Не то, чем кажется

      Му Цину не впервой отбывать наказание.       Он привык быть крайним и это не первая его ночёвка за железными прутьями. Разница только в том, что на этот раз его не выпустят отсюда так просто, и коротать время в гордом одиночестве ему не придётся.       Впрочем, последнее обстоятельство делает ситуацию только хуже и, глядя на то, как безропотно Се Лянь переступает порог непривычной для него обители, Му Цину хочется с силой встряхнуть юйэ и помочь тому одуматься.       Затвор замка в полной тишине щёлкает особенно громко и это беспощадно давит на нервы. С каждой секундой на Его Высочество, преспокойно разгуливающее по камере и осматривающее скудные местные достопримечательности, всё сильнее хочется гаркнуть.       Собственно, привычка Му Цина сдерживать подобные порывы в себе давно осталась позади.       — Что ты здесь забыл? — на выходе получается глухо и жалко, но только потому, что Му Цин долгое время молчал и его голос оказался не готов вот так сразу передать всю гамму эмоций, одолевающую его в этот момент.       Се Лянь на это только смотрит своими невинными глазищами, а потом подчёркнуто аккуратно пожимает плечами:       — Я просто решил, что побуду здесь и присмотрю за твоими ранами.       Видимо, это оправдание кажется юйэ достаточно подходящим для Му Цина, всем своим видом излучающего недовольство, но не тут-то было…       После такого ответа взгляд оборотня становится только холоднее, а губы сжимаются сильнее, прежде чем он открывает рот, чтобы грубо осадить:       — Присмотрел уже. Сдалась мне твоя помощь здесь?       Се Лянь ещё немного мнётся, пытаясь подобрать наиболее безобидные слова, и только когда находит что-то более-менее подходящее, негромко проговаривает, намеренно делая акцент на том, в чём его неоднократно упрекали — на собственной слабости:       — Не хочу оставаться один…       Юйэ рассуждает, как ему кажется, верно. Скажи он Му Цину что-то из разряда «не хочу оставлять тебя одного» — это было бы полное фиаско. А так существует шанс, что син просто закатит глаза, в который раз поражаясь беспомощности Его Высочества, и позволит тому остаться за своей спиной, а, следовательно, и позаботиться о себе.       По крайней мере, Се Лянь надеется именно на такой исход, но, к сожалению, реакция Му Цина начинает с лихвой оправдывать его скверный характер.       Оборотень попросту смеётся с чужой доброжелательности. С хрипом и даже с каким-то лёгким, но уловимым оттенком ненормальности.       — А не хочешь поинтересоваться, чего хочу я?       Се Ляня не на шутку передёргивает, когда следом за этим вопросом Му Цин безжалостно лупит заботливо перебинтованной ногой по решётке, сотрясая тишину коридора внезапным грохотом. Однако окончательно в чужих намерениях и степени их неотвратимости наследник крови убеждается тогда, когда син начинает во всё горло звать надзирателя.       — Му Цин…       — Мне осточертело это! Что толку с того, что ты ошиваешься рядом? Просто проваливай и дай мне отдохнуть от тебя хотя бы пару часов, — Му Цин беспощадно обрывает очередную попытку достучаться до него, выплёвывает это всё, даже не глядя на Се Ляня, но, как бы странно это ни было, последнего чужие нападки не сильно задевают.       Кто знает почему… Возможно, юйэ сам допускает мысль о том, что уже достал своего спутника, а возможно, ему просто достаточно помнить о характере человека, оставившего на нём «метку», чтобы не огорчаться столь грубой реакции. Может, Се Лянь просто привык, а может всё дело в том, что ему удаётся разглядеть за этой попыткой прогнать подальше от себя нечто иное.       Так или иначе, Се Лянь даже готов заговорить снова, однако не успевает сделать это до появления постороннего.       За прутьями решётки снова показывается тот, кто не так давно оставил их один на один. И первым делом заметно напряжённый и настороженный генерал находит взглядом именно юйэ.       Совершенно точно пытается убедиться в том, что умалишённый, бесчестно посягнувший на законы природы, за время его недолгого отсутствия не навредил наследному принцу ещё больше.       