где же твоя суперсила сейчас?       — Пропала, — серьезно говорит Сириус. — Вместе со способностью спать в самолете и не получать больную поясницу, просто потому что ты существуешь.       — Ага, — снова смеется Ремус. — На самом деле, у меня болит спина прямо сейчас. Как так вышло? Я буквально ничего не делал.       — Цыц, — Сириус звучно целует его в лоб. — Я уверен, что у тебя не настоящее удостоверение, и ты не старше двадцати одного.       — Жаль рушить это, — заговорщически шепчет Ремус. — Но на самом деле мне двадцать один с половиной. Я слишком старый для тебя? Теперь ты заменишь меня каким-нибудь свеженьким, пухленьким двадцатилеткой?       Они оба смеются, и комната вращается так сильно, что Сириус боится закрывать глаза.       — Никогда, — бормочет он Ремусу в висок. — Я смеюсь не потому, что ты смешной. Я смеюсь, потому что это уморительно.       Ремус лишь улыбается, уткнувшись Сириусу в шею, его объятия становятся крепче.       В те вечера, когда они не видятся друг с другом, Сириус не спеша работает над своими картинами. Он делает это не для того, чтобы создать какое-то портфолио, у него даже нет четкой цели в голове. Это просто весело. Занятие, которое позволяет ему расслабиться похожим, но в то же время совершенно иным способом, чем физические нагрузки. Когда Сириус бегает, его мысли уплывают —это способ для его мозга обработать вещи, на которые у него нет времени в течение дня, так еще и тело может сбросить накопившееся напряжение. Когда Сириус рисует, его разум занят, сконцентрирован, он не думает ни о чем, кроме того, чем он занимается прямо сейчас — позволяет себе отдохнуть от гнетущих мыслей и тревог, которые время от времени настигают его, и дает телу возможность расслабиться после долгого дня.       Ремус в полном восторге от его рисунков, и Сириус перестал смущаться после того, как каждый раз, когда Ремус добирался до них и высказывал искренний восторг и поддержку. Сириус не то чтобы показывает ему их — на самом деле, там нечего показывать, он же не делает чего-то стоящего, — но время от времени он ловит Ремуса за перелистыванием его скетчбуков, или, как уже было несколько раз, за самым настоящим воровством рисунков на отдельных листах бумаги, еще и с таким взглядом, который будто говорит «я решил, что они теперь мои, попробуй отбери». Это мило.       — Ты не против? — как-то спрашивает он Ремуса, наткнувшись на него, листающего совсем недавние наброски, на которых изображен он сам. Они никогда не перерастают в полноценные портреты, так и остаются зарисовками или вырванными из контекста частями тела.       Ремус оглядывается на него через плечо с не понимающим взглядом.       — Я? Почему я должен быть против?       Сириус пожимает плечами и подходит к нему, чтобы обнять со спины. Он недостаточно высокий, чтобы удобно устроить свой подбородок на плече Ремуса, поэтому он просто прижимается лбом к лопатке, прямо к тому месту, где, как он знает, под мягкой тканью футболки находится чернильное крыло.       — Я никогда не спрашивал, нравится ли тебе это, — говорит Сириус извиняющимся тоном.       Ремус кладет свои ладони поверх ладоней Сириуса, покоящихся на его животе, и слегка поглаживает их.       — Нет, конечно, я не против. Они восхитительны, — Сириус слышит, как он улыбается, хоть и не видит этого. — Можешь нарисовать меня, как одну из своих француженок.       Естественно, он цитирует Титаник. Сириус ухмыляется.       — Я смогу убедить тебя позировать для меня обнаженным?       Ремус смеется и тянет:       — О боже, я сейчас покраснею! — и он ни капли не краснеет. — Ладно, почему бы и нет. Но, возможно, это меня немного возбудит.       — Ни секунды не сомневался, — бормочет Сириус, и ведет рукой ниже по животу Ремуса. — Но такие вещи требуют времени. Тебе придется сидеть очень спокойно.       Ремус звучно сглатывает, и Сириус чувствует, как его дыхание слегка ускоряется.       — Как долго? — спрашивает он хрипло.       