So cold

В добродушной простоте Ауле есть своя особая хитрость. Так ему удается вывести своего злосчастного подопечного из траура, даже не говоря об этом ни слова. Вала просто приглашает его вернуться в кузни, и Майрон сам избавляется от неуместных там траурных одежд, сменяя их на простую льняную рубашку, с закатанным до локтя рукавами, и кожаный фартук. Он собирает волосы в тугую косу и поверх закрепляет их простым металлическим обручем. Золотая пыль сама стекает с его лица и рук вместе с потом. Когда, спустя неделю, майя осознает, как его одурачили, он смеётся над самим собой со смесью искреннего веселья и горечи. ***** Иногда, во время работы, Майрон избавляется от рубашки и работает над наковальней и вовсе с голым торсом. Все в кузне знают, что он — Саурон. И всё же на своей спине омега чувствует ни один жадный взгляд. Не то чтобы он жаждет удовлетворить позывы плоти какого-нибудь молодого нолдо, из тех, кого отправили учиться мастерству их безусловно знатные родители (потому что быть учеником в чертогах одного из Валар — великая честь, доступная не каждому). И все же юношеская похоть, окутывающая флером жаждущих взглядов его пусть и истощенное и покрытое шрамами, но все ещё совершенное тело, ему льстит. Майрон привык, чтобы им восхищались. Это то, чего ему так не хватало в черных землях, в обществе ничего не понимающих в красоте орков и высокомерных барлогов, предпочитающих оставаться в своей боевой демонической форме. Впрочем, как Майрон думает, быстро опомнившись, ничье восхищение ничего не может значить, если у него нет восхищения Мелькора. Он тщеславен, но не настолько, чтобы продать свою верность супругу и господину за то, чтобы услышать, как в Валиноре его вновь называют великолепным. ***** Работа в кузнях время от времени мысленно возвращает омегу в Эрегион. То место, где, впервые с момента их разлуки с Мелькором, и никогда после, он мог чувствовать себя почти счастливым. Сейчас Майрон не уверен, что когда-либо сможет думать об Ост-ин-Эдиле, не вспоминая залитые кровью и заваленные трупами тех, кто считал его другом, улицы; не слыша застрявшего навеки в ушах крика Тельпэ, вторящего свисту кнута; не ощущая того, как что-то внутри вспыхивает первобытной яростью и кричит о потере части души вместе с его кольцом, его прелестью. ***** Волей не волей Майрон теперь проводит больше времени в обществе Ауле. Майрон может молчать упрямо хоть целую вечность, не чувствуя себя от этого неловко, но Вала с подобным мириться не намерен и каждый раз пытается спровоцировать бывшего ученика на разговор. Майрон нехотя отвечает, убеждая себя в том, что разговоры эти никоим образом не приносят ему облегчения. ***** Они много общаются теперь, и беседы эти порой заходят на весьма опасные темы… — Не притворяйтесь хотя бы, они дали мне второй шанс из милосердия! — просит-требует Майрон, раздраженно хмурясь. — Мы все понимаем, что мир рвется по швам, и им нужны те, кто поможет починить его. Им приходится считаться с моей силой, вот и все. И кто после этого проиграл?! — Не говори глупостей! — одергивает его Ауле строго, но по тому, как он отводит взгляд, Майрон чувствует чужие сомнения, пусть и едва уловимые, и не отказывает себе в удовольствии воспользоваться этим. — Глупостью, как по мне, было создавать все несовершенным, чтобы потом в ужасе думать, как починить то, что ломается. Почему изначально нельзя воплотить мир идеальным? — Мир должен был быть идеальным, если бы не вмешательство Мелькора! — Ложь! — кричит Майрон. Искры пламени вспыхивают на его бледной коже от гнева. — Раз уж Эру знал все изначально, зачем тогда он создал нас с Мелькором?! Разве это не глупо и не жестоко с его стороны, создавать кого-то, кто обречен сам, и кто обречет на гибель стольких невинных? Почему он не вмешался до сих пор?! Почему просто не уничтожил нас?! Ауле напрягает плечи. Ему неловко, и он не знает, что сказать в ответ. Майрон же, воспользовавшись его заминкой, продолжает: — Мелькор для всех вас — лишь оправдание для собственного бездействия! Почему Валар оставили Средиземье, едва создав, словно бракованную вещь? Почему не пытались ничего исправить? — Как будто бы твой