Вот только оборотни по ту сторону решётки не обращают на это его беспокойство ровным счётом никакого внимания. Се Лянь слишком занят попытками придумать что-то, что позволит ему остаться, а Му Цин наоборот — тем, что отправит юйэ восвояси.       — Я бы не позволил им надеть на тебя ошейник, — вслух это звучит ещё более обвинительно, чем в голове, но Му Цин не желает вернуться назад во времени и сдержать язык за зубами, потому что именно эта фраза становится крайней точкой в сопротивлении Се Ляня.       Юйэ медлит ещё немного, прежде чем, вероятно задетый чужим обвинением, собирает себя в кучу и переводит взгляд на невольного свидетеля этих «разногласий».       — Всё-таки этой ночью я вынужден просить вас об ином месте ночлега. Надеюсь, это не принесёт вам неудобств, генерал?       Смятение Наньяна чувствуется хотя бы по тому, насколько продолжительная пауза следует за вопросом Се Ляня. Возможно, дело в невозмутимой улыбке последнего, но, так или иначе, Му Цина эта задержка раздражает достаточно сильно для того, чтобы метнуть в чёрного ублюдка один из своих не самых дружелюбных взглядов. Впрочем, о чудо, бравый генерал и без него таки догадывается отпереть замок и наконец выпустить наследника крови из камеры.       Му Цин отказывается смотреть на то, как юйэ оказывается по другую сторону решётки — планирует до победного всем своим видом излучать обиду, позволившую ему выпроводить Се Ляня.       А сам Се Лянь слишком хорошо знает, насколько важна для Му Цина его свобода, поэтому позволяет себе поверить в то, что тот крайне подавлен наличием ограничивающего ошейника на своей шее. Настолько, что даже видит в принце — с виду никак не ограниченного в действиях — предателя и действительно не желает иметь с ним никаких общих дел. По крайней мере, пока…       С надеждой на то, что к утру это изменится, и син, побыв наедине с самим собой, сменит гнев на милость, юйэ сдаётся. Сдаётся и, не дожидаясь своего сопровождающего, ступает по коридору к выходу из темницы.       «Сопровождающий» же снова щёлкает замком, но, как ни странно, не спешит удаляться.       Му Цину хватает одного короткого взгляда, чтобы понять, что на этот раз уже порядком осточертевший оборотень так просто не уберётся.       — Есть что сказать?       Вызов, звучащий в голосе заключённого, кажется совершенно неуместным, но тон их отношений с самой первой встречи не подразумевал и капли приветливости, а Му Цин создаёт впечатление человека весьма далёкого от определения «в своём уме», потому Генерал Наньян и бровью не ведёт, прежде чем дать ответ:       — Мне нечего сказать такому ничтожеству, как ты.       Чужие слова не колют. Они парадоксально воодушевляют, ведь для Му Цина давно нет такого оскорбления, которое ещё было бы в силах по-настоящему его задеть. А фантазии верной псине клоуна, разодетого в бесконечные побрякушки, явно не достаёт, чтобы удивить чем-то действительно оригинальным. Да и смотрит эта псина до того хмуро, будто обвиняет Му Цина во всех смертных грехах, а сама при этом красуется своей «святостью».       Это само по себе не может не вызвать усмешки.       И Му Цин ядовито усмехается, подступая ближе к решётке, протягивая ладонь, чтобы нагло обхватить железный прут прямо перед чужим носом, и с прежним непоколебимым вызовом вглядывается в глаза «собеседника».       От прямого конфликта с тайаном ведёт… Это как сунуть руку в пасть дикому зверю, и ни один вменяемый син на подобное по доброй воле не пойдёт, но Му Цин немного ненормальный, а внезапная вспышка адреналина сейчас — что-то сродни спасательного круга. Помогает взбодриться и остаться на плаву даже в настолько поганой ситуации. Так отчего же не воспользоваться так любезно предоставленной возможностью?       Особенно когда застигнутый врасплох генерал по ту сторону железных прутьев совершенно не ожидает, что пленнику хватит смелости — или же глупости — «укусить» в ответ.       — Тогда проваливай туда, откуда вылез… — голос низкий, с неприкрытым пренебрежением, закрыть глаза на которое не позволит себе ни один уважающий себя тайан, но и этим Му Цин не ограничивается. Кривит губы, в усмешке вскидывая бровь, и добивает дополнительной порцией яда. — Или так сильно понравился, что никак не можешь налюбоваться?       