Становление монстра

      В два часа ночи в библиотеке не должен гореть свет. Однако, когда Элайджа возвращается домой после ночной охоты, он обнаруживает, что в библиотеке горит свет. И по всему дому. Его замешательство растет по мере приближения к библиотеке. Музыка слышна изнутри. Конечно, песня очень тихая, человек ее даже не услышит. Атенаис находится в библиотеке. Он слышит там ее сердце, человеческий пульс, ритмичный, более спокойный, чем обычно. Взвешивание занимает минуту. Входить? Выяснить, почему она не спит в такой поздний час, а устраивает ночные концерты? Или лучше оставить малышку в покое и искать себе занятие? С одной стороны, хотя в последние дни он видится с ней все чаще и чаще, его близость все же вызывает напряжение у девочки, которая до сих пор не может избавиться от своего страха перед ним. Она уже не дрожит, но видно по лазурным глазам, которые испуганно сверкают на слишком маленькое расстояние. С другой стороны, может быть, она не знает, как избежать страха, она не знает, как выбраться из ужаса, созданного ею же. Элайджа рационально понимает, что он должен делать ходы, он должен заслужить ее доверие, а не травмированный ребенок. И все же где-то его гордость первородного вампира отказывается обуздать, чтобы позволить ему быть терпеливым с ребенком. Снова перед глазами огненный круг, вампирские клыки, испуганные глаза. И напоминание о том, что виноват не только Роджер, виноват он сам. Тот, кто спонсировал эксперимент, тот, кто думал, что гибрид сможет ему служить. Виновен в том, что играл с ее судьбой, даже не подозревая, что такие силы вредят, а ни помогают.       Он медленно открывает дверь, не желая пугать ее. На мгновение стоит в дверях в шоке. Книги летят по комнате, оседая на полках сами по себе, направляясь в сторону кресел. Интересно. Сначала он ее не видит. Ее крошечной фигурки нигде не видно в библиотеке, только при ближайшем рассмотрении он замечает красноватое пятно за креслом. Он издает шорох, когда ступает, просто чтобы дать ей знать, что он здесь, чтобы не вызвать еще одну испуганную реакцию. Летящая книга в этот момент едва не ударила его по голове, упав. Элайджа ловит ее как раз вовремя. Читает название — Словарь имен. Да, библиотеку обязательно нужно пересмотреть. Видно, как из-за кресла поднимается ее голова.       — Интересный способ ранить первородного, — иронизирует Элайджа, не зная, как реагировать на хаос, творящийся в его библиотеке.       — Простите меня, — слышит он ее шепот.       Тут же все книги возвращаются на свои места на полках, и музыка смолкает. Элайджа в замешательстве поворачивает голову, пока не натыкается на старое радио, стоящее на каминной полке. Он медленно приближался. Атенаис сидит на полу в окружении с десяток книг, несколько листов бумаги исписаны простым карандашом. Он видит ее внезапное напряжение. Не настаивает. Он остается возле кресле напротив, которое кажется специально убранным, метрах в двух от девочки. Обращает свое внимание на радио.       — Оно было сломано, — имеет в виду радио.       — Магия может починить вещи, даже технику, — отвечает девочка тихим голосом, немного хриплым после долгого молчания.       Он присаживается в кресле. Атенаис комкает один из листов. Ее лицо темнее, чем обычно. Как будто серее. Он хочет спросить, в порядке ли она, но знает, что ответ будет вежливым: «Да, все в порядке». В порядке она не может быть. Переволит взгляд с нее, чтобы не пугать еще больше, на разбросанные по полу бумаги.       — Рисуешь?       — Пытаюсь.       Видно, что не получается. Только ломаные линии, нервные каракули, деревья, превращающиеся в лианы. Девочка оставляет листы бумаги и книги в покое. Обнимает себя за плечи, съеживаясь. Отпускает голову. Тишина угнетает. Элайджа чувствует потребность наполнить ее чем-то, но не знает чем. Он не знает, о чем с ней можно говорить. Один разговор, скорее его монолог, когда была та буря. Потом рассказ о ее создание. В остальном лимит общих, но вежливых фраз не превышен. Вздох. Иногда ему кажется, что он слишком много на себя взял.       Тишину нарушает ее голос. Медленно, тихо, останавливаясь на каждой фразе, Атенаис начинает говорить сама с собой, не дожидаясь ответа, не желая его слышать. Она больше разговаривает сама с собой, чувствуя себя ужасно одинокой, готовой сойти с ума.       — Я не могу спать. Каждую ночь мне снятся кошмары. И когда я просыпаюсь, что-то сломано. Конечно, я магией исправляю это утром, но когда я просыпаюсь ночью, одна, в темноте, все еще думая, что я во сне, где…       Она останавливается внезапно. Отпускает голову еще ниже. У Элайджи возникает странное чувство, что на одно мгновение ему позволено войти в ее мир, где нет ничего, кроме страха и одиночества. Слишком много страха для 13-летнего подростка, слишком много одиночества для ребенка, который, вероятно, был общительным до всего этого кошмара. И темнота. Да, он видит в ней много тьмы. Эта тьма вползает в нее через раны, нанесенные Роджером, медленно отравляет ее, хочет завладеть ею. Ни следа света, ни следа детства. Он видит не ребенка, не заразительную веселость обычных детей, а затянувшуюся грусть. И где-то глубоко внутри, где-то скрыты несколькими слоями страха и одиночества остались осколки разбитого сердца.       