Неисправимый

                    Какаши с детства следовал строгому распорядку: дня, недели, жизни. Есть время для встреч со знакомыми шиноби, есть время на отдых, остальное — миссии. Выполни или умри, третьего не дано. Обито считал иначе, Минато-сенсей — тоже, а Какаши не мог. Перед глазами всегда был пример отца, поставившего друзей превыше всего. Когда Какаши понял, как сильно ошибался, было поздно — Обито погиб. Ради него погиб, и это с трудом укладывалось в голове. Какаши не считал себя настолько важным, чтобы ради его жизни кто-то жертвовал своей. А Обито пожертвовал. Ещё и бесценный подарок оставил, хотя порой Какаши думал, что без шарингана его жизнь сложилась бы иначе. Поступок Обито его изменил, заставил ценить чужие жизни больше собственной, заставил верить в команду. А потом Рин умерла от его руки. Ради Конохи и её безопасности. И что-то сломалось: друзья или деревня, какой выбор правильный? Когда решать, что выбрать?       Смерть друзей раздавила. Только тогда Какаши понял, как на самом деле ценил их, сколько на самом деле они для него значили. Только тогда понял, что друзья — это не для него: когда нет привязанности, выбор делать всегда легче. В АНБУ не было места близким отношениям. Командная работа, где все выполняют одну цель: защитить Коноху, сберечь её тайны, найти и наказать нукенинов, выполнить задание, чтобы пополнить казну. Каждую миссию, важную или не очень, Какаши выполнял тщательно, с полной отдачей, потому что не мог по-другому. Пока не вернулся Обито.       Простить ему годы выдуманной смерти, годы, во время которых он оплакивал его и просил прощения, Какаши так и не смог. Сколько бы Обито ни говорил, что сожалеет, сколько бы ни утверждал, что не винит в смерти Рин, Какаши знал одно: не сожалеет и не простил. У него больше не было сил верить в него, верить ему. Скорее, не было даже не сил — желания. Гай, Генма, Ирука, Ямато, Анко или Асума — с каждым из них было проще. С Обито он замыкался, погружаясь во тьму, сотканную из лет самобичевания. Если настоящий друг может годами не сообщать о том, что он жив, то он не друг вовсе.       Какаши не тяготился одиночеством — он жил в нём, зная, что когда-нибудь отдаст себя за Коноху, только в его случае смерть будет настоящей. Это не пугало, было естественным исходом для шиноби его уровня. Когда Обито взял учеников, Какаши разозлился. Чему он может научить, когда сам только и делал, что лгал?! Годы не смогли срастить разросшуюся между ними пропасть, она только стала глубже, хотя Обито порой делал попытки что-то объяснить. Потом плюнул, перестал уговаривать уйти из АНБУ, зато подговорил Асуму и Гая. Вмешательство других в его выбор, в его жизнь вызывало глухое раздражение. У каждого из них свой путь, он выбрал путь следования Воле Огня.       Так было, так есть, и так должно было быть, пока не появилась Сакура. С куноичи нередко приходилось сталкиваться, чаще всего в госпитале, но бывало, что они приходили в АНБУ. Какаши относился с уважением ко всем шиноби, неважно, какого они пола, главное — сила, опыт, техники. Естественно, он слышал про стремительно набирающую силу куноичи, ученицу Годайме и, что иронично, Обито. Знал и про Наруто, но интересовался мало — было достаточно того, что ради него погибли Минато-сенсей и Кушина-сан. Видел Саске — последнего уцелевшего Учиху. Но тот слишком сильно отличался от Итачи, с которым Какаши когда-то был в хороших отношениях. Нет, ученики Обито его совсем не интересовали, пока судьба не столкнула с одним из них нос к носу. Точнее, с одной.       Безупречный контроль чакры был тем, чего Какаши никогда не достичь, и тут тоже следовало «благодарить» шаринган Обито. Сакура оказалась упрямой и своенравной, но уважение вызвала. Их первая миссия могла наконец стать его последней, если бы не чакра, которую она вливала в него по капле, едва успевая скапливать в себе. Какаши умел ценить самоотверженность и нехотя признавал, что именно такой и должна была стать ученица Обито.       На вторую миссию он сам предложил её кандидатуру — во-первых, стало банально интересно, насколько верны слухи об её силе, во-вторых, он чувствовал, что с ней можно сработаться. Одного только не учёл — желания спасать, вопреки всему. Они не доверяли друг другу так, как должны верить в команде: безоговорочно, вслепую подставляя спину.       