И пару секунд Му Цин действительно уверен, что «добивает» здесь именно он, но затем генерал подступает вплотную к решётке, сверкая золотым отблеском и обнажая верхний ряд уже не совсем человеческих зубов, а Му Цин чувствует, что от волны этого концентрированного звериного феромона его сущность опасливо поджимает хвост.       Коленка здоровой ноги, на которую Му Цин переносит практически весь свой вес, невольно подрагивает под таким сильным давлением, а внезапное желание позорно забиться в ближайший угол или просто капитулирующе расползтись лужей на полу решительно подкидывает дров в разгорающийся очаг паники.       Му Цин не понимает, почему его зверь настолько стремительно сдаёт свои позиции. Заметно быстрее, чем обычно… Возможно, дело в ошейнике или в порядком потрёпанных нервах, но это всё равно бесит до глубины души, потому что чёрный ублюдок даже особо не напрягается для достижения подобного эффекта. Просто праведно пышет гневом, распространяя вокруг обжигающий запах, природу которого до конца разобрать не получается, и тем самым заражает Му Цина неподдельной тревогой.       Этого оказывается более чем достаточно для того, чтобы пальцы на железном пруте побелели от напряжения, а усмешка сменилась поджатыми губами.       Му Цину даже кажется, что он преждевременно слышит гневное рычание, с которым вырываются слова из чужой пасти, и он просто надеется, что не дрогнет совсем уж заметно, когда нежданно-негаданно появляется его спасение…       — Генерал Наньян, вы идёте?       Признаться честно, к этому моменту Му Цин уже успевает позабыть о том, что совсем недавно выпроводил из камеры наследного принца. Генерал, судя по всему, тоже, потому что взволнованный голос Се Ляня застигает врасплох их обоих. И, если Му Цин невольно чувствует облегчение, то брови тайана наоборот в неком смятении хмурятся ещё сильнее, а он сам резковато отступает назад.       Волна феромонов успокаивается, затихает так же стремительно, как и в прошлый раз, стоит только Се Ляню оказаться в поле зрения, но на этот раз Му Цину наплевать на чужую «галантность» или что бы это вообще ни было…       Желание посмеяться не показывается в его мыслях ни на секунду. Пальцы одной руки всё той же мёртвой хваткой сжимают прут, а второй — предательски подрагивают, отчего ему даже приходится завести ладонь за спину.       Неудивительно, что в считанные секунды единственным желанием Му Цина — чуть ли не первой необходимостью — становится избавиться от всех и всего разом.       Остаться в полном одиночестве.       И, как ни странно, это первое его желание за очень долгое время, которое действительно осуществляется…

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Эту ночь Му Цин проводит без сна в дальнем углу камеры.       Изначально он ещё кое-как пытается устроиться на скудной лежанке, но довольно быстро приходит к выводу, что толку с этого не будет, и бессознательно выбирает тот угол, в котором его уж точно никто не застанет врасплох.       Он не позволяет себе жалеть себя, хотя тело болит, мысли хаотично-бесполезно носятся, а ошейник давит, уничтожая любой проблеск надежды. Вместо этого Му Цин идёт по уже протоптанной дорожке и просто злится. На себя и на всех остальных…       Эта злость мешается с обидой, затапливает, тянет на дно, но в то же самое время парадоксально не даёт захлебнуться в жалости к себе и полном отчаянии.       Будущее выглядит совершенно беспросветно — Му Цин проклинает старейшин, действия которых уничтожили это самое какое-никакое, но будущее для него. Тело воет от боли — Му Цин ещё сильнее ненавидит белого волка, место которого в какой-нибудь сточной канаве, желательно по кускам, но уж точно не во главе стаи рядом с Се Лянем. При более глубоком вдохе бинт чуть выше живота сдавливает сильнее, чем требовалось бы — Му Цин не забывает мысленно помянуть недобрым словом и Его Высочество наследного принца с его раздражающе-вездесущей заботой.       