Какая странная жизнь. Некоторые дети в этом возрасте убегают из дома на вечеринки, а у некоторых нет дома. Те, кто в возрасте Атенаис, вступают в подростковый возраст, полный мятежности, уверенности в себе или застенчивости. Атенаис осталась в моменте смерти отца. Потому что, да, Элайджа видит, что она остается привязанной к тому моменту, который разрушил ее детство, разрушил все ее мечты, все надежды, момент, который положил конец, возможно, типичному ребенку. Некоторые в 13 лет могут вступать во взрослую жизнь, возможно, начинают испытывать первое влечение, возникают первые настоящие проблемы со сверстниками. Атенаис боится людей, всех людей, внутри своей души она никому не даст войти. Отныне ясно, какой будет ее реакция самозащиты в будущем. Другим приходится содержать себя, заботиться о себе, потому что они никому не нужны. Эти дети дерутся, потому что хотят жить. В девочке перед ним нет и следа жажды жизни. Всего-лишь тупая боль, открытая рана. Атенаис закрылась в коконе. И пока щели не слишком маленькие.       — Что тебе снится? спрашивает, чтобы расширить эти щели, чтобы выпустить ее самостоятельно.       Рассказать, сказать, чего она боится, излить часть своей боли в эту библиотеку, хотя бы вздохнуть легче. Ей нужно говорить. Элайджа осторожно подталкивает его к ней, чтобы не причинить больше вреда. Так легко ранить словами.       — Отец. Вода. Озеро или бассейн. Либо я падаю в воду сама, а он там, ждет меня. Либо он толкает меня в воду, и я не могу выбраться. Вы, — тут он слегка встряхивает плечами, словно прогоняя призрак сна. Элайджа напрягся. Он тоже начинает появляться в ее кошмарах. Страх девочки, что он причинит ей боль, сохраняется. Атенаис закрывает глаза. — Я стараюсь забыть, стараюсь читать перед сном, слушать музыку, чтобы… Совсем не думать, но каждую ночь, когда я засыпаю, это повторяется снова и снова. Я снова и снова умираю во сне. А когда я просыпаюсь, это еще более ужасно. Потому что я знаю, что это не сон, это воспоминание, это реальность. И я боюсь, я так боюсь, что однажды реальность и мои сны сольются, что то, что происходит во сне, произойдет и наяву. Что я умру здесь, по-настоящему.       Если бы слова могли лечить, поэты писали бы не элегии, а стихи исцеления. Но слова не лечат, они только оказывают поддержку. Но нужна ли ей поддержка? Атти не знает ответа. Атти больше ничего не знает. После всех этих ночей, когда она просыпается от собственного крика, от звуков разбитых вещей, от боли, внутри ничего не остается. Атенаис всегда надеется, что следующий день будет лучше, что на следующий день она не будет плакать, что на следующий день ей не будут сниться кошмары, но кошмары не уходят, они возвращаются каждую ночь, чтобы сделать ее ночи невыносимее. Она думала, что день будет самым тяжелым, она думала, что ночью, во сне, он забудет об этой затянувшейся боли в сердце. Заблуждалась. Ночи для нее еще тяжелее.       — После грозы мне несколько дней не снились кошмары, — снова говорит она, хотя Элайджа не сказал ни слова. Она хочет понять, почему она говорит, почему она не уходит в свою комнату, где попытается рисовать дальше, почему она вообще не убегает от его присутствия. Правда в том, что Атти устала от страха, одиночества, боли, слез и от кусания подушки, чтобы не закричать от боли. Она устала быть запертой между стенами. — А потом снова появились. Я просыпаюсь около двух или трех часов ночи и не могу уснуть, пока не взойдет солнце.       — Знаю.       Она поднимает голову и смотрит ему прямо в глаза. Как будто спрашивает — Ты действительно знаешь? Знаешь ли ты, что ночи мои мучительны, что я боюсь темноты, что я боюсь снов, что я боюсь саму себя? Элайджа не прерывает зрительного контакта. Он наблюдает, позволяя ей прочитать ответы в его карих глазах. Он знает, что она просыпается ночью, что она может заснуть только днем, он знает, потому что просыпается сам от ее криков, от ее болезненных хныканий, от воплей плача. И каждый раз он обращается к алкоголю. Несмотря на то, что остаток человечности в нем умоляет его пойти в комнату девочки, разбудить ее или хотя бы попытаться ее успокоить, воспоминание о ее реакции в тот единственный раз, когда он разбудил ее от кошмара, останавливает его. Она боится его. Он может причинить ей еще большую боль. Он дает ей успокоиться в одиночестве и в унылой тишине дома прислушивается сначала к рыданиям, потом к прерывистому дыханию и, наконец, к ритмичному пульсу, когда она засыпает.       — Они не уйдут навсегда, — ловит себя на словах Элайджа, хотя большая часть его сомневается, стоит ли говорить сейчас, нужны ли ей его слова. И все же он говорит с ней, доказывая ей, что есть кто-то вне ее кокона. — Со временем кошмары будут становиться все бледнее, больше фрагментов, которые время от времени будут тебя мучить. С каждым прошедшим десятилетием твой разум будет изгонять эти образы для других. Но… когда ты меньше всего этого ожидаешь, когда ты наиболее уязвима, кошмары снова вернутся, чтобы преследовать тебя, с еще большей разрушительной силой. Они будут менее яркими, но останутся. Это проклятие вампиров — слишком долгая жизнь и слишком хорошая память.       Атти не отвечает. Сметает новый неудачный рисунок. Она думала, что по крайней мере сможет рисовать, если будет бояться снова заснуть. Не получилось. Когда она подносит руку к карандашу, когда проводит первую черту, в ее сознании образуется вакуум, в котором возникают образы, которые она не хочет рисовать, — ненавистные глаза отца, антимагические браслеты на руках, вода в озеро, брошенная машина на дне и потолок больницы, которого она видела три дня. Прикоснулась к книгам. Даже чтение не избавляет навсегда от горьких мыслей из головы. Если бы память можно было стереть, Атти добровольно вызвался бы. Только не позволять своему сердцу так сильно болеть.       — Думаю, надо найти заклинание, блокирующее звук, — предполагает она, продолжая смотреть только на книги. — Чтобы вы не проснулись из-за меня.       — Не нужно.       Ответ быстрый, она даже не успевает закончить предложение. Ее рука лежит на Маленьком принце. Элайджа слегка наклоняется вперед в кресле. Пусть не смеет скрывать от него эту боль, частью которой он тоже является.       — Я хочу знать, когда тебе плохо, — объясняет он свой отказ, хотя ночной отдых показался бы людям заманчивой возможностью. Элайджа не человек. И Атенаис тоже не человек. — Если однажды ночью твои кошмары начнут причинять тебе боль, я приду и помогу тебе избавиться от них, даже если ты снова швырнешь меня в стену. Если ты позволишь мне, я постараюсь помочь, чтобы остановить тебя от самоуничтожения. Но только если ты мне позволишь.       — Зачем вам нянчиться со мной? — снова смотрит ему прямо в глаза. Атенаис хочет знать, какая польза для него от заботы о ней, от того, чтобы она не погубила себя. — Почему вы думает, что должен мне помочь? Вы даже не знаете меня.       — Потому что я виноват в том, что произошло. Начиная со спонсирования эксперимента, с самой мысли, что я мог бы использовать гибрид, не понимая, что природа не позволяет такому существу существовать по правильным причинам. И заканчивая тем, что сделал Роджер. Я должен был хотя бы вмешаться, чтобы остановить его, прежде чем он…       Он должен был вмешаться в ее жизнь, не позволять Роджеру делать с гибридом то, что он хочет. За прошедшие недели Элайджа понял, что никогда не брал на себя ответственность за эксперимент. Он передал эту ответственность Роджеру, позволив ему использовать Атенаис. И хотя этот факт не оправдывает Роджера, вина Элайджи перед ребенком, о котором он знал, но которого бросил на растерзание ведьмаку с экстремистскими идеями, удвоилась. Что, если бы. Если бы он вспомнил раньше о ней, если бы проверил гибрида, которого ему обещали, если бы он остановил Роджера, если бы он объяснил девочке перед кошмаром, что значит быть вампиром. Его если бы больше не имеют смысла в данный момент. Ее раны не заживут из-за его сожаления.       — Не надо. Вы не должны думать, что это ваша вина. Даже в эксперименте. Это не вы пытались меня убить.       И в этом ее великая боль, ее главная рана. Элайджа смотрит на старое радио, которое было сломано, но починено магией. Если бы только магия могла исцелять и людей. Если бы могла. Как странно. Это их первая настоящий разговор с обеих сторон, первый разговор, в которым Атенаис открывается.       — Этой библиотеке не помешала бы ревизия, — он делает главный шаг, возводя первый мост между ними двумя. Раскладывание книг и их сортировка вместе покажут девочке, что ей нечего бояться, что она не одна, она может сделать что-то полезное, что в жизни есть нечто большее, чем кошмары. — Ты можешь помочь мне, если хочешь.       Атенаис смотрит на него с недоверием. Помочь ему? Разбираться в библиотеке с вампиром, которого она все еще боится? Книги, разбросанные вокруг нее, действительно нужно поставить обратно на полки. И выброшенные рисунки. И… И, может быть, она научится не бояться. По крайней мере, не бояться его.       Девочка кивает, застенчиво улыбаясь. Элайджа знает, что стены начинают рушится. Скоро Атенаис сама выйдет из своего кокона.