Сириус, улыбаясь, хмыкает, лишь кончики его пальцев проникают под резинку нижнего белья Ремуса, от чего его пах автоматически сокращается.       — Часами, — говорит он с намеком. — И тебе придется сидеть там, не двигаясь, пока я буду смотреть на тебя очень, очень внимательно.       — Ох, блять… — бормочет он, и тянется вслед за рукой Сириуса. — А ты сможешь смотреть на меня и не касаться?       — Это будет очень сложно, — соглашается Сириус. — Ты будешь весь такой восхитительный, сексуальный и возбужденный, — Ремус испускает маленький стон и усиливает хватку на другой ладони Сириуса, которая все еще покоится на животе Ремуса. — Но я буду очень занят тем, что рисую тебя, каждую твою часть. Ты ведь любишь, когда я рисую, не так ли?       — Да, — шепчет Ремус, и его дыхание прерывается, когда Сириус опускает пальцы ниже. Он чувствует твердый член Ремуса тыльной стороной ладони. — Ты выглядишь очень сексуально, когда рисуешь.       — Ага, — Сириус вплотную прижимается к нему, его эрекция безошибочно напротив задницы Ремуса. — И запомни: тебе нельзя дотрагиваться до себя или двигаться. Пока я не закончу.       — Я… я не думаю, что смогу, — признается Ремус, но понятно, что эта идея его заводит. Стон, который он испускает, когда Сириус наконец обхватывает его член ладонью, мог бы показаться театральным, если бы Сириус не знал, с какой легкостью Ремус срывается в лихорадочную нужду, если все сделать правильно.       — Ты попытаешься? Ради меня? — лукаво спрашивает Сириус, сопровождая свою просьбу легкими, почти незаметными поглаживаниями.       Бедра Ремуса дергаются в поисках трения, и Сириус прячет ухмылку за его напряженными плечами, когда у Ремуса ничего не получается и он разочарованно стонет.       — Возможно, с тактической точки зрения мне придется трахнуть тебя до этого, — предлагает Ремус.       Сириус продолжает его дразнить, проводя большим пальцем по уже влажной головке.       — И в чем веселье?       — Веселье для кого? — спрашивает Ремус слегка раздраженно и довольно ощутимо хлопает Сириуса по ладони на животе. — Schatz, давай… Ты убьешь меня…       — Обещаю, ты повеселишься потом, — многозначительно успокаивает его Сириус и впивается в кожу между плечом и шеей, довольно грубо, в противовес тому, как он мягко трогает Ремуса, едва касаясь его. — Все, что захочешь.       Ремус стонет, то ли от слов Сириуса, то ли от его касаний, и в итоге сдается.       — Ладно. Хорошо, да, я сделаю это, — он издает сдавленный звук, когда Сириус тут же сжимает кулак на этой фразе.       На самом деле, Сириус не совсем это имел в виду — он не думает, что сможет сдержаться и не дотронуться до Ремуса в ту же секунду, как увидит его возбужденного и ждущего, прямо как Ремус справедливо и упомянул. Возможно, он оказался бы прямо там, на коленях перед ним, в ту же секунду, как Ремус посмотрел бы на него из-под полуприкрытых век, как он смотрит на него, когда возбужден. Сириусу просто нравится дразнить его.       Не нужно говорить, что секс все еще восхитительный. На самом деле, с каждым разом он становится все лучше — чем больше они узнают друг друга и тела друг друга, тем более насыщенным становится секс. До Ремуса Сириусу очень быстро наскучивали партнеры, когда дело касалось секса — он редко соответствовал ожиданиям, или его слегка воротило от вещей, которые предпочитали его партнеры, или он просто терял интерес. Он боялся, что то же самое случится с Ремусом, но, серьезно, это было глупым предположением с его стороны. Ему не кажется, что Ремус Люпин сможет когда-нибудь ему наскучить.       И то, что это не просто секс, делает все в тысячу раз лучше. Может, они еще не добрались до той стадии, где они и впрямь могут досмотреть фильм, не отвлекаясь друг на друга, но, может быть, однажды они смогут досмотреть хотя бы серию сериала. При людях, по понятным причинам, они ведут себя хорошо, хотя, кажется, Ремус противится идее не касаться Сириуса как минимум каждые пять минут. Это бы слегка раздражало, если бы Сириус не был так в него влюблен — то, как хотя бы один палец Ремуса цепляется за петлю на ремне Сириуса, или как он закидывает ногу Сириусу на колено, или как его плечо прижимается к плечу Сириуса, или как его ладонь лежит на пояснице Сириуса. Когда они не вместе, Сириус почти на физическом уровне скучает по этим маленьким прикосновениям.       