И всё вроде терпимо, но проблема в том, что стоит только его пальцам в который раз непроизвольно зацепиться за кожу ошейника — как вся эта спесь оступается и стремительно разлетается в щепки.       Му Цину хочется раздавить и уничтожить волка, решившего запечатать его сущность глубоко внутри, но от собственной беспомощности голова идёт кругом, а в воспоминаниях всплывает недавняя, совершенно провальная для него стычка сквозь решётку с генералом. К горлу подступает преотвратнейший ком из пережитых ощущений, а пальцы снова начинают подрагивать, как будто чёрный ублюдок ещё с пару секунд назад был здесь и беспощадно давил его своей сущностью.       Му Цин не выберется отсюда, если не найдёт способ избавиться от ошейника, и это конечная для него мысль, за которой неизменно следует пустота. Нет ни плана дальнейших действий, ни догадок, кто именно защёлкнул застёжку на ограничителе, ни уж тем более идей, как заставить этого кого-то расстегнуть застёжку обратно…       Существование ограничивающих ошейников и принцип их работы для Му Цина и правда давно не новость. Таковые были и в Сяньлэ, однако, сколько бы недовольства он ни вызывал своими проступками и сколько бы угроз ни поступало в его адрес, старейшины ни разу не приговаривали его к ношению подобной штуковины.       По молодости и глупости Му Цин ещё было считал это неким милосердием со стороны старших, но сейчас чётко знал причину — на землях Сяньлэ ограничители были своего рода дефицитом. Надеть ценную вещицу на него было бы тем ещё расточительством, учитывая то, что магические путы, сковывающие сущность носителя, уничтожались безвозвратно, стоило только этот ошейник снять.       Если бы эффект не был одноразовым — Му Цину наверняка довелось бы нос к носу столкнуться со своим детским страхом ещё задолго до того, как его лапа переступила границу чужих земель. А теперь… Здесь — на севере — в средоточии необъяснимой чертовщины и, собственно, в месте, в котором большинство магических артефактов и брали своё начало, ошейник на шее Му Цина был только вопросом времени. И, пожалуй, то, как быстро он им обзавёлся, могло бы стать серьёзным поводом для гордости. Если бы таким вообще было принято гордиться…       Ни один оборотень в здравом уме никогда не захочет испытать на себе действие конкретно этой магической приблуды.       По крайней мере, именно такой мысли придерживается Му Цин, успешно упуская из виду всяких ненормальных, готовых, пусть даже ради какой-то там выгоды и пусть ненадолго, но отказаться от себя… Добровольно замуровать свою сущность видится сродни убийству. Что страшнее — убийству самого себя. Это тебе не временный отказ обращаться зверем — это полная потеря контроля над тем, что является неотъемлемой частью твоей жизни. Над тем, что является залогом твоего выживания.       Неудивительно, что для Му Цина, привыкшего везде быть чужим и чувствующего себя в безопасности разве что в волчьей шкуре, наказание страшнее ещё нужно было постараться придумать. Впрочем… Если он не найдёт способ избавиться от ошейника и выбраться из заточения — его судьбой наверняка станет смерть. И вот это уже точно худший из возможных раскладов. Худший и более чем вероятный, поэтому сегодня ночью Му Цину даже не стыдно признать перед самим собой, что ему до одури страшно остаться в беспомощном человеческом обличии до самой смерти.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      К наступлению утра отсутствие отклика внутреннего зверя и возможные картинки будущего — все поголовно безрадостные — безостановочно мелькая в его голове, доводят Му Цина до состояния, близкого к тихой истерике. Злоба преотвратно проигрывает страху, но сил или же банальной упёртости Му Цину всё ещё хватает для того, чтобы внешне выражать ровным счётом ничего.       Вполне может быть, что со стороны это самое «ничего» выглядит пугающе-неестественно, но для Му Цина, всю ночь без движения просидевшего в холодном углу, — это максимум из того, на что он способен.       Жаль только, что даже этот «максимум» заставляет вздрогнуть и покрывает его тело мурашками, стоит только слуху уловить посторонний звук.       