So cold

Когда момент какой-то странной злорадной эйфории, с которой он клялся перед богами, прошел, Трандуил подумал о том, что он так-то дурак, но ни о чем не жалеет. Трандуил не любил богов и никогда этого особо не скрывал. Он достаточно долго жил в Средиземье, чтобы иметь право, начав разговор с фразы «а где были Валар, когда…» затянуть его на несколько часов. Поэтому мысль о том, чтобы досадить богам, не просто сохранив жизнь эльфу, которого, согласно их ожиданиям, наверняка он должен был казнить, а ещё и признав его своим родичем, и тем самым нарушить их планы, виделась королю весьма заманчивой. Перспектива выполнения условий клятвы, впрочем, была уже явно не такой уж заманчивой, но деваться было теперь некуда. — Мой тайный сад, — обратился король к Миримону, который все ещё стоял, остолбенев, на своем месте, пораженный тем, что только что произошло, — отнеси больного туда. Просто оставь лежать на земле, а сам уходи потом, и не пускай сюда даже моих детей и мужа, точнее ОСОБЕННО их, пока мы не вернёмся. Я буду колдовать. Отдельная палата лазарета, в глубине дворца, та самая, в которой разместили Маглора, была личной лечебницей короля. Трандуил старался никому не позволять видеть своей слабости, поэтому в дни болезни прятался ото всех там, в покоях, доступных лишь ему, его семье, и паре особо доверенных лиц. Помимо секретности самой комнаты, эти стены хранили ещё одну тайну. Темный узкий коридор, ведущий к выходу из дворца. Там, окутанный чарами, окруженный острыми камнями, сросшимися меж собой деревьями, и густыми зарослями тёрна, расположился тайный сад короля. Одновременно ухоженный и дикий, с нежными цветами и колючими кустарниками, он был тем самым местом, где Трандуил колдовал обычно, или просто отдыхал душой вдали ото всех. Проход к тайному саду был спрятан за кованой тяжелой дверью за одним из шкафов с книгами. Ключ от двери был только один, и хранился он у самого Трандуила. Тем не менее, в самых крайних случаях, когда лесной Владыка знал, что колдовство ему предстоит тяжёлое, после которого ему, возможно, понадобится помощь, он доверял ключ своему главному лекарю. Подобная ситуация была и сейчас. Целитель послушно приступил незамедлительно к выполнению приказа, а сам Трандуил, оставшись в одиночестве, принялся торопливо расстёгивать бесчисленное множество мелких пуговиц на кафтане. Для того, что он задумал сделать, одежда ему была не нужна. Она бы мешала, была барьером. Магия леса не любила ничего искусственного. Пальцы омегу слушались неохотно, его слегка потряхивало, когда он думал о том, что собирается сделать. Это был не первый раз, когда приходилось обращаться к крайним мерам, но от того не становилось легче. Как многие эльфы боялись заболеть тоской, услышав крики чаек, и потому держались вдали от моря, чтобы не слышать его зова, так Трандуила звал лес, вот только он жил в этом лесу, и ему некуда было спрятаться от его зова, некуда сбежать. Тот ритуал, что он собирался провести, был крайней мерой и использовался обычно в таких случаях как: особо неурожайный год, грозящий голодом, слишком большое количество раненых, необходимость укрепить магическую завесу… Для подобного ему настолько приходилось сливаться с природой, что фаэ почти покидала хора, зов леса становился невыносимо громким и навязчивым, и каждый раз Трандуил боялся, что не сможет больше противиться ему и потеряет себя, разделив судьбу своей матери. Элронд не простил бы ему этого. С другой стороны, сейчас именно ради Элронда он так рисковал. Укутавшись в одну лишь мантию, Трандуил выскользнул из комнаты. Ощущение холодного каменного пола под босыми ступнями немного расслабило его, помогая избавиться от предобморочного жара, охватившего тело от беспокойства. Стало чуточку легче. На половине пути он едва не столкнулся с возвращающимся Миримоном. Тот, как и всегда, когда они оказывались в подобной ситуации, выглядел недовольным и готовым, если только ему позволят, высказать бесконечный список доводов в пользу того, почему его королю не стоит делать задуманного. Трандуил не сомневался в том, что доводы эти будут разумными, вот только и в своем