Когда они не заняты исследованием друг друга, Ремус показывает Сириусу все больше своей жизни.       Он снова берет его на прогулку по району, показывая больше личного— площадка, на которую он ходил, когда был ребенком (та, которой он хвастался, рассказывая, как вылизал ее всю), его старая начальная школа (теперь ее отремонтировали, и она почти неузнаваема), дом, в котором была мастерская его матери (теперь здесь детский обувной магазин), его старая средняя школа (там они наткнулись на одного из его бывших учителей), продуктовый, в котором он впервые работал, будучи студентом (как оказалось, магазин такой же обветшалый и сомнительный, как и раньше), узловатое старое дерево в каком-то заднем дворе, где Ремус раньше тусовался с друзьями (место, где многое произошло для него впервые — первая сигарета, первый поцелуй, первое расставание), место, где он разъебал свое колено три года назад (дорожный знак все еще немного косой). Сириус, как губка, впитывает всю эту информацию, никогда не уставая поражаться тому, как сильно история Ремуса уходит корнями в эту часть города.       Он показывает Сириусу свои любимые книги, о большей части которых Сириус никогда не слышал, свои любимые фильмы (или пытается, по крайней мере), свои любимые сериалы.       Он включает Сириусу свою любимую музыку на старом проигрывателе в своей комнате — причудливый микс из поп-панка нулевых и немецкой музыки, которую он сам иронично описал как «якобы глубокий базовый сучий рэп».       — Не могу поверить, что ты в Берлине несколько месяцев и не слушал Prinz Pi, — бубнит Ремус с задумчивым выражением лица, проводя пальцем по полке с дисками. — Его новые треки мне не зашли… А, да где они… Но «Rebell ohne Grund» и «Kompass ohne Norden»? Ебучие альбомы.       Сириус без понятия, о ком или о чем говорит Ремус. Его только что оттрахали как в последний раз, и его мозг все еще слегка плавится, так что он лениво наблюдает за тем, как Ремус переживает одно из своих беспокойных человеческих превращений, необъяснимым образом обретая второе дыхание после секса. Может, Сириусу стоит вывести его на прогулку попозже. Как собаку, которой надо растратить немного энергии. Сириус правда думает, что Ремусу пошли бы на пользу какие-нибудь упражнения, выход для его скопившегося напряжения.       — Вот, — говорит Ремус и возится с иглой. — Я давно хотел включить тебе эту песню.       Под первые ноты фортепиано Ремус возвращается в кровать и ложится Сириусу на бедра, мягко улыбаясь, его глаза за очками (старыми и в золотой оправе) большие и блестящие. Сириус улыбается в ответ и обхватывает рукой его талию, притягивая к себе поближе — теперь почти что непроизвольная реакция. Ремус запускает руку Сириусу в волосы и тянется за поцелуем.       На заднем фоне Prinz Pi уперто читает рэп по-немецки — Сириус не понимает, о чем, но это звучит успокаивающе и почти романтично. И поцелуй такой мягкий и сладкий, пальцы Ремуса выводят маленькие круги на его затылке. С улыбкой он начинает подпевать, губы все еще касаются губ Сириуса и… Странно, но кажется, будто Сириусу поют серенаду.       — Можешь перевести? — с любопытством спрашивает Сириус.       Улыбка Ремуса становится шире, глаза полны радости.       — Нет, — говорит он. — Тебе бы лучше начать учить немецкий, может, тогда поймешь.       В ту ночь, когда Сириус остается один в квартире, он ищет текст песни и ее перевод. И внезапно он радуется, что Ремус ушел на вечернюю смену, и сейчас его тут нет. Потому что Сириус не знает, смог бы он пережить подобное унижение, если бы он почти разрыдался от строчек в песне при Ремусе. Возможно, это самое романтичное, что Ремус когда-либо делал, а делал он многое.       