Дорога в бездну

      На следующее утро мы все молча сидели в камерах, ожидая хрен пойми чего. Спать нам не давали всё те же самые чеченцы, что вчера вели нас к громиле. Оставшись на охране, эти четыре пидораса всю ночь ходили туда-сюда по темнице, громко стуча об железный пол своими ботинками. Буквально минуту назад они куда-то исчезли и наступила тишина, но никто даже не думал пытаться поспать — всё равно разбудят. Вместо этого бойцы пытались как угодно развлечь себя — Соколовы шёпотом играли в города, Лёха напевал себе под нос какую-то песню. Орехова не было слышно, но зная его, могу предположить, что он где-нибудь отломал какую-то острую деревяшку и пытается выцарапать ею на стене какой-нибудь рисунок. Я тем временем внимательно разглядывал каждый миллиметр камеры на предмет чего-то, что могло бы помочь нам сбежать отсюда, но ничего не находил. Чеченцы всё же не настолько тупые, как мне казалось в самом начале войны! О чём-о чём, а о пленных они позаботились основательно. В самом хреновом смысле этого слова.       За этими мыслями я пропустил, как охранники вернулись. У трёх из них в руках были подносы, на которых стояли… тарелки и стаканы? Неужели! Нас решили покормить! В дверях каждой камеры была ещё небольшие деревянные дверцы, обшитые металлом, и обычно наглухо запертые. Видимо, именно для кормёжки они и были нужны. — Ну что, неверные, кушать подано! — с мерзкой ухмылкой произнёс четвёртый враг, всё так же крепко сжимая в руках свой АКМ. — Запомните этот приём пищи, потому что потом вы жрачку видеть будете только раз в три дня, и то за хорошее поведение.       Не особо обращая внимания на этого чудилу, мы лишь по очереди подходили к дверям и брали то, что чеченцы просовывали через «кормушку». Каждому полагалась очень маленькая порция варёной картошки явно не первой свежести с ещё более отвратной на вид тушёнкой. И один стакан воды. Впрочем, и на том спасибо, как говорится. Еда на вкус была хуже некуда, да и вода как будто из какой-то грязной реки взята, но другого не дано, поэтому через силу приходилось жрать. После завтрака смотрители забрали посуду, куда-то её отнесли и вернувшись, снова начали бродить туда-сюда и о чём-то разговаривать на чеченском.       Сказать, что самочувствие после такой жратвы оставляло желать лучшего — это ничего не сказать. Но нас в ГРУ к такому готовили и учили выживать в самых разных условиях, пусть пока только на теории. Эх, хотел бы я сейчас вместо этой сраной камеры оказаться где-нибудь в лесу, где светло, свежий воздух и есть ягоды с грибами, а вокруг бегает целая куча ходячего мяса. Однако судьба снова решила посмеяться над отрядом. Чем больше проходило времени, тем сильнее становилось чувство, что никто нас отсюда не вытащит и придётся выбираться самостоятельно. Но за всю бессонную ночь и утро никто из нас не обнаружил ни единой дороги к побегу. От этого было ещё больнее. Как бы бойцы вчера не слали того одноглазого на три весёлых буквы, всем было страшно. И мне тоже. — Володь… — внезапно тихо позвал Лёха. — А? — пару раз моргнув, я повернулся к прапорщику. — Что? — С тобой всё хорошо? — тот прищурился, глядя на меня. — Да. — на моём лице появилась глупая улыбка. — Просто… задумался. — О чём? — О том, как нам свалить отсюда. — тяжело вздохнув, я отвёл взгляд. На несколько секунд воцарилась тишина. — Отставить грустить. — вдруг произнёс Котов, крепко обняв меня. — Всё будет хорошо, командир. Нас рано или поздно вытащат отсюда. В его объятиях мне стало легче. Мы оба улыбнулись, глядя друг-другу в глаза. — Да, ты прав.       