Будь проще

      Маленькая чайная ложка, ударяясь о стенки керамической кружки, неприятно звенела и саднила уши. Но мужчина, что подперев рукой голову, тупым взглядом смотрел в одну точку, вероятно, находился сейчас не в кухне, а где-то в глубине своих мыслей, раз даже не догадывался о том, что звон его ложки слишком сильно раздражал девушку. После сна сил особо не было. В горле неприятным осадком было что-то горькое, голова тяжелела, начиная болеть все сильнее от каждого лишнего звука. У девушки было явное ощущение, что ее накрыло приступом похмелья. Какого-то странного, совершенно не связанного с алкоголем похмелья. Не выдержав, она тронула учителя рукой. — Хватит, — твердо произнесла она. Он отреагировал слишком резко. Вздрогнув, тот схватился за маленькую ручонку девчонки и крепко сжал, словно был альпинистом, держащимся за верёвку. — Ты чего? — хрипло спросил Руневский. — Вы слишком громко стучите ложкой, от этого болит голова, — Арина устало подперла скулу кулаком и вздохнула. — Прости, — на автомате ответил он и, отбросив металлический предмет на соседнюю столешницу, крепче схватился за уже совсем не горячую чашку. — Долго я так сижу? Невзначай прохрипел он, отводя взгляд от девушки, и прекрасно понимая, что скорее всего просидел он так долго. Просто его никак не отпускали воспоминания.       Они молчали. На небольшом экране телевизора транслировалась недавно вышедшая «Бриллиантовая рука». Миронов что-то пел про остров невезения, про отсутствие календарей и про понедельники, а у Руневского в голове было лишь одно: «Эх, Андрей, дожить бы сначала до этого понедельника…». Было тяжело внутри. Что-то такое, очень похожее на боль, сдавливало все внутренние органы, не позволяя ему спокойно дышать. Он не знал, что он чувствует к учителю истории, но он точно знал, что не может оставить его одного в столь трудные минуты. Александр был уверен, что именно из-за него и его шуток у Ильи и случился этот срыв. Неожиданно для учителя литературы, учитель истории тихо заговорил: — Скажи что-нибудь на французском… — Что? — не расслышав товарища, мужчина решил приостановить фильм. Повернувшись к другу, он внимательно впился в его лицо. — На французском… Что-нибудь… Скажешь? Пожалуйста… — несмело повторил Илья. — Si vous l'aimez tant, pourquoi ne pas commencer à l'apprendre? — Что? — Никогда не задумывался, чтобы выучить его? — Ты что, это же очень сложно… — Можно начать с чего-нибудь простого… Например, с того, что тебя больше всего интересует: песни, книги…? — Возможно, книги… Но где я возьму книги на французском языке? И с чего ты взял, что я хоть что-нибудь там пойму… — Я мог бы тебе читать. Его слова ледяной волной обрушились на Мельникова, заставляя тысячи мурашек вновь и вновь пробежаться по телу. — Что ты…?       Из воспоминаний его вывел звонкий девичий голос и очередное прикосновение прохладной руки. — Александр Константинович, вы себя нормально чувствуете? Может, вам отдохнуть? Мужчина дёрнулся, словно вытерпел удар электрошокером, и с натянутой улыбкой посмотрел на Арину. — Да, прости, сегодня я какой-то… Рассеянный… Скорее всего это из-за перемен в погоде, у меня иногда такое бывает… Ну… Голова болеть начинает, например… Так что… — скомканно протараторил Руневский, нервно оглядываясь то на лицо девушки, то на свои руки. — Можете не продолжать, — закончила за него девушка. — Вы лучше ложитесь спать, а я пойду… И не переживайте, все будет хорошо. До свидания… Он проводил гостью и устало облокотился о дверь. Холод металла моментально обжёг спину. Прикрыв глаза, он вновь утонул в воспоминаниях.       Руневский помнил весь вечер полностью и без остатка. Помнил приятную гладкость пластиковой дверной ручки; как входил в его квартиру, как улыбался, раздлядывая уже практически выздоровевшего Илью и как достал из кожаного портфеля книгу он тоже помнил. — Ты как? — Руневский опустился на край постели Мельникова. — Устал от домашних стен… Хочу на работу… — Успеешь, — Саша усмехнулся. — Тем более, выглядишь уже лучше, — он замолчал буквально на несколько секунд, а затем продолжил более радостно. — Я не с пустыми руками. Илья удивлённо осмотрел находящуюся в руках друга книгу. «Les trois mousquetaires» — гласило название. — Откуда? — Ну, — Саша вновь усмехнулся. — У учителей литературы есть свои связи. Неловкое молчание наполнило спальню. Было странно не то что произнести хоть слово, они не могли друг на друга даже посмотреть. Но все же первым, как и следовало ожидать, прервать эту тишину решился Руневский. — Я тогда не шутил, — произнес он серьезно, но затем вмиг осекся. Скривив губы и проглотив странный ком, застрявший в горле, он продолжил. — Ну… Когда предлагал тебе что-нибудь прочитать… Видишь, даже мушкетёров на французском достал. Илья улыбнулся, кивнул и поднял глаза на Сашу. — Зачем ты мне помогаешь? Я ведь помню… Как ты ко мне относился ещё пару дней назад… — Мне тебя жаль. Да, грубо, прости, но… — мужчина вздохнул. — Я чувствую вину из-за того, что ты… Ты из-за меня вот так, — он обвел рукой тело Ильи, что было в красных болячках. — Из-за тебя? — нервно, а оттого довольно громко переспросил Мельников. — Нет, что ты. Я тогда ведь опять Наташу вспомнил! Понимаешь? Наташу… Смотря на товарища, Илья надеялся, что он говорил достаточно убедительно. Ведь правда была в том, что о Наташе он не думал уже давно: с того дня, как Руневский начал его навещать. — Не из-за меня? — задумчиво переспросил Руневский. — Нет, конечно. А ты думал…? — Какая уже к черту разница, что я там думал? — учитель литературы произнес громче. — И вообще, мне пора! — Постой, а книга? — Потом! Мне правда пора! Зачем Саша тогда нагрубил ему, он не знал. И зачем сбежал из его квартиры — тоже. Мужчина смотрел тупым взглядом в одну точку на стене и думал о том, что, скорее всего, им нужно было бы встретиться снова. По крайней мере, он знал, что совершенно точно должен извиниться перед Ильёй. И лишь звонок в домофон заставил мужчину вздрогнуть и повернуться, крепко схватив рукой дверную ручку. Поднеся трубку к уху, он привычно спросил «кто там». — Впустишь? — ответили ему на том конце.