хозяин пытался! Майрон «проглатывает» обидное «хозяин». Если сейчас он начнет спорить с Ауле о истинной сути их с Мелькором отношений, разговор утечет в другое русло. — Я пытался! А Мелькору вы не дали даже шанса на эту попытку! Вы готовы были уничтожить Арду, лишь бы только она не досталась ему! Вы превратили ее в полигон для выяснения ваших отношений и покинули тут же, как Моргот был повержен. Разве нет?! — голос Майрона дрожит от напряжения. — Если бы дело было только в нас… — голос омеги сочится горечью и упреком. — Но мы повержены. Больше половины столетия прошло с тех пор, как кольцо было уничтожено. Мир должен был стать лучше, если верить вам. Но что вышло в итоге? Магия в Арде гибнет, старшие народы и волшебные существа страдают, люди, когда у них нет больше единого врага, ещё немного и начнут воевать друг с другом, как говорится в пророчестве, и вы ждете конца света, как единственного шанса на спасение! — Таков замысел Эру! — Ауле пытается быть максимально убедительным, но Майрон может уловить его сомнения. На какой-то момент в нем вспыхивает былой азарт, но он одергивает себя мыслью о том, что не хочет погубить еще и Ауле. — И что?! Разве от того, что замысел существует, он не может быть плохим?! — всё-таки спрашивает майя с вызовом. — Если бы нашелся кто-то более умелый, кто сказал бы Феанору, что его Сильмариллы можно улучшить, разве Феанор бы согласился? Что если творение Эру на самом деле несовершенно, но он не дает никому исправить его просто потому, что тогда он должен был бы признать, что ошибся?! Ауле отвешивает ему затрещину, очень осторожно на самом деле, словно ругает ребенка. В этот момент Майрон в очередной раз дает себе ответ на вопрос, почему не ненавидит своего бывшего наставника, как остальных Валар. Ауле все еще добр к нему, даже после всего сделанного им зла. — В этом твоя беда, — говорит Вала с упреком. — Даже в таком шатком положение, в каком ты находишься сейчас, тебе не хватает разума, чтобы не говорить слов, которые могут тебя погубить. Глаза Майрона слезятся, но голос его тверд и полон решимости. — Если вы хотите, чтобы я молчал, тогда возьмите щипцы и вырвите мне язык! — бросает он вызов. — Майрон, — с тяжелым усталым вздохом Ауле накрывает его кажущуюся прозрачной ладонь своей огромной рукой, — я не хочу принуждать тебя молчать. Я просто хочу, чтобы ты был осторожен! Кожа у Ауле смуглая, как бронза, в контраст к его светлым волосам, а сама ладонь горячая, словно нагретый солнцем камень. Майрону нравится тепло, но сейчас он думает о том, как другой Вала также успокаивал его порой, держа за руку. У Мелькора кожа была бледной, с землисто-серым оттенком, а руки всегда холодными и шершавыми из-за незаживающих шрамов на ладонях. Мысли о Мелькоре причиняют боль, пробуждают гнетущее чувство пустоты в душе, поэтому Майрон вздрагивает и отдергивает стремительно руку, избегая чужого прикосновения. — Разве это не ужасно? Вся эта обречённость… — теперь омега говорит тихо, глядя пустым взглядом куда-то перед собой. — Разве то, что конец мира и каждый наш шаг преднамерен, и ничего нельзя изменить, не делает жизнь бессмысленной в самой ее сути? И это царство — голос Майрона вновь набирает силу, — разве вы не видите, что Аман — склеп с живыми мертвецами?! Вы живете здесь, отгородившись от всего остального мира, как под стеклянным колпаком. Ваше существование только на то и направлено, чтобы существовать! В чем смысл вашей жизни? Вместо того, чтобы в бессилии ждать гибели мира, вы могли бы попытаться его спасти! Вы могли бы сотворить другие миры! Могли изучать и расширять границы своих сил… Но вместо пути развития, вы выбрали путь стагнации, жизнь в болоте, где все застыло и гниёт! — выплёвывает Майрон яростно. Его голос исходит ядом горького разочарования. — Разве тебе говорить о спасении мира, когда ты сам его уничтожал?! — одергивает его Ауле хмуро. — Мои методы были ошибочны, — Майрон не собирается сдаваться так просто, в конце концов даже Мелькору редко удавалось его переспорить, — но цели были правыми, и вы это знаете, хотя и отрицаете! Если бы моему плану не помешали, Арда бы процветала сейчас! Да, я хотел власти