Будь проще

      «Впустишь?» — вопрос висел над его головой дамокловым мечом. В висках все продолжало пульсировать, и на Руневского непривычно ледяной волной накатывал страх. Им совершенно точно нужно поговорить, он это знал. Как и знал то, что он не сдержится. Точно ведь не сдержится… Попросту не сможет этого сделать… Однако не успел он хоть на секунду задуматься о правильности своих решений, как рука уже нажала на дверную ручку, как открыла тяжёлый замок входной двери, и в его квартиру вошёл Илья Семёнович. Терпкий аромат его одеколона ударил в ноздри. Руневскому не нужно было даже поднимать голову, чтобы понять, что перед ним стоял именно он, Мельников. Настолько родной запах заполонил прихожую. Они простояли так минуты две. Все молчали и молчали. Казалось, что и не было внутри них каких-то слишком тяжёлых мыслей, и что они определенно знали, что именно сейчас делали. Первым, нервно сглотнув, прервал это напряжённое молчание Руневский. Слегка провел языком по успевшим высохнуть губам и тихо заговорил: — Ну, так и будем молчать? Мельников отвёл взгляд и снова смутился. Подался вперёд, словно почувствовав, что первым это сделать должен был именно он. — Мне показалось… — посмотрел на Александра и в тон ему, хрипло начал. — Когда кажется креститься надо. «лучшая защита — нападение» — именно с таким девизом, зачастую, жил Руневский. А потому постарался спрятать куда подальше свои чувства. Пусть он собьёт мужчину с толку, пусть разозлит, но не напугает. А это было для Александра Константиновича главным. — Опять ты начинаешь… — Илья Семёнович, ты зачем пришел? — учитель литературы, казалось, совершенно не замечал смены настроения его товарища. А потому простым, будничным тоном продолжал. — Поговорить. — О чем? Сил на то, чтобы не развернуться и не уйти прямо сейчас, бросив Александру что-нибудь колкое и обидное, оставалось уже не так много. Но все же Илья понимал, что поговорить им всё-таки необходимо, а потому старался терпеть все выходки своего товарища. — Чайник поставьте, Александр Константинович. Чай пить будем! Не зря же я шоколадных конфет принес, — достаточно громко ответил Мельников и достал из сумки небольшой пакетик. — Какой внимательный, сука… — очень тихо, чтобы не услышал учитель истории, прохрипел Руневский и направился на кухню. Мельников прошел за мужчиной по коридору и почувствовал, как закружилась голова, кто же знал, что от тела Руневского исходил настолько четкий и, черт его подери, приятный запах. С силой сжав зубы, Илья постарался прогнать от себя лишние мысли. Илья понял, что совершенно точно что-то чувствовал к этому очень худому, но оттого не менее красивому мужчине. И чувствовал что-то такое, что для нормального человека считалось нездоровым. Когда у него все это началось, Мельников точно сказать не мог, или же просто не хотел об этом задумываться. Но если бы он вспомнил все свои ощущения, какими его накрывало всю последнюю неделю, то Илья уверенно ответил бы, что началось у него это с того дня, когда учитель литературы впервые заговорил с ним о чем-то более серьезном, чем просто учеба. Прикосновения, запах его тела, хриплый голос — все это смешивалось и превращалось в один большой молот, что ударял Мельникова по голове каждый раз, когда они встречались. «это все неправильно. Не может мужчина что-то чувствовать к другому мужчине» — так считал учитель истории. А потому все время называл себя «неправильным, чудовищем, уродом». К сожалению, он жил в такой стране, где все, если и догадывались о однополой любви, то считали представителей подобного ничем иным, как уродами. Недавно Илья узнал ещё и о том, что за подобную «любовь» могли посадить в тюрьму, и от этого мужчине стало страшно ещё сильнее. Он много искал о том, существуют ли в Москве помимо него подобные, как он позже узнал о названии этой болезни, гомосексуалы. И нашел информацию, что действительно такие люди существуют. Внутри его души надежда о том, что Руневский тоже мог