Звук этот доносится из-за угла, источник его находится непозволительно близко, но, как бы Му Цин ни пытался сконцентрироваться на нём, он не улавливает совершенно ничего сверх того, что способно различить человеческое ухо.       Это давит на сознание ещё сильнее, разгоняет и без того крепко обосновавшуюся в голове панику и заставляет в который раз прийти к мысли, что никакой угол не сможет его защитить. Его вообще ничто не сможет защитить. И именно от этого пальцы холодеют ещё сильнее, а тело предпринимает попытку защититься быстрее, чем разум приходит хотя бы в относительный порядок.       Онемевшие конечности сопротивляются. Кажется, что ушибы и раны, по сравнению с застывшими костями и мышцами, ноют даже меньше, но Му Цин всё равно выравнивается во весь рост и напряжённо буравит взглядом угол, из-за которого ещё совсем недавно за ним кто-то наблюдал.       Есть ли там кто-то в действительности или это просто разыгравшаяся паранойя, он затрудняется ответить, однако бдительность ослаблять не планирует, поэтому настороженно вслушивается в полную тишину и краем глаза тщетно пытается отыскать по свою сторону решётки хоть что-то, чем можно будет отбиться — как будто это «что-то», будь оно здесь, не оказалось бы в его руках в тот самый момент, когда его оставили наедине с собой…       В подобном оцепенении проходит чёрт знает сколько времени, прежде чем тишина обрывается звуком отпирающегося замка, который эхом проносится по пустому холодному коридору, и только благодаря этому Му Цин понимает, что ещё не совсем спятил.       Он слышит. Чётко слышит, как кто-то срывается с места за тем самым углом. Однако он всё равно не пытается броситься к решётке и хотя бы мельком разглядеть незваного гостя. Му Цин даже с места не сдвигается, и дело тут не только в онемевших конечностях, ещё не пришедших в себя после долгого бездействия. Дело в том, что тот, эхо чьих шагов он слышит, может быть в разы хуже того, кто трусливо сбежал, даже не показавшись на глаза.       Му Цину хочется быть готовым к чему угодно, но уже крепко обосновавшийся внутри огонёк паники этому не способствует, поэтому, когда по ту сторону появляется наследный принц, сердце заключённого всё же предательски пропускает пару ударов.       «Доброе утро» из уст Се Ляня звучит приглушённо, а интонацию Му Цину и вовсе не удаётся разобрать. По той простой причине, что всё его существо заведомо готовилось к худшему, и теперь ему нужно хотя бы немного времени на то, чтобы выдохнуть и понять, что всё хорошо.       «Хорошо» — слишком громко сказано, поэтому Му Цин не успевает до конца прийти в себя, прежде чем из-за спины Его Высочества показывается тот, кого хочется видеть чуть ли не в последнюю очередь.       Хмурый вид генерала за мимолётно испытанным облегчением заставляет Му Цина ощетиниться. Пальцы машинально сжимаются в кулаки, неприязнь в мгновение ока затапливает до краёв и, как ни странно, в таком состоянии Му Цину действительно становится легче.       Всё лучше, чем беспомощно трястись посреди клетки и тонуть в мыслях о том, что тебе не спастись.       — Как тебе спалось?       Теперь он различает интонацию. Более чем хорошо слышит, с каким сомнением Се Лянь задаёт этот вопрос, одновременно с тем снова на удивление спокойно переступая порог его тюрьмы. Лицо юйэ при этом, как и всегда, выглядит доброжелательно, а в руках обнаруживается поднос.       Му Цин всё так же не двигается с места, но видит какую-то миску и улавливает запах еды, отчего внутренности сжимаются в ком и истошно воют, напоминая о потребности в пище. Остаётся только порадоваться, что этот «вой» не слышен окружающим.       «Окружающему» в частности.       Му Цин на силу отрывает взгляд от ноши Се Ляня, чтобы мрачно уставиться на чужака и соврать:       — Хорошо.       Есть ли смысл в этой лжи — вопрос второстепенный. Му Цину думается, что по его внешнему виду и без того понятно, что глаз он не смыкал, но благодаря сузившимся зрачкам напротив эта ложь оправдывает себя целиком и полностью.       