Блять, Сириус любит его. Если бы он только мог сказать это…       Той же ночью Сириус ищет немецкие языковые курсы. Потому что, даже если ты, возможно, сможешь провести всю свою жизнь в Берлине, обходясь только английским, Ремус был прав. Сириусу нужно приложить усилия, изучая язык страны, в которой он сейчас живет.       Очевидно, он думал об этом раньше. Но ему либо не хватало мотивации, либо он гнал от себя эти мысли, рассчитывая на то, что он скоро в любом случае переедет в Париж — там он хотя бы уже знал язык. Это было, конечно, до того, как он встретил Ремуса.       Теперь, кажется, пришло подходящее время, чтобы расправиться с этим. С изрядной долей волнения Сириус записывается на курс.

***

      Сириус только собирается сесть за рисование, как знакомый звук чего-то, ударяющегося об окно, заставляет его поднять взгляд и улыбнуться. О, он снова балуется…       Ремус опирается на фонарный столб, когда Сириус выглядывает в окно. Он ухмыляется, показывает пальцем на Сириуса, а потом на себя.       — Ты! Я! Этот новый хипстерский фьюжн вообщепохуйкакой ресторан в Митте. Сейчас.       Сириус смеется, глядя на него.       — Боже! Откуда ты узнал? Обожаю вообщепохуйкакие вещи!       Ремус шевелит бровями.       — Я тоже! Я знал, что так и будет. Спускайся, я, возможно, забронировал столик, и мы, возможно, уже опаздываем, упс.       Это так в духе Ремуса, что Сириус даже не закатывает глаза. Если он думал, что времена, когда Ремус спонтанно заявлялся к нему на порог и утаскивал его бог знает куда, прошли только потому, что они теперь вместе, то он ужасно ошибался. Некоторые вещи никогда не меняются, и Сириус рад, что это — одна из них.       — Что надеть, чтобы поесть в таком изысканном, что аж вообщепохуйкаком ресторане? — спрашивает Сириус с ухмылкой.       Ремус пренебрежительно взмахивает рукой.       — Ты и так вырядишься для чего угодно. Кроме того, кто-то с таким лицом, как у тебя, попадет везде.       Отказавшись от своих планов на тихий вечер и заранее смирившись с безумием, которое представляет собой ночь с Ремусом Люпином, Сириус быстро спускается по лестнице. Они не виделись уже пару дней — Ремусу нужно было работать по вечерам, Сириус должен был задерживаться на работе, и их графики на этой неделе не очень-то стыковались. На самом деле, он думал, что Ремус будет занят и сегодня.       Ремус нетерпеливо переминается с ноги на ногу, когда Сириус выходит, и тут же тащит их вниз по улице к станции метро. На прошлой неделе на Берлин нашла ранняя жара, и температура достигает двадцати градусов, даже когда солнце садится. Ремус снял свой худи — идеально-белый, тот, который Сириус запомнил еще с самой первой их встречи — и кончики чернильных крыльев выглядывают из-под воротника футболки в радужную полоску.       — С лицом как у меня, да? — спрашивает Сириус, глядя на него.       — Ага, — с готовностью соглашается Ремус. — Отпугивает всех вышибал.       Сириус мстительно наступает ему на пятку, когда они спускаются к поезду. Ремус оборачивается на него, но один уголок рта предательски ползет вверх.       — Эй! Это моя парадная обувь.       Закатив глаза, Сириус слегка толкает его в открывающиеся двери вагона.       — Это буквально те же Вэнсы, что ты носишь каждый день.       — Да что ты знаешь?! — фыркает Ремус. — Может, у меня семь пар таких!       — И все выглядят дерьмово, — замечает Сириус и ухмыляется.       — Осторожно, — предупреждает Ремус и смеется. — С таким лицом, как у тебя, я бы не хотел напороться на такой кулак.       Они смеются друг над другом, и Сириус в миллионный раз удивляется тому, как легко с Ремусом.       Когда они добираются до ресторана, спрятавшегося на какой-то улочке возле Хаккешер-Маркт, там уже выстроилась длинная очередь. Прожекторы на входе бешено вращаются, словно на каком-то показе мод, а музыка слышна даже на улице сквозь открытые двери.       