Доверие пришло позже, когда попал в госпиталь. В очередной раз, но впервые — к ней. Мало кто из ирьенинов любил АНБУ — все они смертники как на подбор. Ирьенину не объяснишь, что порой проще умереть, чем помнить всё, что пришлось сделать ради Конохи. Нести в себе каждую деталь, потому что твоя память идеальна и не умеет стирать лишнее. Потому что нет в ней ничего лишнего, даже если сам хочешь перегрызть себе вены, лишь бы забыть. Сакура лечила, не слушая возражений, и в какой-то момент Какаши перестал сопротивляться и возражать. Наблюдая за её работой, он думал, что жизнь может быть такой: не разрушающей, а созидающей. Полной той же крови, но дарящей будущее, а не отнимающей его. Впервые закралась мысль, что когда-нибудь он сможет остановиться. Пока не пришёл Обито.       Его высокопарные слова о долге, который давно выполнен, наполнили яростью — что Обито вообще может об этом знать?! Каждое его слово было пропитано чувством вины, которое больше не было нужно. Какаши не хотел слышать «прости», «мне жаль». Не теперь. Ему нужен был друг тогда, когда загибался от боли, понимая, что всё разрушил. Что всё, к чему прикасается, обращается в прах. А не теперь, когда внутри осталась выжженная пустыня, оставшаяся от эмоций и чувств. Какаши ушёл, и единственное, о чём жалел — не смог поблагодарить Сакуру за работу. Ведь любому важно знать, что его труд ценят.       Когда Годайме сказала, что Сакура войдёт в состав отряда на третьей миссии, внутри что-то взбунтовалось неожиданно для самого Какаши. К грязи можно привыкнуть, со временем она начинает скатываться вниз, отскакивать, не оставляя следов. Сакура казалась слишком чистой, он понял, что не хочет её марать. Но смирился — миссия превыше всего. Сакура не подвела, и тогда в Какаши начало зреть давно забытое чувство — восхищение. Искреннее восхищение самоконтролем, умением держать эмоции в руках. Ночь за ночью он незримо был рядом, смотрел на то, как вспыхивают презрением глаза, и втайне гордился ею. Сильная, упорная, уверенная в себе, она была похожа на него и в то же время отличалась, потому что сумела сохранить человечность.       Он постоянно чувствовал на себе её настороженный взгляд и не мог разобрать, что тот означает. Страх? Отвращение? Жалость? Чувствовал её гнев и презрение, расходившиеся волнами, и каждый нерв дрожал в ответ, отвлекая. Он наконец стал убийцей в её глазах, так казалось тогда. Лишь потом, после миссии, в лесу, Какаши понял: всё, что было в них — сочувствие. Сострадание. Любопытство.       Захотелось, чтобы она поняла. Разглядела. Поддержала. Ками, он так давно забыл, что значит чужая поддержка! Искренняя, настоящая. И как приятно её принимать. Вкус чая, что они выпили вместе, ещё долго перекатывался на языке, вместе с именем, которое оказалось слишком приятно произносить. Шепотом, когда никто не слышит.       Сакура так плавно вошла в его мысли, что он не успел поставить защиту. Среди перемен, в которые погрузил внезапный приказ Годайме взять учеников, она стала единственной постоянной. Стоило поймать короткий отблеск солнца в розовых волосах, и в груди начинало трепетать. С Сакурой было интересно. Разговаривать, слушать, просто молчать. Они так мало времени знали друг друга, а казалось — знакомы всю жизнь. Он знал, какие у неё ладони — грубые, шершавые от постоянного использования чакры, удивительно сильные и вместе с тем — бережные и нежные, если в том есть необходимость. Знал, как она хмурится, когда раздражена, и как озаряется светом лицо, когда улыбается. А ещё знал, что эту улыбку хотелось видеть гораздо чаще, чем сведённые вместе брови.       Он старался не попадаться на глаза, сосредоточиться на новой миссии — учениках, учился жить заново. Но, оставаясь в одиночестве своей квартиры, начинал задыхаться. Слишком мирно всё вокруг, слишком спокойно. Будто время остановилось. Всё, за что он сражался годами, в Конохе давно уже было. После его ухода со службы не началась новая война, не участились нападения, и другие шиноби ходили на миссии, продолжая выполнять свой долг. Какаши чувствовал себя брошенным мечом, в котором отпала надобность, когда наступил мир. Он не умел так — мирно. Но силуэт Сакуры, проступавший в рассветной дымке, когда она шла с ночной смены; Сакура, улыбающаяся продавцу фруктов; Сакура, ругающая мальчишек, устроивших погром на крыше, выдёргивали из тьмы, подталкивая к чему-то новому.       