Кажется, тайан прожигает его даже ещё более осуждающим взглядом, чем прежде. Стоит и придерживает рукой решётку, будто действительно думает, что заключённому хватит ума ринуться к выходу, не взирая ни на что.       И по ощущениям этот молчаливый «обмен любезностями» обещает затянуться надолго, вот только в планы Се Ляня это, по-видимому, не входит.       — Спасибо, что провели меня, генерал. Будет некрасиво с моей стороны задерживать вас ещё больше…       Эта благодарность вынуждает тёмноволосого оборотня прервать обоюдно-испепеляющий зрительный контакт и немного растерянно нахмуриться. Проходит какое-то время, прежде чем он открывает пасть, чтобы сказать:       — Я подожду, пока вы закончите здесь и будете готовы уйти, — это он произносит, особенно выделяя «вы», всё так же не запирая дверь на замок и, судя по всему, действительно намереваясь дождаться, пока наследный принц «здесь закончит».       Однако брови последнего на это только ползут вверх, и Му Цин не знает, что это, если не искреннее удивление.       — Но я… Не собираюсь отсюда уходить… — с запинкой проговаривает Се Лянь, и на этот раз его намерение задержаться в клетке не напрягает Му Цина так сильно, как в прошлый.       Дело, вероятно, в том, что с появлением юйэ ему и правда становится чуточку легче, или в том, в какой безмолвный ступор эти слова загоняют всего такого из себя генерала. А, возможно, и в том, и в другом одновременно, не суть важно. Важно то, что на этот раз Му Цин готов позволить Его Высочеству остаться… Хотя бы на какое-то время, но ему это даже необходимо, пусть он скорее откусит себе язык, чем признается в этом в голос.       Однако, судя по всему, подобная перспектива окончательно портит планы того, кто всё более прочно обосновывается в довольно немаленьком списке Му Цина. Списке тех, кто заслуживает, чтобы им разодрали горло.       — Мне… вернуться через какое-то время? — заметно неуверенно предпринимает ещё одну попытку тайан, а Му Цина затапливает иррациональная радость.       По той простой причине, что доставучий оборотень за пару мгновений из состояния злой цепной собаки переходит в состояние щенка, до смехотворного неуверенного в своих следующих действиях. Что ещё приятнее — Му Цину даже нет необходимости этому содействовать.       — Если вы намерены выполнять обязанности тюремщика, то полагаю, что да… — Се Лянь звучит не менее неуверенно, как будто изначально не рассматривал вариант возвращения вместе с генералом.       Му Цин более чем уверен, что так оно и есть, но вид этих двоих в их растерянных чувствах всё равно неожиданно веселит. И это в момент, когда, казалось бы, оставленная за плечами ночь выжала из него последние соки и привела к беспросветной мысли о том, что его голова уже положена на плаху.       — Но, если это не входит в ваши обязанности… — наследник крови старается подбирать слова, чтобы выйти из затруднительного положения, но одной конкретной персоне это явно мало помогает, и это определённо греет душу. — Я правда признателен вам за то время, которое вы на меня потратили, Генерал Наньян, и не хотел бы больше вас отвлекать.       Му Цин догадывается о том, какие «обязанности» с недавних пор возложены на плечи «Генерала Наньяна», а реакция этого самого генерала эти догадки только подтверждает. Оттого-то усмешка сама по себе трогает губы Му Цина совсем уж заметно в тот момент, когда тёмноволосому оборотню не остаётся ничего иного, кроме как смириться с неизбежным и запереть замок, оставив юйэ на растерзание сумасшедшему узнику.       Это чувствуется как небольшая, до невозможности глупая, но всё же победа… Впрочем, долговечностью эта маленькая радость похвастаться не может. Изгиб губ быстро меняется на прямо противоположный, стоит только Му Цину вспомнить об одном небольшом обстоятельстве.       О том, что тайан может поймать все изменения на его лице, он вспоминает слишком поздно. Ставит на чужую растерянность, когда поспешно отводит взгляд от угла, невольно вновь завладевшего его вниманием. Возвращается к лицу генерала, и только тогда понимает, что попался — оборотень за решёткой смотрит ровно в ту же сторону, в которую и он секундой ранее.       