Ремус полностью игнорирует очередь и просто заходит внутрь, будто он владелец этого места, вокруг него аура уверенности, и Сириус все еще не может решить наверняка, как к этому относится. Это по-настоящему? Это притворство? Никто не знает, но это определенно срабатывает, потому что официант (с головы до пят одетый в черную кожу) тут же находит для них место.       — Я знаю сестру владельца, — самодовольно хвастается Ремус, когда им выдают меню. — Он невероятный мудила. Надеюсь, это место закроется через месяц.       Сириус смеется и раздраженно качает головой.       — Что с ним не так?       Кажется, этот ресторан специализируется на какой-то смеси корейской и мексиканской кухни. Сириус разглядывает до смешного короткий список блюд в меню и надеется, что хоть что-то из этого съедобно. Сам ресторан выглядит довольно мило — высокие потолки, голые бетонные полы, уютные маленькие будочки вместо привычных столиков, и огромные окна с видом на задний двор, где есть еще сидячие места и впечатляющие пальмы, высаженные по периметру. Интересно, как они справляются с берлинским климатом?       — Он агрессор, — объясняет Ремус. — Долгое время смешивал свою бывшую жену с грязью. Думаю, он также член какого-то культа? Не спрашивай, понятия не имею.       Сириус закрывает меню и наклоняет голову.       — Тогда почему мы здесь, если ты так сильно ненавидишь его?       Ремус приподнимает бровь.       — Чтобы оставить потом разгромный отзыв. Очевидно же.       — Очевидно, — вздыхает Сириус.       К ним подходит другой официант, рыжий и в оскорбительно узких кожаных штанах, он вежливо улыбается Сириусу, а затем оборачивается к Ремусу.       — Рем, я умираю, — серьезно говорит он. — Окончи мои страдания. Ремус улыбается и треплет его за локоть.       — Сириус, это Гидеон. Еще одна жертва сегодняшнего дня, — он снова смотрит на Гидеона. — Мы здесь, чтобы оказать моральную поддержку.       — На кухне бардак, нам задержали поставку креветок, Диана курит травку в комнате для персонала, а я. Просто. Хочу. Умереть, — перечисляет Гидеон с грустным выражением лица. А затем натягивает утрированную улыбку для обслуживания посетителей. — Ладно, что я могу предложить столь милым людям? Что-нибудь кроме креветок?       Сириус слегка посмеивается, глядя на его отношение, ему уже нравится этот парень. Они должны оставить ему хорошие чаевые, это было то еще представление.       — Даже не знаю, — признается Сириус. — Что посоветуешь?       Гидеон сухо ему улыбается.       — Ничего, — невозмутимо говорит он. — Бульгоги тако нормальные.       — Я буду, — решает Ремус.       — Я тоже, — вклинивается Сириус.       — Напитки? — спрашивает Гидеон.       Ремус смотрит на Сириуса и вздыхает.       — Что-нибудь воспламеняющееся.       — Будет сделано, — Гидеон прикрывает глаза, делает два глубоких (и слишком драматичных) вздоха и уходит.       Сириус улыбается Ремусу и упирается подбородком в ладонь, посылая ему взгляд, полный сердечек.       — Я поражен тем, как ты меня покоряешь. Отвел в ужасно переполненный ресторан, который принадлежит абьюзивному придурку, а весь его персонал хочет прикончить себя в первый же вечер. Такой настрой для парочек.       — Все ради тебя, Schatz, — тянет Ремус и смеется. — Я подумал, что будет весело. Мы можем посплетничать о том, насколько ужасно это место. Типа, какого хуя, пальмы?       Он взмахивает рукой в сторону заднего двора, виднеющегося через окно, и качает головой в притворном разочаровании. Сириус фыркает от смеха. По крайней мере, с Ремусом никогда не скучно.       — Давай дождемся, пока принесут еду, — предлагает Сириус. — Может, все не так уж плохо.       Ремус щелкает языком.       — Не-е-ет, суть не в этом! Ты слишком оптимистичен, — хнычет он. — Ладно, будь по-твоему, Мистер Солнышко. Как ты? Как работа?       Сириус улыбается.       — На самом деле, хорошо. Привезли новый мерч, и Питер уже направил какую-то его часть клиентам. Как оказалось, он то еще трепло, так что все слышали новости о том, что я новый сексуальный Бог стартап-дизайнов. У меня уже три новых заявки.       