быть одним из них, подобно большому пушистому коту, свернулась в клубок согревала своим теплом. «Если это так, — думалось Мельникову. — То нам нужно поговорить… Возможно, он и правда что-то ко мне может чувствовать?» Глухой удар поставленного на стол стакана с чаем вернул Мельникова в реальность. Словно очнувшийся от сильного дурмана, он тряхнул головой и нечетким взглядом посмотрел на товарища. — Все нормально? — с привычной усмешкой слетело с губ Руневского. — Да… Александр Константинович… — Мы теперь опять на «вы»? — хмыкнул Руневский и уселся на табуретку напротив Мельникова. Не услышав никакой реакции в ответ, мужчина тронул того за руку и ещё раз спросил. — Илья? Тот ничего не ответил, лишь гипнотизировал взглядом их руки. Все ждал, когда же учитель литературы уберет руку. Но Саша все никак не убирал. И бог его знает, значило ли это что-то действительно серьезное, или же это было обычное прикосновение. Илья все пытался предположить и додумать самостоятельно, а потому продолжал молчать. — Хороший у нас с тобой разговор получается, — хрипло продолжал Александр Константинович. — Ты молчишь, а я как обычно много болтаю. Ты чай то пей, а то остынет же. Мельников никак не отреагировал на это, молча продолжая сидеть и смотреть в одну точку — на их руки. Словно догадавшийся обо всем Руневский, произнес: — Нет, ну слушай, если тебя так напрягает это прикосновение, я могу и убрать. — Не надо, — подал голос учитель истории, чем, как он подумал, сдал себя с потрохами. — Немого прорвало? — со смехом спросил Руневский. — Чего? — Мельников поднял на товарища уставший взгляд. — Илья, вот я тебя не понимаю. Ты, сука, пришел поговорить, а сам молчишь, как партизан, — не выдержав, раздражительно бросил учитель литературы. Если бы слова имели хоть какое-то физическое воздействие на человека, то мат, сорвавшийся с губ Руневского, подействовал на Илью, как глухой удар полотенцем по голове. Мельников хоть и не почувствовал никакой боли, зато наконец очнулся и мог более-менее нормально реагировать на происходящее. — Слушай, Саш, — начал Мельников опять на «ты», чем привлек внимание товарища. — Ты что-нибудь слышал про… Необычных мужчин? — Ты про кого? — Про тех, кто… Ну… — Илья замялся. Попросту не знал, можно ли такое говорить, и не посчитает ли Руневский его психопатом. — Про тех, кто не любит женщин… — Ты про геев? Ну, гомосексуалов. Или как там их ещё называют, когда обвиняют во всех смертных грехах? — Ты их знаешь? — Илья удивлённо раскрыл глаза, посмотрев на Сашу. — Знаю, — Руневский кивнул и сделал глоток горького, уже превратившегося в чифирь чая. — И что ты о них думаешь? — А что я могу думать? — Руневский хмыкнул. — Они такие же люди, как и мы с тобой. Или что же, ты думаешь, что они какие-то не такие? — Да нет. В целом, придерживаюсь такого же мнения, как и ты. Просто интересно стало… — Илья отвёл взгляд и схватился ладошкой за стакан, что за время их беседы успел немного остыть. — Ну и? — Что? — Это все, о чем ты хотел поговорить? Ответом для Руневского было молчание. Раздражительно вздохнув, он умыл лицо ладонью и глянул на Илью. — Зачем ты пришел? — отчеканил мужчина, сжав губы. — Действительно, — бросил Мельников, спустя несколько минут молчания, а затем встал и направился к выходу из кухни. Руневский смог догнать его в прихожей. Смотрел на то, как Мельников надевает свое пальто, как застёгивает пуговицы на пиджаке, как завязывает на шее серый в чёрно-белую полоску шарф. «Упустишь же возможность…» — острой мыслью напомнило сознание и заставило Мельникова подойти ближе к Руневскому и одним резким движением коснуться его губ своими. Поцелуй был сухим. Непривычным. Но так сильно воздействующим на обоих. Илья хотел отстраниться, но ему не позволил этого сделать ещё не насытившийся поцелуем Саша. Лишь спустя минуту горячее дыхание обожгло шею Мельникова. — Ну… — То есть не отрицаешь? — с ухмылкой спросил Руневский. Ответом для него был неловкий кивок мужчины.