Становление монстра

      С того дня Атти стала чаще появляться перед Элайджей. Либо она заходила в библиотеку, где одалживала книги, и неловко здоровалась с ним, либо Элайджа находил ее на крыльце сада читающей, либо перед сном девочка приходила в библиотеку, чтобы столь же неловко пожелать ему спокойной ночи. Элайджа не торопился. Он понимал, что она постепенно начинает приспосабливаться, начинает привыкать к нему. Она больше не дрожала в его присутствии. Но страшные кошмары остались. Элайджа часто просыпался от ее криков, но, слишком хорошо помня свою единственную попытку разбудить ее от кошмаров, не стал рисковать. Атенаис просыпалась сама, он слышал, как ее сердце билось быстрее, а затем по комнате слышались легкие шаги. Девочка засыпала только к рассвету, а просыпалась около полудня. Но все равно чаще всего он видел ее в саду.       Элайджа ждал того дня, когда Атти начнет задавать вопросы о его роли в ее существовании. Он подозревал, что скоро. После бури ее отношение к нему постепенно изменилось. В ее лазурных глазах он видел уже не ужас, а боязнь. Он знал, что однажды она больше не сможет этого выносить и захочет узнать, как это произошло. И он был прав.       Та ночь ничем не отличалась от любой другой. Элайджа читал в библиотеке, а Атенаис ходила где-то по дому. Приближалось время, когда она обычно ложилась спать, и заходила пожелать спокойной ночи. Прошло две недели после бури и пять недель после аварии. Когда в дверь вежливо постучали, Элайджа ожидал, что она всего лишь пожелает ему спокойной ночи.       — Входи.       Он поднял глаза от книги, сосредоточившись на маленькой девочке. Она казалась нерешительной. Сделала шаг в библиотеку, затем остановилась. Элайджа видел, что она хотела что-то сказать, но у нее не хватило смелости. Он сделал первый шаг.       — Что-то произошло? он заговорил первым, закрыв книгу и не сводя с нее глаз.       — Вы заняты? ее голос дрожал, когда она играла руками с краем купленной Милой блузки. По выражению ее лица Элайджа понял, что часть ее хотела, чтобы он сказал «да».       — Нет.       Глубокий вдох. Она быстро подошла к креслу напротив. Присела. Избегала смотреть на него. Огляделась, посмотрела на книги, на диван, на все, кроме него. Элайджа набрался терпением. Начал думать о том, чего хочет малышка. Потому что да, она малышка. Небольшого роста, едва достигающего середины его груди. Она очень худая, почти прозрачная. Бледная, чуть не белая, единственное пятно цвета — рыжие волосы, которые всегда заплетены в две маленькие косички. Иногда ему кажется, что девочка больше похожа на фарфоровую куклу, которая может сломаться от малейшего ветерка. Ее хрупкость контрастирует с разрушительной магией внутри нее. Не то чтобы Элайджа был близок со многими детьми ее возраста. Подросток, разум напоминает ему. Мила всегда говорит, что Атенаис — подросток. Какая девочка-подросток в ней? Подростки шумные и импульсивные, идеалистичные, бунтарские. Девочка перед ним совсем не похожа на типичных подростков. Она почти незаметна в доме. Ребенок. Она ребенок.       Она заламывает руки. Затем смотрит прямо на него на него. В глазах девочки решимость. И Элайджа уже знает, о чем она спросит.       — О каком эксперименте вы говорили?       Элайджа горько улыбается своим мыслям. Настал момент, когда ее мир снова рухнет. Конечно, после того, что сделал Роджер, вероятность того, что она не поймет, что ее отец не был ни ангелом, ни святым, равна нулю, но ей все равно будет ненавистно узнать, что до рождения с ней обращались как с предметом. Он встал со стула и направился к столу. В ящике стола держит только один дневник, тот, что за 1992 год. Его принесли вместе с остальными вещами на третий день. Элайджа приготовился к предстоящему разговору. Он будет долгим.       Он передал ей дневник, надеясь, что, может быть, она прочитает его сама и избавит его от предлагаемых объяснений. Куда? Атенаис нахмурилась. Она взяла дневник, но даже не открыла его. Ждала его ответа. Она как будто хотела проверить, правда ли это, действительно ли он ответит на все ее вопросы, можно ли доверять первородному вампиру. Элайджа откинулся на спинку стула. Ему не хотелось сейчас смотреть на нее по той простой причине, что проклятая совесть вернула ему перед глазами ее ночные крики и пламя в спальне и напомнила ему, что и он виноват. Что он разрушил ее нормальную жизнь. Он помог создать ее и то, чем она является сейчас — испуганным, одиноким и неуправляемым гибридом. Шумно выдохнул. Он начал медленно, не желая причинять ей еще больше боли упоминанием о Роджере. Он вовсе не был уверен, что его имя не послужит рычагом для еще одного магического выброса.       — На протяжении веков у меня часто работали ведьмы. Защитные заклинания, артефакты, заклинания против врагов. В 1990 году твой отец поступил ко мне на службу, — он ненадолго замолчал, взглянув на девочку, прильнувшую к краю кресла. Она так и не открыла дневник, желая услышать его историю. — Роджер был впечатляющим ведьмаком, могущественным, умным, с необычными и новаторскими идеями. В начале 1992 года он рассказал мне об одной из своих идей, идее, столь же блестящей, сколь и противоречивой. Он утверждал, что может создать гибрид, ведьму и вампира одновременно. Используя магию и генетику, эксперимент удался бы. С отцом-ведьмаком и матерью-вампиром, используя заклинание для временного воскрешения репродуктивной системы вампира и посредством экстракорпорального оплодотворения, можно было бы создать бессмертного волшебника с безграничной магией, вампира, который не зависел бы от солнца, без слабостей типичных вампиров. Если бы эксперимент удался, этот гибрид стал бы первым из нового вида бессмертных.       Он остановился. Не знал, как сказать больше. Последующая информация разрушила бы не только представление девочки о собственном отце, но и хрупкий образ Элайджи, который она создала. Конечно, финансирование эксперимента по созданию невероятно мощного ребенка уже было мерзостью, но условия, на которые согласился Элайджа, были еще более мерзкими. Обратил внимание, как Атенаис переводит взгляд на окно. В ее глазах играли слезы. Упоминание о Роджере причиняет ей боль. Все-таки нужно ей рассказать. Лучше знать все сейчас, чем потом создавать иллюзии. Он продолжил медленнее, позволяя ей впитывать каждое его слово.       — Роджеру нужны были деньги, клиника и гримуары. Я согласился дать ему все это, но с одним условием. Гибрид будет принадлежать мне и в будущем станет моим наемным работником. Он должен был стать моим личным ведьмаком, но не как остальные за деньги, нанятые, а по моему праву творца.       Ее дыхание сбивается. Слезы начинают течь по щекам. Элайджа смотрит в сторону. Он слышит ее всхлипы, ее пульс учащается. Да, его условия были не ниже идеи Роджера. Играть с судьбой ребенка, которого еще даже не существовало. И почему его совесть пробуждается сейчас, когда перед ним результат эксперимента, а не появилось, когда он соблазнился идеей личного гибрида?       — Он… он хотел отдать меня вам?       — Когда ты бы повзрослела. Очевидно, после магического возраста совершеннолетия, то есть после 18 лет. Этого не должно было случиться, не сейчас.       Он позволил ей обработать информацию. Ему хотелось выпить стаканчик виски, но он вовремя вспомнил, что разговор еще не окончен. Атенаис задумалась над услышанным, в очередной раз разочаровавшись в окружающем мире. Элайдже хотелось, чтобы она просто прочитала дневник и не заставляла его пересказывать то, что он не хотел вспоминать.       — Значит моя мать была вампиром?       — Да. Подготовка заняла месяцы, и в начале 1993 года Роджер сообщил мне, что эксперимент удался. Я увидел первые результаты анализов, сделанных на кровь плода. Ребенок должен был родится гибридом. Дальше сама все знаешь.       — Почему моя мать умерла? Если она была вампиром, как она могла умереть при родах?       Элайджа не знал, кого Роджер использовал. Женщина-вампир никогда не интересовала его. Лишь однажды он посетил Роджера в той же клинике в Монреале, чтобы узнать, каковы результаты эксперимента. Ведьмак, помимо снимков УЗИ, показал ему образцы крови, взятые у беременной женщины, в которых оказалась и кровь ведьмы, и кровь вампира. В остальном он позволил Роджеру провести свой эксперимент, не вмешиваясь. По какому поводу он должен это делать? Элайджа дал ему достаточно, чтобы гибрид когда-то стал его. У него был только один ответ на вопрос девочки.       — Я не знаю. Я не знаю, кем была твоя мать и что с ней случилось. Роджер сказал мне, что она умерла, и он воспитывает тебя. Вся информация о тебе, которая у меня была до месяца назад, сводилась к тому, что гибрид — девочка, твоя мать мертва, а ты живешь в Килларни.       — Зачем он это сделал? — прозвучал вопрос, заданный тоном, полным обиды. — Почему он хотел…       Слишком болезненно. Он видел, как ее плечи вздрогнули, но с ее губ не сорвалось ни одного хныканья. Жалость. Элайджа веками не чувствовал жалость. В последний раз он чувствовал это по отношению к столь же невинной молодой девушке, но которая должна была умереть в ритуале. И вина. Да, чувство вины душило его. Он тоже не понимал, почему он чувствует такую ​​острую вину, особенно когда он видел боль этого ребенка.       — Может быть, Роджер испугался тебя, — Элайджа не дал ей договорить, чувствуя, что ничем хорошим этот разговор не закончится. — Может быть, годы изменили его идеи. В чем была истинная причина его страха, мы так и не узнаем. Сам же сказал, что его предки сказали ему, что если ты будешь жить…       — Я утоплю мир в крови, — продолжала она вполголоса. — Я слышала… разговор между вами. Он сказал, что… Я чудовище, и ему нужно исправить свою ошибку. Что на том свете… меня ждет покой…       Элайджа ничего не прокомментировал. Что было на уме у Роджера, он никогда не узнает. Этот его внезапный страх очень странен, но его можно понять. Он думал, что девочка будет вампиром с рождения, но этого не случилось. Вампир появился внезапно, и если ее выбросы были такими же разрушительными, как и прежде… И все же, как он мог даже подумать о том, чтобы убить ее? Дело не только в страхе. Или за прошедшие годы магия совсем свела Роджера с ума? Могла ли неудача толкнуть самого самонадеянного ведьмака века на такой чудовищный поступок? Какой бы ни была причина его покушения, она никогда не будет известна, и это уже не имеет значения. Девочка жива. Роджер ушел. Важна только малышка.       — Есть что-нибудь еще, что мне нужно знать?       Он был поражен, что она все еще может говорить, хотя ее лицо было мокрым от слез. Что еще ей нужно знать? Что, вообще, она должна теперь знать? Что он может сказать, не причиняя ей боли, не разрушая ее еще больше. Что? Он не должен забывать, что перед ним ребенок, просто ребенок, который достаточно натерпелся. О тех кто знают о ней, не должна знать, о слухах, которые могут появиться в мире, она не должна знать. И что очень скоро могут появиться те, кто будет считать её существование ошибкой. Атенаис не должна знать, что для нее поместье на окраине Торонто — самое безопасное место на земле.       — Возможно, ты сможешь создавать гибридов, таких же как и ты. Как, я не знаю, но такая возможность существует. Первый гибрид в своей линии, он может создавать другие гибриды. Не думаю, что уместно проверять теорию. Информация об еще одном гибриде может породить слухи. Они тебе сейчас не нужны.       Она кивнула. Коснулась дневника, еще не решаясь его открыть. И посмотрела на него, встретив его внимательный взгляд. Ее глаза, такие яркие голубые, что Элайджа мог сравнить только с лазурью, блестели от слез. Однако он не находил в них порицания или упрека. В них была только немая боль, сдержанная и приглушенная. Как такая хрупкая девочка может выглядеть так болезненно зрелой?       — Могу я это взять? Я прочитаю только часть об эксперименте. Обещаю.       — Конечно.       И сразу же ушла. Очевидно, слишком много для нее. Слишком много для ребенка, который уже страдает. Элайджа потянулся за бутылкой виски и провел вечер, думая о тех днях, когда он поддерживал Роджера в его эксперименте, о тех днях, когда он понятия не имел, какими будут последствия идеи Роджера. Последствие находится наверху, читает его дневник и плачет. И он тоже виноват. Как бы ему ни хотелось свалить всю вину на Роджера, это не так. И Элайджа виноват, потому что помог, потому что думал, что имеет право играть жизнью и судьбой ребенка, потому что думал использовать этого ребенка в своих целях. Теперь он должен исправить свою ошибку, вернуть то, что Роджер отнял у неё, вернуть ее, казалось бы, нормальную жизнь. Атенаис начинает доверять ему, а это значит, что очень скоро он сможет научить ее контролю, научить, как приспособиться к вампиру внутри нее. И он позаботится. Да, он позаботится о том, чтобы она не столкнулась с ужасной вечностью, сумасшедшей жаждой и бушующими эмоциями. Ей нужен наставник в вампиризме. Он будет ее наставником. Он попытается исправить свою ошибку, дав ей то, чего у него не было, кого-то, кто мог бы помочь. Конечно, если она когда-нибудь снова позволит ему сблизиться с ней после этого разговора, в котором он признался в своих не очень благородных намерениях в отношении нее.       Но Элайджа не знал, что в Атенаис не было презрения. В ту ночь Атенаис несколько раз читала одни и те же записи, относящиеся только к эксперименту. И нашла в них то, что давно подозревала, — полное безразличие. Ее отцу было плевать на нее. Только смерть матери заставила его растить ее. Тот, кто создал ее, не планировал стать ее отцом, не собирался учить магии, учить вампиризму. Он планировал использовать ее в своих интересах. Но эксперимент пошел не так, он провалился. Она подвела его. Если что-то и чувствовала Атти в ту ночь, так это разочарование. Своему отцу она была нужна только как гибрид. Она всегда была для него экспериментом. Она — неудачный эксперимент, ошибка, допущенная 13 лет назад. Разве ошибки имеют права на жизнь?