Становление монстра

      Она в своей комнате. Атти понимает, что она в своей комнате, той, что в Килларни, благодаря жирафу Элли на кровати. Она счастливо улыбается ей. Быстро подходит, чтобы обнять ее. Но Элли исчезает, как только Атти подходит к прикроватной тумбочке. Девочка поворачивает голову во все стороны. Стены не бежевые, как полагалось, как всегда, а серые. Комната… Знает эту комнату. Атланта, воспоминание всплывает в её голове. Атланта, она живет в Атланте или Торонто? Больше не помнит. Почему? Что случилось? Почему она не дома? Что случилось с ее домом?       — Почему ты сняла браслеты?       Голос позади нее напугал ее. Атти сглатывает. Что… Что он здесь делает? Почему ее отец здесь? Почему он злится на нее?       — Я же говорил тебе, что тебе нельзя снимать браслеты! его голос угрожающе повышается, он делает шаг к ней. Атти вздрагивает и начинает бежать, но ее ловят за руку.       — Отпусти меня!       Она не может ударить его магией. Почему? Почему она не может? Что с ее магией? Ее крик ужаса приглушен его магией. Волна магии отбрасывает ее в стену. Она чувствует свои клыки. Ее клыки. Почему… Она ничего не понимает. Тут же вскакивает на ноги. Комната в Торонто темнеет. Она должна бежать! Должна!       Вместо отца перед ней Долли. Ведьма вся в крови, с дырой в груди и пустыми глазами, но она говорит, говорит голосом отца Атти.       — Ты не должна жить!       Она уже в огромном холле. Атти бежит по коридору, чувствуя позади себя Долли. Быстрее, она должна выбраться отсюда быстрее. Если магия не работает, она должна найти другой способ. Где выход? Почему нигде нет двери? Что это за коридор?       — Ты должна была умереть! голос следует за ней, он, кажется, так близко. – Ты убила свою мать! Я умерла из-за тебя! Ты, ты, Атенаис, виновата!       Она находит дверь, но она не открывается. Атти стучит в дверь, хочет ее выломать, но это невозможно. Ужас парализует ее, когда она видит рядом с собой отца. Он хватает ее за плечи, не заботясь о том, что ей больно.       — Нет, пожалуйста, папа. Не надо! Не надо!       Она у озера. Пытается вырваться из его хватки, борется. Он хватает ее за шею и толкает под воду. Атти в ужасе кричит. Она помнит, она помнит, что отец мертв, что Долли мертва, что весь ковен мертв, что она не одна, что есть Элайджа. Да, Элайджа, он должен быть близко.       — ЭЛАЙДЖА!       — Ш-ш, все, все. Дыши.       Атти открывает глаза. Она не может дышать. Она в воде. Нет, она не в воде. Перед ней Элайджа. Он держит ее за плечи, что-то говорит ей, шепчет ей. Ее горло сжимается в спазме. Она чувствует, как слезы катятся по щекам. Месяцы, прошло почти восемь месяцев с момента аварии и четыре со дня смерти Долли, но кошмары не прекращаются, они повторяются снова и снова, заставляя ее разрушаться, калечить себя, плакать и кричать от ужаса каждую ночь.       — Все, все кончено. Ты меня слышишь? Атенаис, все кончено. Ты в порядке.       Он видит противоположную стену, полностью разрушенную. И она еще не может дышать, она тонет в своем дыхании, в своих слезах. Всхлип, потом еще. Атти начинает рыдать. Она виновата, она виновата. Только она. Ее мать умерла из-за нее. Ее отец умер из-за нее. Долли и весь ее клан мертвы из-за нее. Все умирают из-за этого. И вообще она жива!       — Шшш. Это просто сон.       Она отрицательно качает головой. Закрывает лицо руками. Это не сон, это реальность. Она чудовище из ночных кошмаров. Зачем она вообще существует, если она приносит только вред? Почему ей не дают умереть, когда она явно никому не нужна? Она плачет, зная, что все равно ничего не может изменить. Она проклятый гибрид, который все равно живет.       — Сладкоежка.       