Она и ученики, с которыми Какаши познавал мир заново. Не вспоминал — учился быть ребёнком, любознательным шиноби, не знавшим войны. Задающим глупые вопросы и совершающим глупые ошибки. Неподдельный восторг, с которым они смотрели на него, поначалу раздражал, потом стал смущать. Какаши знал тысячу техник, но не знал, как перехватывает дыхание, когда просто катаешься на качелях. Мог стремительно убить зубочисткой или растягивать смерть, чтобы вытащить нужную информацию, но никогда не был в кино. Мог не спать сутками и есть червей и мох, а какое на вкус мороженое — не помнил.       Когда ученики окружали, протягивая бенто и наперебой предлагая попробовать домашнюю еду, грудь распирало так, что заканчивался воздух. Когда они строили догадки, что у него под маской, и пытались её стащить, он ждал новых попыток и улыбался, представляя их. Он по-прежнему был на войне и знал, что та никогда из него не уйдёт. Просыпался по ночам от криков и задыхался от запаха крови и пороха. Часами сидел, уставившись в стену — к кенотафу после возвращения Обито приходить перестал. Иногда желание уйти и больше не вернуться выворачивало наизнанку. Но если раньше Коноха звала сражаться, то теперь держала двумя якорями: учениками и Сакурой…       — Постой-постой, я не ослышался?! — Генма только что закончил кашлять и до сих пор по цвету напоминал помидор. — Ты идёшь куда? На свидание?!       — Мой дорогой друг наконец встретил достойную девушку! — Гай умилённо улыбался сквозь слёзы. — Это великий день для Конохи!       — Хм, вообще-то она просто пригласила встретиться, — пробормотал Какаши, чувствуя разрастающуюся неловкость. Реакция была предсказуемой, но всё равно смущала: как будто кому-то есть дело до того, что происходит в его жизни.       — Сама. Пригласила. Встретиться. И ты. Согласился. — Генма ошарашено покачал головой, не веря своим ушам. — Кто она? Мы её знаем?       — Может быть, — уклончиво ответил Какаши. Наверняка знают. И зачем только решил поделиться? Думал, помогут, а оказалось, только хуже сделал.       — Она несомненно самая красивая, умная и смелая девушка, раз ты её выбрал, Какаши! — воскликнул Гай, поднимая большой палец вверх. — Другого ты не достоин!       — Или просто не знает, во что ввязывается, — беззлобно пробормотал Генма, отпивая пиво. — Ты уже решил, куда вы пойдёте?       — Я должен решить? — Какаши ужаснулся. Ни одной путной мысли в голову не приходило. Куда обычно водят девушек на свидание? Несмотря на обширный опыт в теории, на практике он не знал ничего. Можно, конечно, воспользоваться советами из книг Джирайи-сама, но одна мысль об этом заставила покраснеть.       — На первом свидании до этого обычно не доходит, — снисходительно усмехнулся Генма, правильно разгадав направление его мыслей, отчего Какаши покраснел ещё сильнее. Смущало и то, что в плане отношений Сакура явно опытнее, а он не привык к чужому превосходству.       — Надо поразить её своей силой юности! Покажи свою силу и ловкость, дорогой друг, и её сердце будет навсегда покорено!       — Ага. Отожмись тысячу раз, пробеги сто кругов вокруг Конохи, и, как закончишь, сам не заметишь, когда она успела исчезнуть. — Генма подпёр щёку ладонью и закатил глаза. — Не слушай его. Подари цветы, своди в идзакая, потом проводи домой и обязательно поцелуй на прощание. Беспроигрышный вариант. Главное — не проси пригласить на чай, иначе второго свидания может не быть. — Он вздохнул, явно припомнив что-то личное.       — Может, у неё есть план, — сказал Какаши, потирая полыхающую шею. — Не хочется вести туда, где ей не понравится.       — Главное в свидании — неожиданность! Удиви этот нежный бутон, и он распустится в твоих руках прекрасным цветком!       — Гай! — оборвал Генма. — Я же сказал: никакого «можно зайти на чай»!       — Сделаю вид, что не понимаю, о чём вы, — пробормотал Какаши. Хотелось сказать: она не такая! А какая? Вспомнилась миссия во дворце феодала и слова Сакуры о том, что она не невинна. Что он вообще о ней знает? Зачем нужен ей такой? Бракованный и… неопытный? Сакура явно любила прикосновения, иначе не обняла бы его просто так на полигоне. Какаши сторонился любых тактильных контактов — слишком личное, то, в чём обычно нет необходимости. Пока друзья рассуждали о том, куда можно и нужно пойти, он думал, что точно всё испортит.       А потом она его поцеловала… И всё потеряло смысл, кроме мягкости её губ и биения собственного сердца. Желания держать её в руках как можно дольше, может, до конца жизни. Желания жить этим моментом, зная, что он не вечен, и наслаждаясь его конечностью. Возможно, он всё испортил, но Сакура исправила.       