НЕразумном решение не сомневался тоже. Кивком подтвердив тот факт, что приказ его остается неизменным, Владыка, больше не оглядываясь, продолжил свой путь и позволил себе остановиться и глубоко вдохнуть и выдохнуть в попытке успокоиться, только когда холодный камень под его ногами сменился мягкой травой. Теперь он был в своем саду. Едва король оказался под его тенистой сенью, все вокруг запело приветственную радостную песнь. Трандуил любил свой сад, и больше всего на свете ему хотелось сейчас просто лечь на мягкий травяной ковер и заснуть глубоким спокойным сном, позволив деревьям окружить себя, в жесте защиты, коконом из ветвей; позволив мхам укутать себя, словно теплым одеялом; но он пришёл сюда не за этим. Впереди его ждали долгие часы изматывающего труда. Раздери его Моргот, он собирался почти что повторить подвиг Лютиэн, и даже не ради любимого. Трандуил шёл ко вратам Мандоса за врагом. И это было апофеозом всех тех безумств, которые он когда-либо совершал. Стоит сказать, что их было немало. ***** Было темно и холодно. Словно в густом тумане, Маглор медленно брел куда-то в пустоту. Знакомый уже голос владыки мертвых звал его, приказывая явиться в свои мрачные чертоги, и он следовал ему слепо, как безвольное животное, ведомое на убой. Маглор устал. Гордый сын Феанора сдался. Было абсолютно очевидно, что в том состоянии, до которого он довел себя, смерть настигнет его скоро. И всё-таки Канафинвэ надеялся, что успеет перед гибелью увидеть хоть на мгновение своего сына, но Валар не даровали ему даже этой маленькой милости. Измученные старый эльф не прошел и половины пути к скрытой долине, когда измождение одолело его, и он рухнул без сил где-то на берегу реки. А дальше его накрыло каким-то горячечным бредом. Ему мерещились Элронд и Элрос, которые то выглядели в точности как его сыновья, то вдруг превращались в каких-то незнакомых, но безусловно похожих эльфов. Видел он Эрейниона, который по какой-то дикой прихоти лорда Ирмо предстал перед ним с золотыми волосами. Мерещилась ему и грозная фигура Тингола с отчего-то не водянисто-светлыми, а зеленоватыми, но такими же пронзительными и холодными, как льды хелькараксэ, глазами. Серебро в его волосах превращалось в золото, и Маглору казалось, что он видит перед собой одновременно владыку Дориата и несчастного своего кузена. Оба смотрели на него с упреком и смутной жалостью. И вот перед ним явились очертания врат Мандоса. Часть Кано, тот огонь в груди, который достался ему от отца, воспротивилась, призывая отвергнуть зов смерти, начать бороться за свою жизнь, может и не ради чего-то, а хотя бы назло судьбе. Но Маглор слишком устал и отчаялся. У него не осталось надежды. Вдруг, что-то остановило его, удержав за ногу. Эльф опустил взгляд и с удивлением уставился на взявшуюся непонятно откуда молодую лозу, обвившую крепко его щиколотку. Глазами он проследил ее направление до тех пор, пока из тумана не выступила окруженная зеленой дымкой высокая фигура. И тут он услышал песню. Чем бы ни было это существо, его песня не состояла из слов, и всё-таки Маглор понимал ее. В ней слышался шелест листьев, журчание ручьев, торжественный рокот реки в паводок, гул деревьев, пение птиц, брачные песни оленей, волчий вой и орлиный клекот. Все в этой песне не просто говорило, КРИЧАЛО о жизни, о возрождении, надежде. И Маглор видел, как наяву ясно, как прорастают на пепелище молодые побеги, как смерть и разложение порождают новую жизнь, как мир вокруг живет и дышит, пройдя сквозь гибельное пламя и тьму. Не будь его отчаяние столь глубоким, Кано поддался бы настойчивому зову этой песни, но в нем не осталось надежды. Эльф отвернулся и вновь шагнул вперед, ближе к воротам. Волна досады и гнева ударила его в спину. «ТРУС!» Услышал он негодующий крик. Маглор обернулся. Светящаяся фигура не двигалась с места. И тут Кано осенило. Кем бы ни был этот незнакомец, он был живым. Только безумец мог так близко подойти к вратам Мандоса, будучи живым. — Тебе здесь не место! — крикнул Маглор в ответ почти испуганно. — Это опасно! Ты должен уйти! — Пойдем со мной! — Нет, нет, я не могу, — Кано в панике затряс