Странное обращение, дошедшее до ее сознания полного ужаса, напоминает ей, что в кошмаре она искала его, первородного, пообещавшего не причинять ей вреда. Атти поддается безумному желанию защитить себя. Она вдруг обнимает его, прижимаясь как можно крепче. Он не причинит ей вреда, он не сделает больно. Никогда. Элайдже можно доверять. И он здесь. Никого нет, но он есть. Он оставался ее безопасностью после аварии, после пыток, которым ее подвергла Долли, даже когда она случайно отправляет его в стену во время тренировки, он остается здесь, рядом с ней, поддерживая ее и обучая, как сопротивляться, как сопротивляться самой себя.       Элайджа застывает в ту же секунду. Он в шоке. Все мысли, все речи, приготовленные для ее успокоения, испаряются из его головы. Просто непонятно, как такое возможно. Атенаис не подпускает к себе никого. Она ходит в школу по мере необходимости, приходит домой и запирается в своей комнате, спускаясь только для тренировок, и создает небольшой кокон, в котором охотно изолируется. Он замирает на несколько секунд. Атти плачет, но ее дыхание медленно восстанавливается. Она успокаивается. После того, как во время кошмара она непреднамеренно разрушила всю противоположную стену и подожгла соседнюю комнату, она теперь успокаивается, потому что обнимает его. Как будто… как будто она чувствует себя в безопасности. Как этот ребенок-вампир, но все еще невинный, может чувствовать себя в безопасности рядом с ним, тысячелетним вампиром, утопившим в крови целые города, тем, кто является настоящим монстром? Она не должна считать его своим источником утешения.       Всё в нем сомневается, что он поступает правильно. По логике, он должен немедленно отстранить ее от себя. Нет, нет, она не должна привязываться к нему. Он тьма, она луч солнца. Она ребенок, чьей жизнью он играл. Не должен. И все же его руки отпускаются на ее хрупких плечах. Элайджа обнимает ее в ответ, впервые за многие годы в его душе воцаряется покой. Он закрывает глаза, расслабляясь.       — Все будет хорошо, сладкоежка.       

***

      Другая ночь. Атти не может уснуть. Она сидит в библиотеке, пытается рисовать. Не получается. Мысли возвращаются к другому кошмару. Стало лучше, чем в прошлом месяце. Она не разрушила комнату, не снесла дом, даже ничего не сломала. Она просто проснулась парализованная страхом, но ни криков, ни слез. Просто кошмар. Отложила карандаш, когда глаза начали закрываться сами по себе. Немедленно сделала еще один глоток крови из пакета рядом с ней. Сама достала из холодильника. Всего несколько глотков исправят ситуацию. Не забывала, что означает жажда, не забывала, что она такое.       — Почему ты еще не спишь?       Суровый голос Элайджи раздался в библиотеке рядом с ней. Атти поворачивает голову к двери. Вампир только сейчас вернулся домой. Он ушел до обеда. Атенаис широко улыбается ему. Он не улыбается. Ничего. Атти знает, что Элайджа хороший, и, если он не улыбается, это не значит, что ему все равно. Он такой, какой он есть, он не показывает эмоций. Вместо этого она улыбается, разговаривает и делает немало заклинаний.       — Кошмар, — признается она, нахмурившись. В сегодняшнем кошмаре была и Долли. Как будто Долли бьет ее, а Атти не может защитить себя. — Я не хочу засыпать снова.       Элайджа не комментирует. Он входит в библиотеку и направляется прямо к одному из шкафов. Достает бутылку виски, стакан. Он наливает себе. Только когда он сидится в кресле рядом с диваном, где сидит Атти, он смотрит на нее. Неважно, что Атти больше не понимает, что у Элайджи на уме, важно, что он честен с ней и достаточно доверяет ей, чтобы оставить ее одну в городе, хотя нет никакой гарантии, что она не нападет на кого-нибудь. Закрыла альбом. Время рисования сегодня закончилось.       Посмотрела на камин, где горят дрова. Уже март, но еще холодно. Она холодная. Направляет руку на дерево и одним своим взглядом приказывает ему зажечься. Искра появляется на мгновение, пожирая сухую древесину и радуя глаз. Атти подходит ближе к огню. Она любит огонь, его силу и способность уничтожать все вокруг. Если бы была огнём, Атти уничтожила бы места и дома, все, что напоминают ей об отце и Долли, все места, где ей сделали больно. Не разрушило бы только дом в Атланте и маленькую квартиру в Огайо. В остальном все. Можно ли испугаться собственного желания разрушить мир?       