Когда она ушла, Какаши долго сидел на ветке, наблюдая за смазанным силуэтом на фоне штор, и улыбался. Не мог перестать улыбаться, чувствуя, как дрожит, сплетаясь между ними, тонкая нить. Как она обматывается вокруг него, незримо, но крепко. Навсегда. Пытался представить, что когда-нибудь Сакура исчезнет, а рядом появится другая. И не мог. Разве можно испытать это ослепительное чувство лёгкости ещё раз? С новым человеком?       Неприятно кольнуло: сколько раз его испытывала Сакура? И со сколькими? С чего он взял, что стал для неё кем-то особенным? Спрыгнув на землю, Какаши в последний раз оглянулся на её дом и растворился в темноте. Он не имеет права её осуждать, как и спрашивать, что она думает о том, что будет дальше. Может либо насладиться каждым мгновением рядом, либо уйти, унеся воспоминание об этом вечере и этом поцелуе.       Но всё внутри протестовало: просто взять и отпустить?! Даже не пытаться?! Не позволить себе узнать, каково это — быть настолько живым? Какаши думал всю ночь, глядя в потолок, следя за скользящими по нему тенями. И когда они начали светлеть и окончательно растворились в утреннем свете, принял решение.       — Какаши? — Сакура открыла не сразу. Потирая глаза, зевнула и плотнее запахнула хаори на груди. — Ты чего так рано, что случилось? Только не говори, что уходишь на миссию.       — Прости. — Он виновато посмотрел на небо, только сейчас заметив, что солнце не успело показаться из-за скалы Хокаге. — Я не посмотрел на время. Разбудил? Пожалуй, лучше зайду позже.       — Нет, проходи! — она суетливо потянула его за руку и закрыла дверь. — Я всё равно уже проснулась, теперь не усну — привычка.       — Прости, — снова повторил он, замявшись у порога. Сакура до сих пор держала за руку, и ему так сильно хотелось сжать пальцы в ответ! Но насколько это будет уместно? Только сейчас дошло, что он у неё дома, они одни, а она почти не одета. И безумно очаровательна после сна с этими растрёпанными волосами и отпечатком подушки на щеке.       — Ты что, всю ночь не спал? — прищурилась Сакура, внимательно его рассматривая. Какаши молча кивнул, потянулся было к вспыхнувшей шее, смутился и опустил руку, засунув её в карман.       — Я тоже долго не могла заснуть, — тихо сказала она, глядя в глаза. У Какаши перехватило дыхание, под рёбрами стало тесно, а в ушах зазвенело. Хотелось её поцеловать, но вышло бы слишком неловко: достать руку из кармана, снять маску, а потом спросить, не будет ли она возражать…       — Пожалуй, я лучше пойду и почищу зубы, — пробормотала Сакура, выпуская его руку. — Ты проходи на кухню, я скоро.       Он кивнул её удаляющейся спине и осмотрелся. Квартира небольшая, но больше, чем у него — две комнаты и кухня. Ничего лишнего, всё на своих местах, только у дивана в гостиной чашка с недопитым чаем и скомканный плед. Прислушиваясь к звуку льющейся воды, он прошёл на кухню, подумал: стоит ли поставить чайник, или это будет слишком невежливо — хозяйничать в чужом доме. Решил, что горячий чай не должен сильно оскорбить, и подставил чайник под кран, когда заметил фотографию, стоящую на подоконнике. Обито, Сакура, Наруто и Саске. Как бы могла обернуться жизнь, если бы это он стал их учителем? Ведь тогда Сандайме предлагал уйти из АНБУ. Был бы тогда Какаши частым гостем в этом доме? Посмотрел бы когда-нибудь на Сакуру так, как смотрит сейчас? Имел бы вообще право так смотреть?..       Когда она вошла на кухню, чай уже заваривался, а Какаши стоял у окна и смотрел на оживающую улицу.       — Знаешь, когда парень приходит к девушке рано утром, он приносит что-нибудь к завтраку, — игриво заметила она, подойдя ближе.       — Правда? — Какаши обернулся и виновато улыбнулся, прищурив глаз. — Я не знал. Да и для парня уже староват, не думаешь?       — Неважно. — Сакура взяла его за руки и посмотрела в глаза. — Я люблю клубничные моти. Просто запомни.       — Зачем? — ухмыльнулся Какаши. Оказывается, дразнить её очень приятно. Вот и сейчас она нахмурилась, прежде чем улыбнуться — поняла, что шутит. Рука сама легла на её талию, притянула к себе. Сейчас же точно можно поцеловать? Подцепив указательным пальцем маску, Какаши стянул её вниз и опустил взгляд на приоткрывшиеся губы. Поднял глаза, согреваясь предвкушением, отразившимся в её глазах, и мягко поцеловал. Даже вспоминать почти не пришлось, настолько естественно всё получилось.