головой. — Я не могу! Сын Феанора отвернулся и пошел быстрее, надеясь, что этот безумец поймет, что попытки спасти его бессмысленны, и уйдет, перестав подвергать себя опасности. Вопреки ожиданиям, незнакомец упрямо последовал за ним, пусть и на отдалении. Врата приближались, пока не отворились бесшумно, когда до них оставалось шагов двести, позволяя увидеть исполинскую фигуру владыки судеб. Его темные пурпурные мантии колыхались будто бы на ветру, глаза горели синим пламенем, беспристрастные, чуждые состраданию. Неподвижный, он возвышался подобно статуе. Менестрель поежился невольно. Его пробрало холодом, а в сердце впилась клыками тоска. Обречённость. Никогда Маглор не чувствовал ее так ярко. И тут он услышал вновь звуки песни. Теперь уже не лес в живом воплощении говорил с ним, это был эльфийский голос, красивый, глубокий, но точно не певческий. Слишком дикий, самобытный и властный для менестреля. Этим голосом привыкли творить заклинания, отдавать приказы, трубить боевой клич, а не услаждать слух. Ему чужды были сложные напевы, сладкие поэтические слова и легкокрылые рифмы. Голос звал его, убеждая вернуться. Голос был жесток и прямолинеен, упрекал в слабости, говорил о долге, о чувстве вины, об искуплении. Маглор в искупление не верил. Он был готов принять покорно свою ужасную участь. Без почтения, но со смиренной обреченностью Канафинвэ склонил голову перед владыкой Мандоса. И вдруг его окрикнули, позвали знакомым до боли голосом. Вздрогнув всем телом, Маглор обернулся. Светящаяся фигура стояла совсем близко. И это был уже не какой-то незнакомец, это был Элронд. Взрослый, возмужавший, с печатью печали и мудрости на светлом лице, в таких несвойственных обычно ему царственных пышных мантиях, с венцом правителя на челе. — Ato! — звал этот незнакомый Элронд. — Пойдем со мной! Вернись! Не оставляй меня снова! — Ты — не он, ты лишь притворяешся моим сыном, — слабо отозвался Маглор. Его глаза наполнились слезами, и хотя альфа знал о лжи, все же не в силах был оторвать взгляда от этого мучительно-сладкого видения. — Но я благодарен тебе за то, что могу сейчас увидеть в последний раз его лицо. Фигура вспыхнула. Ее свет затрепетал, словно пламя свечи на ветру. Взрослый Элронд исчез, а вместо него появился его маленький, всегда такой серьезный младший сын, с собранными в идеальные тугие косички волосами и сумкой для трав на поясе. Он стоял, протянув к нему руку. — Atya! — высокий детский голос ударил пронзительно по ушам. — Не уходи! Не бросай меня! Маглор не заметил, как двинулся инстинктивно навстречу призраку своего сына. Шаг, другой, как вдруг откуда-то вырвавшаяся тьма окутала хрупкую фигурку и потащила прочь. — Ato! Помоги мне! Мне страшно! — закричал Элронд в панике, и Маглор бросился за ним следом, так быстро, как мог. Он бежал и бежал, так долго, что даже его призрачные ноги, казалось, стали уставать. Он бежал и не замечал, как тьма и туман вокруг рассеиваются. И полный негодования крик лорда Намо остался им не услышан. У Маглора появилась цель и, обманутый, он следовал за этой целью. Элронд был, казалось, совсем рядом, но как бы ни старался, Кано не мог дотянуться до него. И вдруг призрак просто исчез, и Маглор оказался лицом к лицу с… Это было то самое светящееся существо, что по ошибке он принял за эльфа. Кого сейчас он видел перед собой, Макалаурэ, даже прожив долгую жизнь, как в Арде, так и в Валиноре, сказать с уверенностью не мог. Быть может, перед ним был кто-то из майяр в исходной своей форме. Высокое создание с белоснежной кожей, покрытой причудливыми светящимися зеленью узорами; золотые волосы окутывали, подобно покрывалу, стройное обнаженное тело, прикрытое лишь сплетением листьев; древесные корни обвивали ноги, отчего казалось, что они вросли в землю; лианы оплели руки, пальцы которых были неестественно длинными, словно ветки, и заканчивались когтями; глаза горели ядовитой зеленью; а голову венчали рога, напоминающие оленьи, и корона из живых цветов. Вся суть айнур была в этом образе, то, как они умудрялись быть одновременно прекрасными и безобразными. Маглор хотел было вернуться обратно, туда, где, по его