Тишина удобна. Атти вдыхает запах горящего дерева и грустно улыбается. Потом она вспоминает причину своей неспособности рисовать. В кошмаре она умирала, но это было не больно и не страшно, скорее спокойно. Сможет ли она обрести покой? Заслуживает ли она покой, если… Поворачивает голову к первородному вампиру в кресле, который смотрит прямо в пламя, глубоко задумавшись. Он должен знать. Он всегда всё знает.       — Каково это умирать?       Если до этой секунды лицо Элайджи было больше похоже на холодную маску, то в тот момент, когда она задала вопрос, маска разорвалась на части. Элайджа выглядит потрясённым, если не напуганным ее вопросом. Атти сразу же сожалеет, что задала его. Ее мысли часто обращаются к смерти.       — Почему… Почему ты хочешь знать?       Она отводит глаза, понимая, насколько однобоко прозвучал ее вопрос. После первых нескольких недель после смерти отца она боялась всех, после того, как она неделями отказывалась говорить после того, что сделала Долли, после всех ее выбросов магии и крови, разрушенных домов и ярости, которая внезапно появлялась и разрушала всё на своём пути, вопрос о смерти приводит к очевидному выводу. Даже спустя почти год после смерти отца Атти все еще думает о перспективе смерти, думает, что… что ей не следовало жить, что если бы она умерла тогда, Долли была бы жива, в живых остались бы десятки других ведьм. Вина во всех этих смертях лежит на ней.       Она на самом деле пытается прийти в себя, она пытается забыть всё, что произошло. Ходит в школу, даже заставляет себя ходить к школьному психологу, но каждый раз, когда она оказываясь перед ним, обнаруживает, что не может, не может сказать, что ее беспокоит, не может быть честной. Ее сны на самом деле кошмары, и Атти устала от них, устала от самой себя, от своих ежедневных попыток не потерять контроль, не сделать кому-то больно. Страшна жажда, когда вокруг одноклассники, страшно одиночество дома.       — Из любопытства.       Она осмеливается взглянуть на первородного вампира. Он смотрит на нее долго, внимательно, пытаясь проникнуть в её душу, узнать, что именно она думает, что чувствует. Атти вздохнула. Поворачивается лицом к камину, обняв колени. Нет. Она не хочет, чтобы он знал, почему она спросила, каково это, когда ты умираешь.       — Есть только тьма, — неожиданно отвечает Элайджа. Его голос падает до шепота, но спустя столько месяцев Атти поняла, что, когда Элайджа говорит шепотом, он более открыт для разговора, чем когда он использует свой вечно равнодушный тон. — Никакой последней мысли, ты не видишь, как твоя жизнь проходит перед твоими глазами, есть только боль и темнота.       Тишина уже наступает. Атти много думает о его словах. Темнота и боль. Нет, она не хочет больше боли. У нее было достаточно. И все-таки…       — Ты думаешь, что смерть будет освобождением, — его слова заставляют ее вздрогнуть, потому что это копия её собственных мыслей. К сожалению, Атти действительно думает о смерти как об освобождении. Она сразу поворачивает голову к Элайдже. Она смотрит на него с недоверием. Он точно не читает мысли? — Ты думаешь, что если умрешь, то не будет больше ни гнева, ни боли, ни кошмаров, ни магических выбросов, ни жажды крови, сводящей тебя с ума, ни воспоминаний, — Атти сглатывает. Он как будто читает ее мысли. Откуда он может так хорошо знать, о чем именно она думает? Потому что она так думает. Устала от контроля, от кошмаров, от воспоминаний. Она хочет отдохнуть навсегда. И… и она больше не видит смысла продолжать эту жизнь, где она только и делает, что борется с самой собой. Она просто не любит жизнь. — Но ты не права, Атенаис. Твоя жизнь — это больше, чем гнев и боль, больше, чем слезы и магия. Каждая секунда, которую ты проводишь в школе, сближает тебя с людьми. Разве ты не счастлива, когда получаешь хорошую оценку? — Атти неуверенно кивает. Что он имеет в виду? Это мелочи, которые не имеют значения, когда она просыпается ночью от кошмаров и обнаруживает, что снова разрушила собственную комнату. — Удовольствие от рисования, любовь к сладостям и фильмам, которые ты заставляешь меня смотреть с тобой, — тут на его лице появляется начало улыбки. Атти каждое воскресенье капризно просит посмотреть вместе фильм. Элайджа закатывает глаза, но соглашается, выполняя ее маленькую прихоть. — Если приглядеться, в твоей жизни больше, чем боль, есть и свет, есть и маленькие радости.       — Я просто… Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы меня не было. Я имею в виду, что за столько веков не было никого похожего на меня, а когда я появилась, то стала приносить несчастья. Мама, папа, Долли, все те ведьмы из ковена. Ведьмы из Атланты, пытавшиеся меня похитить. Так много жизней ради меня. Я не заслуживаю этого.       — Все те, о ком ты говоришь, те, в смерти которых ты считаешь себя виновной, на самом деле сделали свой собственный выбор, приведший к их гибели. Ты не несешь ответственности за выбор других людей. И не твоя вина, что ты существуешь. В этой жизни есть вещи, которые невозможно объяснить, предопределение или совпадения, случайности или судьба. Ты часть этого мира и раз ты существуешь, раз ты достигла сегодняшнего дня, значит, жизнь готовит для тебя что-то необыкновенное.       Она играет с карандашами на полу. Жизнь готовит ей что-то необыкновенное. Что удивительного может быть в ее будущем, когда она едва может выдержать сегодняшнюю ночь? Будущее, будущее, все, о чем она должна думать, это будущее, но настоящее? Как насчет настоящего?       — Много-много лет назад у меня было искушение покончить с этой жизнью, узнав правду, которая разбила мне сердце. Одиночество, в котором я оказался, невозможность найти свою семью, боль, с которой я столкнулся, и отсутствие цели пробудили желание, которого я никогда раньше не испытывал. Я хотел умереть. И первородные вампиры не могут умереть. Я сделал много неправильных выборов, чтобы заглушить свою агонию.       — Как ты…       — Я ждал, — он не дал ей договорить. Элайджа говорил с ней о себе, о своем самым тяжелом моменте и желании умереть. Атти дорожила моментами, когда он говорил о себе. Казалось, что он действительно с ней честен, что она важна, когда он открывал ей некоторые страницы своего прошлого. — Месяц, год, десятилетие, почти век. Боль не ушла, она есть и сегодня, но уже не такая сильная, как в первые годы. Я понимал, что как только я сдамся, я потерплю поражение, но меня никто не может победить. И я стал надеяться, пробовать, снова искать пути и методы, которыми я мог бы их вернуть. И однажды я верну их. Я поклялся себе, что не откажусь от поисков своей семьи до последнего вздоха. И если я нашел надежду, то и у тебя, моя дорогая девочка, эта надежда уже на горизонте. Через несколько лет ты обнаружишь, что жизнь — это больше, чем гнев и больше, чем боль, что она стоит того, чтобы жить.       — Прости меня, — сказала Атенаис, чувствуя свою неблагодарность за то простое, что она была не одна. Она могла бы быть одна, лицом к лицу со своим собственным монстром и никого рядом с ней, но у нее есть Элайджа, который не бросит ее, чтобы прошлое поглотило ее или позволить ей уничтожить себя. — Я делаю из своей жизни трагедию, а у тебя было еще больше разрушительных моментов, и ты всё ещё здесь.       — Обещай мне, что ты запомнишь одну вещь.       Она не знает, что он скажет дальше. Это будет что-то важное, если её просит пообещать. Атти весело улыбается. Она начинает использовать некоторые из его фраз, которые ей полюбились.       — Даю тебе слово.       — Завтра будет лучше. Даже если это завтра может не наступить, твоя надежда на то, что оно будет лучше, чем сегодня, придаст тебе сил. Завтра будет лучше, потому что ты будешь сильнее и лучше, чем сегодня.       Атти повторяет первую фразу как мантру, вбивая её себе в голову раз и навсегда. Больше к обсуждению смерти не вернется. Высказала громко:       — Завтра будет лучше.