Прошло ещё некоторое время, прежде чем надзиратели вдруг не начали открывать камеры. Все уже понимали, к чему это идёт. Схватив, чеченцы снова притащили нас к тому амбалу и затем скрылись в темноте. — Ну что, командир, — начал палач, подойдя ко мне, — я надеюсь, ты подумал над своим ответом и сейчас сделаешь правильный выбор. Рассмеявшись ему в лицо, я ответил: — Извиняюсь за свой французский, но меня совершенно не страшишь ни ты, ни твои дружки, ни вся эта ваша контора! Поэтому, ещё раз: иди на хуй! — Тупой баран! — с этими словами он несколько раз так отколотил моё лицо, что нижняя челюсть едва не отлетела на пол. Затем мужик добавил: — Ну ничего… я приберёг одну вещь, которая, возможно, поубавит твою дерзость…       Ухмыляясь, чечен достал относительно недлинный провод. Стоило ему отдать приказ своим приспешникам, опять на чеченском, как меня развязали и повалили со стула на пол, предварительно сняв футболку. Амбал начал со всей дури херачить мою спину этим самым проводом, оставляя не просто синяки, а довольно нехилые раны. Боль была адской, настолько, что любые ремни после этого показались бы сущей чепухой. Я заорал во всё горло и попытался уползти, но два ублюдка поставили ноги мне на руки, не оставляя ни единого шанса на спасение. Палач нанёс около пяти ударов, потом его свита посадила меня обратно и снова связала. Спина горела от боли, и стекавшая по ней кровь медленно заливала стул. — А так? — Да хер тебе, свинья! — тяжело дыша, я смотрел чеченцу в глаза.       Рожа палача мигом перекосилась и он весь покраснел от злости. В исламе свинья считается самым грязным животным и сказать, что амбал был оскорблён до глубины души — это не сказать ничего. От этого на моём лице появилась довольная ухмылка. Но счастье длилось недолго, потому что в следующую секунду он так схватил меня за горло, что кости были на волоске от перелома. — Слышь, псина русская, — громила заорал так, что все остальные резко дёрнулись, — ты чё, совсем страх потерял?! — У меня его и не было… — из-за того, что этот придурок не давал мне дышать, ответ получился сдавленным. Но чечен от этого разозлился не меньше и ещё раз заехал кулаком мне по лицу.       Тут уже решили вмешаться мои бойцы. — Отвали от него, чертила! — крикнул Лёха.       Амбал моментально отпустил меня и посмотрев прапорщику в глаза, подошёл к нему. — Ты-то чего осмелел? Тоже получить захотелось, а? — он мерзко лыбился, видимо, ожидая, что боец испугается и заткнётся. — Да что ты мне сделаешь, жалкая дудаевская подстилка?! — Котов был не из робкого десятка, поэтому лишь холодно смотрел палачу в глаза.       Не придумав, как ответить, тот лишь достал пистолет и выстрелил ему в ногу, в то же самое место, где была старая рана. Лёха негромко вскрикнул, явно сдерживаясь, а затем прохрипел: — Сука…       Чеченец тем временем уже ходил из стороны в сторону перед нами, выкрикивая: — Вы все — тупоголовые идиоты! Мало того, что упёртые, так ещё и с дохера длинными языками, как я погляжу! Неужели вы не понимаете, что мне ничего не стоит прикончить каждого из вас за пять секунд?! — Ой, напугал ежа голой жопой! — насмешливо ответил Сокол, закатив глаза. — Ты не сможешь нас убить. Тебя начальство за это на тряпки порвёт. — К тому же, что нам может сделать недоношенный даун, вроде тебя? — добавил Орехов. Враг с презрением посмотрел ему в глаза. — Самый борзый?       Когда он подошёл, Ваня лишь плюнул ему в лицо. И тогда палач окончательно вышел из себя. Ублюдок голыми руками порвал верёвку, которой был связан прапор, схватил его и бросив на пол, снова достал пистолет, после чего выстрелил ему прямо в сердце. — НЕТ!       Мы все замерли, наблюдая, как боец истекает кровью, пытаясь что-то прохрипеть. Буквально через минуту его глаза помутнели и он затих, больше не подавая никаких признаков жизни. Чувствуя, как шок проходит и всё внутри разрывается от осознания, я всеми силами пытался сдерживать слёзы, но они всё равно вскоре заполонили мои глаза. Другие ребята вели себя по-разному — Сокол просто молча смотрел на лежащий в луже крови труп, Лёха глядел на меня, а Соколёнок вообще отвернулся, чтобы не видеть этого пиздеца. Громила явно наслаждался нашей реакцией, в его глазах всё больше и больше загорался злобный огонёк. Казалось, ублюдок едва сдерживался от того, чтобы заржать как псих. — А я ведь предупреждал… — спустя пару секунд произнёс он. — Зато вас теперь в камерах поровну будет! — заржал один из его шестёрок.       Вскоре нас всех увели обратно. Уже в камере я всё никак не мог остановить слёзы. Не помогал даже Лёха, который сидел рядом со мной и крепко обнимая, говорил, что этот мудила поплатится за всё. Я его не слушал. Всё это время в моей голове стояла лишь одна мысль: «Надо срочно сбежать отсюда любыми способами, а иначе нас здесь просто перебьют…»