мнению, ему было самое место, но не успел. «Змеи» лиан бросились за ним следом, оплели крепким коконом, не давая сдвинуться с места. Существо шагнуло вперед, подходя вплотную, а затем накрыло своими губами его губы. Но это был не поцелуй, даже близко. Кано почувствовал, как чужое дыхание вторгается в его легкие, и ему показалось, слово в горло ему хлынул кипяток. От боли на глазах выступили слезы, Маглор попытался отстраниться, но ему не позволили. Его легкие горели, кости словно налились свинцом, кожа стала слишком чувствительной и вся зудела, будто он вновь был глупым мальчишкой, упавшим во время игр с братьями в заросли крапивы. Но вдруг всё прекратилось резко, и Кано осознал с удивлением, что он больше не заблудшая душа на пути в Мандос, а вполне живой эльф, всё тело которого замёрзло и болит. Осознал, что он в лесу, что лежит на покрывале на земле, и что-то, наверное, мелкий камень, упирается ему неудобно в поясницу. Ещё он осознал, что не всё виденное им было иллюзией. Корни и лианы уже отползали прочь, возвращаясь на своё место, но Маглор точно видел и чувствовал, как ещё мгновение назад они обвивали коконом его тело. Как видел он и горящие огнем глаза рогатого существа, которое сейчас, отпрянув резко прочь и закутавшись в мантию, всё ещё находилось в процессе возвращения к привычному глазам эльфа облику детей Эру. Когда превращение закончилось, Маглор увидел перед собой, кажется, вполне нормального эльфа. Теперь уже ничто не выдавало в нём айну. Нет, это был эльф, эльф у которого имелись даже ярко выраженные черты конкретной семьи. Когда же до Кано дошло, какой именно семьи, он, кажется, на короткий миг разучился дышать. Теперь он понимал, что за призрак Тингола являлся ему в бреду. Серебряные волосы семьи Эльвэ, почему-то нет нет да и отливающие внезапно золотом, строгие точеные черты лица, высокий рост, голубые льдистые глаза… Более того, помимо общеродовых черт, Маглор видел в незнакомце перед ним черты вполне конкретного эльфа. В день резни в Дориате он хорошо запомнил лицо того, чей меч принес смерть одному из его братьев. Теперь Маглор узнал и того, кто стоял перед ним. Тогда он был совсем мальчишкой, сейчас окреп, под молочной кожей бугрились мышцы, черты лица заострились, стали строже и резче, и те глаза, что тогда распахнуты были широко в недоумении и ужасе, стали теперь холодными, непроницаемыми, слово смотрели и вовсе куда-то сквозь него. — Ты меня узнал, — заговорил незнакомец, констатируя очевидное. Маглор хотел ответить, но его сил едва хватило на то, чтобы бесшумно пошевелить губами. Он потянулся к своему спасителю через осанвэ, но натолкнулся на непробиваемую стену ментальной защиты. — Я — Трандуил, король Великого Зеленолесья, — предвосхищая те вопросы, которые ему хотели бы задать, представился эльф, и сейчас Кано заметил, что голос короля звучал тяжело, темные круги залегли под его глазами, и он дрожал, кутаясь в свою мантию. Маглор не был глупым, он понимал прекрасно, как много сил нужно потратить, чтобы, считай, вернуть кого-то с того света. Если бы Трандуил нашёл в себе хоть каплю доверия к спасенному им врагу, то давно бы уже позволил себе упасть прямо здесь без чувств. Но последнее, что можно было бы подумать о Трандуиле, это то, что он доверчив. — Ты сейчас в моем королевстве. И я, как потомок семьи, чью кровь ты пролил, казнил бы тебя немедля, но… — тут владыка сделал многозначительную паузу, а потом коснулся своей рукой чужой руки, и сам собой в голове Маглора зазвенел чужой голос, этот голос клялся, и от слов клятвы, у Кано от шока полезли на лоб глаза. Нет, всего этого было слишком много для его измученных разума и тела. — Здесь тебе никто не причинит вреда. Мы родичи теперь, и я гарантирую тебе свою защиту, — это было последним, что Макалаурэ услышал, а затем он просто потерял сознание. ***** Когда Маглор лишился чувств, проваливаясь в глубокий исцеляющий сон, Трандуил не смог сдержать вздоха облегчения и позволил наконец пасть чарам, прячущим жуткие шрамы, покрывающие левую половину его тела и лица. Эта иллюзия отнимала много сил, которых сейчас у него не осталось. Трандуил не был