В ту самую сторону, в которую умчался тот, кто наблюдал исподтишка…       Не то чтобы это было большой тайной, но Му Цину до скрежета зубов не хочется какого-либо участия чужака в его жизни. За невозможностью избавиться от этого участия полностью — хочется свести его к минимуму. А жалобы на подглядывание, раз уж провинившийся до последнего прятался, а потом и вовсе убежал, поджав хвост, не кажутся стоящей причиной для того, чтобы задерживать всего такого важного генерала хоть секундой дольше, чем это необходимо.       Тем более, что тот, осматривая глубину коридора, недоступную глазу Му Цина из его нынешней позиции, явно не замечает ничего такого, на что следовало бы обратить внимание.       Му Цину уже даже кажется, что тайан вот-вот развернётся и отправится восвояси, но тот, вопреки ожиданиям, раздувает крылья носа, всё так же вглядываясь в коридор, а затем краем глаза смотрит в сторону заключённого.       От этого становится не по себе…       От изучающего взгляда, на секунду сверкнувшего золотом, от невозможности уйти подальше и от осознания, что ублюдок что-то чует… Или же только пытается учуять, но и этих незамысловатых мимических движений Му Цину достаточно для того, чтобы серьёзно занервничать и втянуть носом воздух самостоятельно.       Недалеко находится Се Лянь, и его Му Цин чувствует отчётливее всего, если не считать еды на подносе. А вот оборотня по ту сторону решётки он уже чует значительно хуже— вполне вероятно виной этому ошейник или же натянутые до предела нервы. Однако на этом всё.       Собственный запах он вряд ли смог бы чётко различить, даже будь у него таковой, а больше «никого» здесь нет. Но, несмотря на это, ещё несколько секунд для Му Цина проходят в нешуточном напряжении. Вплоть до того самого момента, пока генерал не сдвигается с места.       В какую сторону уходит Наньян, не играет для Му Цина большой роли — он слишком рад, что тот в принципе убрался. Однако Се Лянь разделяет это равнодушие не в полной мере — это видно по тому, как юйэ оставляет поднос и делает шаг обратно в сторону решётки.       Му Цин всё ещё не чувствует себя в достаточной безопасности для того, чтобы заговорить с Его Высочеством, когда из глубины коридора гулом доносится:       — Не трогай меня, иначе я всё расскажу брату!       Се Лянь на это делает ещё один шаг, явно заинтересованно прислушиваясь к происходящему, а Му Цин, хоть и обращается в слух, продолжает притворяться каменным изваянием позади.       Не проходит и минуты, как оборотень из чужой стаи снова показывается в поле зрения. Он подталкивает в спину какого-то мальчишку, разглядеть которого у Му Цина толком не получается — мешает спина Се Ляня и спешка генерала — но поймать взгляд любопытного глаза ему всё же удаётся. Совсем ненадолго, потому что незадачливый шпион отворачивается и ускоряется, но и этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы выдохнуть.       С ребёнком Му Цин справился бы, даже если бы тот обернулся волком. Наверное…       — Я вернусь немного позже. Будьте осторожны, — напоследок добавляет Наньян, игнорируя тот факт, что пойманный им мальчуган уже несётся к выходу из темницы.       Се Лянь не сразу понимает, что это обращение адресовано исключительно ему, а когда понимает, не придумывает ничего лучше лёгкого кивка. Му Цину, в свою очередь, совершенно плевать на эту показную заботу и попытки выставить его злом во плоти. Конкретно в данный момент ему не нравится разве что то, что с поимкой его преследователя чёрный волк снова обрёл ориентир и, как следствие, немногим ранее утраченную уверенность. Но даже это не имеет большого значения, потому что тот наконец уходит.       Се Лянь оборачивается к нему почти сразу, неуверенно дёргает уголками губ и аккуратно полуутверждает-полуспрашивает:       — Ты, наверное, голоден…       Му Цин зверски голоден, но есть кое-что, что ему необходимо знать. Кое-что, что гораздо важнее любой пищи и всего остального. Поэтому он сосредоточенно вслушивается в удаляющиеся шаги до тех пор, пока они не стихают окончательно, и только после этого задаёт самый важный из возможных вопросов:       — Кто из них надел на меня ошейник?