Будь проще

— Всего пять минут, — настойчиво отчеканил Руневский, уверенно смотря Мельникову в глаза. Учитель истории молча кивнул, чувствуя, как снова начинает смущаться под этим пристальным взглядом. «Какая глупость…» — пролетело у него в голове, когда он пододвинул один из стульев ближе к себе и уселся на него. С напряжением держа спину ровно, он чувствовал себя провинившимся учеником, которого вот-вот должен был отругать учитель. Руневский же облокотился на парту, стоящую неподалеку и с уверенностью произнес: — Что с вами происходит, Илья Семёнович? — В каком смысле? — мужчина задумчиво отвёл взгляд. — Я вас никак не могу понять. То вы меня ненавидите, смотрите с презрением, то интересуетесь моим здоровьем. А щеки у вас из-за повышенного сахара такие красные, или что-то и впрямь происходит? — Руневский склонил голову и усмехнулся. Смотреть на то, как этот с виду «до мозга костей взрослый и слишком правильный» мужчина так «неправильно» смущается от одних только его слов, было слишком забавно и почему-то приятно. На автомате тронув пылающие щеки пальцами, Илья нахмурился. Как бы он не пытался контролировать ситуацию, его тело играло с ним в другую игру и оттого совершенно не слушалось его приказов вести себя хладнокровно. — Вы слишком много фантазируете и ищете скрытый смысл там, где его нет. Хотя, вы ведь учитель литературы, вам по статусу положено все это, — Мельников строго посмотрел на Руневского, по крайней мере, попытался, но у него ничего не получилось, и он вновь сник под пристальным взглядом Александра. Стараясь говорить в привычно-настойчивой для него манере, Илья с каждым сказанным им словом терялся все сильнее, уже не до конца понимая, сказал ли он действительно что-то серьезное, или же пролепетал какую-то ересь. — И вот вы опять чего-то испугались, — мужчина ухмыльнулся. — Илья Семёнович, я ведь не кусаюсь! — Мне пора, — строго процедил Мельников, встав со стула. — Всего хорошего, — проследив за удаляющейся спиной учителя истории, произнес Руневский и вновь отчего-то расплылся в улыбке.

***

Человеку нужен человек. Так уж повелось. И однажды Илья нашел своего человека, по крайней мере, ему так казалось. Милая девушка Наташа Горелова, некогда бывшая его ученица, действительно была для Мельникова всем. А он старался делать все, чтобы быть всем для нее: дарил цветы, покупал украшения, целовал и обнимал всякий раз, когда появлялась такая возможность. И вот они поженились. Не передать словами, как Илья был счастлив рядом с ней. Счастлив и слеп. Он не видел ничего, что происходило вокруг него, видя смысл жизни лишь в том, чтобы иметь возможность касаться до Наташи, видеть ее лицо, ее улыбку… И он не видел, что от его бесконечной заботы она устала, что девушка желала совершенно другого. И он уж точно не замечал того, что ее любовь к нему давно прошла. И даже их развод не убедил его в том, что никакой любви к нему у девушки не было. Лишь большое количество его чистой любви спасало последний год их брака. Но так в конечном счёте и не сумело спасти… Прошло уже больше пяти лет, когда Илья свято верил в их взаимную любовь. Но письмо, которое он получил от девушки все же смогло достучаться до его сердца. «Здравствуй, Илюш. Как твои дела? Знаешь, возможно я потом пожалею об этом, но я хочу сказать тебе, что я сейчас очень счастлива. И к моему удивлению, я не чувствовала этого раньше. Это очень приятно. Быть счастливой приятно, понимаешь? Женя, да, его так зовут, он сделал мне предложение, сказал, что очень сильно любит и не хочет больше терять. Мне очень жаль, Илюш, что всё у нас так вышло… Ты так любил меня, а я… А я тебя нет. Но наверное, в этом и был весь смысл — стоило пережить неудачный брак, как вселенная подарила мне любимого и безмерно любящего меня человека. Прости за все. Пожалуйста, прости. И больше не пиши мне. Я не хочу опять возвращаться в то прошлое, что связывает нас обоих. У меня есть прекрасное настоящее, а возможно и будущее. Не держи на меня зла, прошу тебя. Я уверена, ты найдешь ту, которая будет любить тебя. И относиться к тебе с той теплотой, которую ты заслуживаешь. А ты заслуживаешь, Илюш, уж поверь. Нам не стоит больше вспоминать то, что между нами было… А потому прощай… Горелова Н. А.» Дрожащими от накатившей на него волны эмоций руками мужчина сжимал письмо, перечитывая его раз за разом. Осознание всего того, что именно он только что читал, произносил вслух, никак не приходило. Все было именно так, как он однажды читал в одной книге:

Отрицание

Гнев

Торг

Депрессия

Принятие

Первым было именно отрицание. Он не верил, не хотел верить, что все это правда. В голове мысли смешивались, тасовались, как карты умелым шулером. И каждый раз мысль о том, что Наташу кто-то заставил все это написать, что она этого писать не хотела, всплывали одна за другой. Илья не помнил, сколько он просидел в такой позе: скрученным на диване, держа тонкий лист в руках. И он не помнил, как наступило утро, как он откупорил бутылку водки и начал делать быстрые глотки. Он свято верил в то, что высокий градус поможет ему. Становилось все хуже, перед глазами мутнело, а горло сдавливало спазмом. И резкое желание откашляться заставило мужчину оторваться от бутылки. Жжение, которое он чувствовал в горле, стоило ему кашлянуть, обжигающее тепло, разливающееся по всему телу и нечеткая картинка перед глазами — все это говорило о том, что Мельников был пьяным. Ему хотелось забыться. Стереть из памяти Наташу Горелову и все, что с ней было связано. К его сожалению, с ней было связано слишком много… — Пей со мной, паршивая сука! — неожиданно для себя самого, Илья вспомнил строчки из стихотворения Есенина. — Пей со мной… Не понимая, какое именно чувство им сейчас движет, мужчина вышел на улицу. Холодный ноябрьский ветер ударил в ноздри, а отсутствие пальто дало о себе знать ознобом и неприятной дрожью по всему телу. Но стоило сделать ещё несколько больших глотков водки, как чувство холода куда-то исчезло, а вместо него появился жар. Жар, который заставлял мужчину подставлять лицо под сильное дуновение ветра и совсем не ежиться от холода, а, наоборот, получать от этого удовольствие. Он не помнил, как оказался в магазине и как купил водку. Сделав несколько жадных глотков, Мельников снова откашлялся и чувствовал, что тело начинает тяжелеть. «Интересно, что будет со мной, если я упаду и буду лежать здесь? Вероятно, я могу умереть» — мысль, которая была где-то далеко, но уж точно не в голове Ильи. И он стоял посреди холодной улицы, без пальто, в одном костюме и пытался не упасть, когда чьи-то ловкие и сильные руки схватили его. — Подожди-ка, — произнёс Руневский, так во время решивший прогуляться именно в том районе, где и находился Мельников. — Твою мать… Сарказм и желание шутить над коллегой вмиг пропало, стоило увидеть то жалкое состояние, в котором он находился. Быстро подбежав к мужчине, Руневский схватил его за плечо и не позволил упасть. Силы были, конечно, не равны. Илья был явно выше и мощнее него, а потому и тяжелее. Но все же Александру удалось довести его до другой стороны улицы и посадить на лавочку. — Что случилось, Илья Семёнович? — взволнованно произнес Руневский. — Она… — все, что смог промычать Мельников, прежде чем прикрыть глаза. — Илья Семёнович! — Руневский сделал настолько толчков по плечу мужчины, но никакой реакции не последовало — Мельников все так же находился в состоянии огромной туши мяса и не подавал никаких признаков жизни. — Илья! Мать твою… — Александр ударил мужчину по щеке, от чего тот все же очнулся. — Больно… — пьяно промямлил Илья. — Черт! Илья, слышишь меня? Илья! — Руневский перешёл на крик, пытаясь докричаться до Мельникова. — Не кричи, — ответил Илья практически шёпотом. — А ты не отключайся, кричать тогда не буду! — Саша продолжал тормошить Илью. И лишь сейчас он заметил, что мужчина находился на улице без пальто. Чертыхнувшись, Александр взял Илью под руку, тот повалился на нем, словно был мешком с картошкой. Впрочем, сейчас Илья был именно им. — Где ты живёшь? — спросил Руневский, кажется, вновь отключившегося Мельникова. — Мать твою, Илья. — А? — Где ты, черт возьми, живёшь? — несдержанно выругался Саша. — Вон там! — пьяно промямлил Илья и отчего-то улыбнулся. — Где там? — раздражённо прорычал учитель литературы. — Скажи адрес. — Три…цатый, — мужчина икнул, вновь прикрыв глаза. — Тяжело, — тихо прохрипел Саша и встряхнул Илью, чтобы тот очнулся. — Не смей, черт возьми, отключатся! Мельников почти не помнил, как они дошли до тридцатого дома на комсомольском проспекте, как он сообщил Руневскому номер своей квартиры, и как Саша с трудом затащил его домой, а затем уложил на кровать. Илья не помнил, как уснул, а проснувшись, первое, что он прочувствовал — резкую и очень сильную головную боль. Похмелье дало о себе знать. И понимание того, что ему не стоило пить, добавило странного смущения. — Какого черта… — тихо прокряхтел Мельников, когда услышал усмешку в ответ. — Да, мне тоже интересно, какого именно черта здесь происходит…