О чем он не говорит, так это о том, что Питер, по какой-то причине, пытался взять это под контроль. Как будто он нанял Сириуса дизайнером — наверное, чтобы срубить процент. Сириус пресек это очень быстро. Ну и уебок.       — Вау, — говорит Ремус и улыбается. — Это круто! Ты уже создаешь клиентскую базу!       Сириус неверяще смотрит на него и фыркает. Он не собирался делать что-то подобное. На самом деле, он никогда не планировал работать удаленно. Ему не нужны деньги, у него уже есть полноценная работа, и, честно говоря, одно дело продать дизайн по завышенной цене Питеру, а совсем другое — превратить это в побочный доход.       — Я не уверен, что вообще отвечу, — говорит Сириус. — Это была разовая акция.       Ремус окидывает его Взглядом.       — Я видел, как ты работал над той штукой для компании. Тебе понравилось! Почему бы не сделать еще?       Что ж, Сириус и правда в каком-то смысле повеселился. Но только потому, что на кону на самом деле ничего не стояло — если бы он облажался, ничего бы не произошло. Если бы он брал настоящие заказы, то это огромное давление, а он, опять-таки, не дизайнер. Он паренек из маркетинга. Совсем разные вещи.       — Я подумаю, — сдается Сириус и наклоняет голову. — Что насчет тебя? Чем занимался в последнее время? Что-нибудь веселое?       Ремус невинно ему улыбается.       — О, хорошо, хорошо. Знаешь, то одно, то другое.       Сириус обхватывает своими ногами ногу Ремуса под столом и поднимает брови.       — И что же это за «то одно, то другое» такое?       — Да всякое, — самодовольно говорит Ремус.       — Всякое, — задумчиво повторяет Сириус. Зная Ремуса, это могло быть чем угодно. Может, он просто записался на стрижку, а может, решил присоединиться к цирку. Честно говоря, ни одна из этих вещей не удивила бы Сириуса. — Мне придется мучить тебя, или ты расскажешь? У тебя проблемы?       Ремус закатывает глаза и пренебрежительно взмахивает рукой.       — Не, никаких проблем, ничего серьезного. Просто подготовка к первому мая.       Сириус поднимает брови.       — А что будет первого мая?       Сириус хмурится от неверящего взгляда Ремуса.       — Ты серьезно? — он посмеивается. — Международный день труда, пфф.       — Оу, ладно, — медленно говорит Сириус, все еще не понимая. — И что?       Лицо Ремуса светлеет, и затем он ярко улыбается.       — О боже. Точно. Ты же не был в Берлине в прошлом году. Что ж, как тебе объяснить… — он потирает подбородок. — В основном, тут проходят демонстрации в этот день. Они могут быть довольно… напряженными.       — Напряженными? — повторяет Сириус.       — На самом деле, это восстание, — с легкостью говорит Ремус и ухмыляется. — Знаешь, поджигают машины, строят баррикады, кидают камни в полицию, разбивают витрины магазинов, пиротехника… Как обычно.       Сириус растерянно смотрит на него.       — Как обычно? Какого хуя? Зачем?       — Добро пожаловать в Берлин, — шутливо говорит Ремус. — Туда, где мы используем свое право на свободу политических мнений, которое идет вразрез с текущей капиталистической системой.       — Насколько ты левак, если быть точным? — спрашивает Сириус, все еще пораженный этим открытием.       — Достаточно, — просто отвечает Ремус. — Думаю, ровно настолько, насколько ты можешь представить.       Сириус особо никогда не увлекался политикой. Его семья была консервативна до мозга костей, а он, конечно, голосовал за лейбористов. Но это звучало гораздо радикальнее, чем все, что он видел в Лондоне.       — Так и что, ты будешь там завтра? К чему ты готовился?       Ремус пожимает плечами.       — Ну, просто помогал с листовками и плакатами. Купил кое-что для себя — мне была нужна новая черная куртка, моя немного… м-м-м, подгорела в прошлом году. Капсулы с натрием хлорида. Знаешь, самое необходимое.       — Для чего тебе капсулы? — спрашивает Сириус в шоке.       — Очевидно, чтобы промывать глаза, если мне зальют их перцем, — беспечно объясняет Ремус. — Больно пиздец.       Сириус делает глубокий вдох и качает головой.       — Это чересчур… Ты уверен?       Ремус ухмыляется и кивает.       — Естественно. Я хожу каждый год с тех пор, как мне исполнилось девятнадцать, — говорит он. — Советую тебе остаться завтра вечером дома. Не думаю, что это как-то коснется твоего района, но Нойкёльн и Кройцберг скорее всего превратятся в поле боя.       Это вообще никак не облегчает тревог Сириуса. Он щурится.       — Ты бы рассказал мне, если бы я не спросил?       — Эм-м-м… — Ремус улыбается, словно извиняясь. — Ну типа. Я хотел увидеться с тобой сегодня, на случай, если меня повяжут завтра, они могли бы продержать меня целый день перед тем, как отпустить.       — И под «они» ты подразумеваешь полицию? — спрашивает Сириус, медленно моргая. — Зачем им делать что-то такое?       Ремус жалобно поднимает руки.       — Надеюсь, до этого не дойдет, — быстро говорит он. — Это не случалось уже много лет, но кто знает. Вероятность есть.       — То есть, ты говоришь, что это случалось с тобой раньше? — глаза Сириуса широко распахиваются. — Что ты сделал?       Он ухмыляется, очень довольный собой.       — Возможно, я ударил полицейского локтем по лицу.       Сириус стонет и сползает вниз по стулу.       — Но зачем?       Ремус смеется.       — Потому что все полицейские — ублюдки.       — Черт, да! — говорит Гидеон, появляясь возле них с заказом в руке. Они улыбаются, глядя друг на друга, и Гидеон отбивает Ремусу пять, а потом снова уходит. Сириус наблюдает за их взаимодействием и вздыхает.       — Кроме того, — добавляет Ремус, — тот офицер протащил моего друга за волосы по всей улице. Не круто.       Сириус наклоняет голову и фыркает. Да, это и впрямь не круто.       — Что ж, по крайней мере не потому, что ты поджег машину какого-нибудь бедняги, — бормочет он.       Ремус смеется.       — О нет, я бы так легко не отделался, — говорит он радостно. — Не совсем в моем стиле. Но из машин получаются превосходные костры.       — Ремус, — шипит Сириус, выпучив глаза. — Серьезно? Владельцы этих машин, скорее всего, не имеют с этим ничего общего. Это не круто.       С игривой улыбкой Ремус в любопытстве наклоняет голову и смотрит на Сириуса.       — О да, мне нравится этот спор, — говорит он. — Все заранее знают, что будут демонстрации. Тот, кто заблаговременно не убрал свою машину, сам просит об этом.       — Да ладно, — вздыхает Сириус. — Это же просто невинные свидетели.       — Невинные свидетели, которые голосуют за нынешнее правительство, — подмечает Ремус.       — Ты этого не знаешь, — спорит Сириус. — Машины пиздец какие дорогие. Даже со страховкой это может серьезно ударить по человеку в финансовом плане. Ведь не просто так это считается уголовным преступлением.       Ремус серьезно смотрит на него.       — Согласен, — говорит он. — Но я хочу, чтобы ты спросил себя, почему одна или две сгоревших машины волнуют и злят тебя, пока тысячи беженцев, тонущих в Средиземном море, ничего не значат. Почему миллионы работников, особенно из других стран, которых ужасно эксплуатируют, не вызывают в тебе никаких чувств? Почему постоянный рост цен на недвижимость из-за помешанных домовладельцев, которые вынуждают людей уезжать из города, или (в некоторых случаях) жить на улицах, вообще тебя не беспокоит, просто потому, что ты сам можешь себе это позволить?       Сириус слушает его, чувствуя, как токсичная смесь стыда, вины и дискомфорта разъедает его внутренности. Ему хочется поспорить, подискутировать, вцепиться в свой аргумент, что эти вещи между собой никак не связаны. Но потом Ремус слегка разочарованно качает головой.       — Это преступление, — говорит он. — Горящие машины, разбитые окна — это просто отражение людского лицемерия. Мы так быстро распаляемся из-за незначительных вещей, вещей, которые легко можно заменить, когда они ломаются. И отворачиваемся, когда люди буквально умирают из-за нашего безразличия.       Сириус сглатывает.       — Ладно…       — Ладно, — говорит Ремус, расслабляясь, и смотрит на тарелки перед ними. — Блять, это выглядит отвратительно. Сомневаюсь, что оно станет вкуснее, когда остынет.