лекарем, и вот этом и крылась суть проблемы. Для кого-то, кто состоял в браке с одним из лучших целителей Средиземья, король разбирался в науке врачевания до нелепого плохо. Все его знания заканчивались на том, чему учили каждого воина: как перевязать рану, как остановить кровь, какие травы и для чего можно использовать. Поэтому Трандуил не лечил, не совсем. Он давал силы, с помощью которых тело получало возможность исцелиться со временем само. Реже омега прибегал к другому, куда более неприятному, но результативному способу. Трандуил не знал, как правильно исцелять болезни, но в его силах было забрать эти болезни себе, а его причудливое хроа само уже решало, как с ними расправиться. Так было проще и тяжелее одновременно. К этому способу король обращался лишь в крайних случаях, и сейчас был именно такой. Маглор был слишком слаб, чтобы бороться со своими болезнями самому. Ощутив эти болезни внутри себя, Трандуил удивился тому, как тот до сих пор вообще мог оставаться в живых. По телу разлился жар, что уже не пугало омегу, потому как он знал, что его хроа делает это, чтобы излечиться, и все же довольно скоро Трандуил понял, что не справляется. Он уже отдал слишком много сил, вытаскивая новоприобретенного родича с того света. Со стоном досады и боли король завалился обессиленно на бок, прижимаясь щекой к прохладной свежей траве. Он лежал так неподвижно довольно долго и встрепенулся лишь ощутив, как поднявшиеся из земли корни старых деревьев обвивают очень осторожно его руки и плечи. Трандуил знал, что будет дальше, и душа его сжималась от боли от этого знания. «Не надо! — хотелось сказать ему. — Я справлюсь сам, все будет хорошо!» — но эти слова были бы не совсем правдой, да и король слишком обессилел, чтобы говорить. И вот постепенно жар оставил его тело, но дышать Трандуилу легче все же не стало, не от того, что болезнь все ещё была в нем, а от слез, вставших комом в горле. Трандуил устал, он лежал на земле ничком и плакал, а сверху на него сыпались алые и золотые листья, такие неправильные сейчас, в дни холодной молодой весны, едва нарядившей лес в свежую зелень. ***** Трандуил не знал, прошли мгновения или часы, когда он поднялся с трудом хотя бы в положение сидя. Не удержавшись, он оглянулся по сторонам, и слезы брызнули вновь из его глаз. Его любимые деревья, одни из старейших в лесу, те, с которыми веками он вёл беседы, стояли безмолвно, лишенные теперь листвы, почерневшие и безжизненные. Трандуил позвал их, все еще надеясь на что-то, и они не ответили. Деревья были мертвы. Такова была жестокая истина его дара. Он работал в обе стороны, и руки, дающие жизнь, могли ее и отнять, забрать силой, или принять предложенное, как сейчас. Лишь однажды прежде с Трандуилом произошло нечто подобное. Тогда он умирал, сожженный драконьим огнём. Его спутники приняли его за погибшего, им было не до похорон, и они вынуждены были оставить его в лесу у корней дерева. В предсмертном бреду принц слышал голоса деревьев, он просил их облегчить его страдания, и они откликнулись на зов. Четыре дня Трандуил лежал в беспамятстве, а когда пришёл в себя, увидел, что лес на сотню метров вокруг него умер, всё, от трав до деревьев. Продвинувшись, кряхтя от напряжения, к лежащему на земле Маглору, омега опустил ладонь ему на лоб. Нужно было понять, насколько успешно прошел ритуал. Сил, что он влил в это едва живое существо, хватило бы, чтобы озеленить гектары бесплодных земель. Злосчастный Феаноринг же был настолько плох, что всего, чего удалось добиться, это того, что он выглядел теперь не как истлевшая мумия, а как недавно умерший от тяжёлой болезни. Казалось, всё усилия потрачены были впустую, но это было не так. Основные изменения были внутри. Сердце билось в слабом, но стабильном ритме, лёгкие, как кузнечные меха, исправно качали воздух, кровь резвее потекла по венам, согревая замёрзшее тело. Теперь всё зависело только от самого Маглора. Если он не позволит тоске убить себя, то лекарства, отдых и хорошее питание месяца за два поставят его на ноги. Вздохнув с облегчением, Трандуил с чистой совестью потерял сознание, так и не успев позвать на помощь.