над миром, но разве власть плоха? Даже в своей кузне вы разве не возвышаете одних мастеров над другими, чтобы те следили за выполнением работы? Разве сами люди, эльфы и гномы не назначают над собой королей? Даже Валар избрали себе повелителя. Этому миру нужен порядок, — Майрон упрямо продолжает доказывать свое мнение, — а чтобы порядок был, нужен кто-то, кто будет его обеспечивать! — Ты стольких убил, о чем ты говоришь? О каком порядке? — Ауле звучит устало. Майрон смеётся хриплым нервным смехом. — Избавьте меня от этих лицемерных речей! Я признаю право воплощенных винить меня в смерти их сородичей, но у Айнур такого права нет! — омега отбрасывает раздраженно со лба выбившуюся прядь волос. — Не после того, как они веками равнодушно наблюдали за тем, что назвали после моими злодеяниями! Если бы Валар ценили жизни, они бы вмешались! Если бы им было жаль людей, они бы не уничтожили Белерианд и Нуменор с тысячами невинных! — Белерианд был затоплен из-за несчастного случая. А Нуменор уничтожили не Валар. На то была воля Эру! — Ах да, как будто не по просьбе Манвэ это произошло, — Майрон неприятно усмехается. — Но в самом деле, и как я мог забыть, что великие Валар испугались простых людей. Заметьте, мастер, людей! — подчеркивает омега, поднимая многозначительно указательный палец, точнее заменяющий его протез из золота. — Вспомните, чего добился Нуменор, управляемый правильным властителем. В то время, как во всем мире люди жили в грязи и нищете, без всякой магии мы построили железные корабли, способные достичь Валинора! Или вспомни, кто надоумил Келебримбора создать «три»? Если бы великие кольца не были созданы, мир давно бы погиб. Вы сами обрекли его на медленную гибель, уничтожив единое! Терпению Ауле подходит конец. Он хватает крепко мятежного майю за плечи и, тряхнув с силой, кричит: — И ты все еще утверждаешь, что хотел этому миру блага, после стольких бессмысленных смертей, после столетий бессмысленной жестокости?! Может до создания единого цели твои и были отчасти благими, но после ты обезумел, захлебнулся в собственной ненависти, так же, как твой учитель был совращен Сильмариллами! — Я обезумел не из-за кольца! — не менее яростно кричит Майрон в ответ. — Я надеялся вернуть Мелькора. Надеялся, что смогу избавить его от влияния проклятых камней и с пути мести направить его на путь порядка. У меня была надежда, и до тех пор, пока она была, я мечтал сделать этот мир лучше и преподнести его в дар моему господину. Но вы отняли у меня надежду, — голос Майрона сломался, — и тогда в моем сердце остались только ненависть и жажда мести. Теперь у меня даже этого нет, только пустота… С тех пор, как оказался здесь, как и вы, я жду Дагор Дагорат, чтобы воссоединить с моим учителем хотя бы перед концом. — И все же ты здесь. И ищешь способы спасти Арду. Почему ты делаешь это, если отчаялся? — спрашивает внезапно Ауле тихо. — Да потому что я не хочу верить в обречённость! — отвечает Майрон устало. — Я потому и ушел с Мелькором, что он был единственным, кто в это не верил, кто пытался что-то изменить, а не следовал трусливо плану, каким бы ужасным он не был. — Так значит ты выбрал его поэтому? Майрон вздрагивает и вздыхает тяжело. Он понимает сейчас, что впервые ответил бывшему мастеру на вопрос, который тот задавал ему уже многократно. — Да, — майя кивает. — Дело было не в вас. Вы всегда были добры ко мне и даже сейчас вы единственный, кто может понять нас с Мелькором, потому что вы и сами ослушались воли творца, создав гномов. Вы могли бы держать меня в цепях, как раба, но вместо этого все еще общаетесь со мной, как с сыном. Вы единственный, кроме Мелькора и Эонвэ, для кого в моем сердце осталось место. Объятия Ауле, когда он вдруг прижимает омегу крепко к себе, кажутся медвежьими. Он справляется с этим столь же неуклюже, как Мелькор, и даже та же осторожность, продиктованная страхом причинить боль, сквозит в его движениях. Немного неуверенно Майрон обнимает его в ответ своими тонкими руками, пряча голову на чужой широкой сильной груди. И боль, и гнев, и море невысказанных ещё обид и упреков бушуют в нем, они никуда не исчезли и вряд ли когда исчезнут, но все же в этот миг майя чувствует себя умиротворенным и почти утешенным. — Почему ты ушел с Мелькором, я теперь знаю. Но почему остался с ним после, когда увидел, что он сбился с собственного же пути? — спрашивает Ауле, когда отстраняется, спустя пару минут. Майрону не хочется отвечать, но оставлять разговор незаконченным, чтобы потом к нему была возможность вернуться, ему не хочется ещё больше. — Остался, потому что любил его. Я все еще люблю его, — исправляется омега торопливо. — И буду любить до скончания времен! — Он причинил тебе столько боли! На теле у Майрона есть шрамы от ран, нанесенных Мелькором. Как и отрубленный палец, и уродливые следы от клыков Хуана, Валар оставили их ему в вечное напоминание о совершенных ошибках. Майрон мало что может возразить в ответ. — Мелькор запутался, — всё-таки говорит омега тихо, но непоколебимо-твердо, — Сильмариллы помутили его разум, и порой он был со мной жесток. Все верно. Так же как верно и то, что в итоге он всё-таки выбрал меня. Когда мы проиграли в Войне гнева, он не потребовал, чтобы я защищал его до последнего, он хотел лишь одного — чтобы я спасся, потому что он все еще меня любил. И я ушел лишь потому, что надеялся восстановить наши силы и спасти его. Сейчас я жалею, что не остался с ним. — Мне тоже жаль, что ты этого не сделал, — Ауле тяжело вздыхает. — Твой приговор был бы мягче. Майрон знает, что учитель с ним искренен, но ему все равно кажется, что над ним насмехаются. — Мягче?! — шипит он разъярено. — Моего господина приволокли к ногам Манвэ, как раба! Унизили его, пытали… — голос майи срывается. — Его развоплотили и вышвырнули его дух за грань мира! А что до меня?! Ограничили в силах, запретили выходить за пределы ваших владений без вашего разрешения и чьего-либо надзора, даете исправительные работы, и все… Все! — Майрон давится истеричным смешком. — Куда уж ещё мягче?! — На примере Мелькора и Феанора мы уже увидели, что строгая кара не помогла им исправиться, а лишь ожесточила их сердца. Мы не хотели повторять эту ошибку вновь с тобой, — говорит Ауле мягко. — И, я думаю, мы не ошиблись на счёт тебя. В зле в ответ на зло нет смысла, а в том, чтобы исправлять то, что испортил, есть. Ты лечишь раны мира, которые нанес, и от этого куда больше пользы, чем от того, чтобы просто заставить тебя мучится. Сила Валы клубится незримо вокруг, как туман, обволакивает, шепча песнь успокоения и утешения, песнь надежды на лучшее. Песнь говорит ему о том, как его примут с распростёртыми объятиями все когда-то им оставленные друзья, сестры и братья, и как Валар вновь готовы будут излить на него свою благодать и милость, если только он раскается в своих грехах и попросит прощения. Майрон трясёт головой, упрямо пытаясь сбросить с себя наваждение. Он не юный майя, только пришедший в мир, чтобы поддаться на такие дешёвые трюки. Он противостоял Мелькору, а Ауле противостоять сможет и тем более. И пусть песнь его бывшего учителя способна смягчить его страдания, но он предпочтёт страдать, сохранив зато свободным свой разум и не позволив окутать себя сетями сладкой лжи. — Пока Мелькор не со мной, мне не нужны ни ваше прощение, ни ваша милость! — улыбка-оскал искажает красивое изможденное лицо, преображая его в один миг тем странным образом, свойственным только чистому ледяному гневу. Больше не сломленный, Майрон вновь смотрит на бывшего своего господина взглядом полным гордости и решимости. Его спина прямая, царственно выправлены плечи, вздернут подбородок. — Я не нуждаюсь в вашем лицемерном прощении! — говорит он твердо. — И на этот умирающий мир мне плевать! Мне не нужно ничего, если Мелькора нет рядом! Вы знаете это. Вы знаете, какого приговора я просил! — закончив говорить, Майрон отворачивается и быстро уходит. Так заканчиваются все их разговоры теперь. Сердце Майрона закрыто. Он не желает ни делиться тем, что лежит камнем на его душе, ни внимать чужим словам. Майрон всегда уходит посреди разговора, а Ауле никогда не решается его остановить, потому что хотя знает и так, что между ними стена, но все же слишком боится об нее ударится. Пока у него есть надежда, Ауле не собирается от нее отрекаться.