Не то, чем кажется

      Следующих нескольких дней Му Цину с головой хватает для того, чтобы убедиться в паре вещей.       Во-первых, Се Лянь не бросался словами на ветер, когда убеждал хозяина здешних земель в своём желании разделить участь того, чьей меткой он обзавёлся. А во-вторых, этот факт беспокоит не только Му Цина, но и обладателей густой, впечатляюще тёмной шерсти.       Даже несмотря на то, что им с Се Лянем из раза в раз приходится наблюдать только одного из этих «обладателей», частота его появлений — а порой и до нелепого неловкие попытки выманить юйэ из камеры — ясно дают понять, что здешнюю верхушку власти пребывание наследника крови более южных земель в одной из их клеток как минимум нервирует.       Оно и немудрено, учитывая то, что этот самый наследник — Его Высочество принц Сяньлэ, и в данном конфликте он скорее жертва, чем тот, кого следовало бы посадить на цепь…       Таких, как Се Лянь, вообще не следует бездумно сажать на цепь, и дело тут даже не в невинных глазах и природе юйэ. Дело в том, чья кровь течёт в его жилах и насколько высоко эту самую кровь оценивают.       Оценивали… До того, как у Му Цина хватило духу прокусить светлую кожу.       Му Цин рассуждает об этом в перерывах между собственными метаниями и приходит к выводу, что местные оборотни просто пока не до конца понимают, насколько низко пала ценность существования Се Ляня в глазах старейшин Сяньлэ с приобретением этого кощунственного укуса. Не понимают, что им больше нет необходимости угождать наследному принцу. Не знают, что это никак не окупится в будущем, или же просто стараются не превратить и без того острые углы в причину новых распрей.       Север зависим от других стай. Это та единственная характеристика, которую с чувством собственного превосходства неизменно повторяют старейшины на их с Се Лянем родине.       В узких кругах эти самые старейшины не скупятся добавить пару слов о дикости и невежестве местных волков, а ещё Му Цин краем уха слышал о соблюдении старых, кощунственных традиций — что бы это ни значило — однако всё это для него всегда затмевалось одним, пускающим по коже мурашки, фактом — жители северных земель всегда жили в страхе перед существами, населяющими их леса.       И вот тут начинаются несостыковки…       Никакого страха за время своего пребывания на чужой земле Му Цин не заметил. Равно как и тех самых чудищ, которые в детстве с завидной регулярностью нагоняли его в кошмарах.       Хватило одной недолгой пробежки по здешнему лесу, чтобы рассказы о кишащих призраками тёмных чащах начали казаться если не байками, то как минимум преувеличением — кем кишит этот лес, так это оборотнями, и в этом нет ничего необычного. Для того же, чтобы браться судить о невежестве или дикости местного населения, у Му Цина слишком мало информации. Однако есть кое-что, в чём слова старейшин оправдывают себя целиком и полностью.       Зависимость. Та самая, не до конца понятная, так как Му Цин никогда не стремился вникать во внешние отношения стай, но прекрасно ощутимая по положению, в котором они с Се Лянем оказались.       В этой камере они оба как будто зависли в неизвестности…       Можно было бы, конечно, списать это на желание тюремщиков докопаться до истины, но где это видано, чтобы вожак, поймав на своей территории нарушителя, угрожающего безопасности его стаи, сидел смирно и ждал, пока в его дом вернутся чужаки, чтобы судить его же узников?       Му Цин прокручивает это в голове не один и не два раза, всё так же неизменно приходя к выводу, что дела их будут хуже некуда, когда чёрные дождутся белых, но даже с такими безрадостными перспективами он умудряется сбиваться с мысли и переживать по поводу того, что происходит вокруг него в данный промежуток времени.       Они с наследным принцем проводят вместе сутки напролёт… Сидят наедине друг с другом в достаточно тесном помещении, и Му Цина бросает из одной крайности в другую буквально каждые несколько часов.       В один момент он думает о том, что Се Ляню здесь не место.       Смотрит на то, как чужеродно выглядят белые одежды и уловимо царственные, но необъяснимо приятные для глаз движения его сокамерника. И это заставляет чувствовать себя виноватым вдвойне, пусть даже каша, которую он заварил, до сих пор кажется Му Цину самым безболезненным для Се Ляня выходом из сложившейся ситуации.       Однако не проходит и часу, как ход мыслей меняется, и присутствие поблизости Его Высочества наследного принца становится спасением от пропасти, в которую норовит провалиться его самообладание.       Му Цин изводит себя до предела и засыпает на вторые сутки. Бессильно проваливается в темноту только с обещанием Се Ляня, что тот не сомкнёт глаз до тех пор, пока бурый не будет снова бодрствовать, а случись что — разбудит его сразу же. Успокоением это кажется сомнительным, но стоит Му Цину прикрыть веки, как всё стирается. Его организм и душевное состояние оказываются измотанными в достаточной степени для того, чтобы отключить его на следующие часов восемь, и по пробуждении Му Цин понимает, что юйэ этому обстоятельству крайне рад.       А ещё Му Цин ловит себя на мысли, что Се Лянь — единственный на его памяти наследник крови, который держит своё слово, ведь юйэ будит его прямо перед очередным приходом Генерала Наньяна, и Му Цину с лихвой хватает времени, чтобы со сна натянуть на своё лицо неприязненное выражение.       А потом Му Цин снова смотрит на то, как свободно чувствует себя Се Лянь в их крохотной обители — если говорить о свободе вообще уместно, сидя в запертой клетке, — и думает о том, что он совершенно точно не тот, кому может быть позволено проводить столько времени в компании идеального наследного принца.       И это тоже давит… С каждым днём всё сильнее.       Не сильнее ошейника на шее, но определённо сильнее осуждения, которым несёт от их «надзирателя».       Му Цин правда ждёт и одновременно с тем до дрожи боится того момента, когда Се Лянь уйдёт. Сам выгонять больше не решается, поэтому просто слушает чужие светские разговоры — столь же неуместные, как и юйэ в одной с ним камере — и ждёт, пока наследному принцу надоест примерять на себя шкуру преступника.       Но тому не надоедает… Зато, судя по происходящему в следующие несколько дней, надоедает кое-кому другому.       Хуа Чэн приходит на утро четвёртого дня.       В отличие от Наньяна он не суетится. Ведёт себя так, будто пойти прогуляться и попутно заскочить в тюремные помещения — привычная для него практика. На Му Цина никоим образом не реагирует и при том делает это настолько хорошо, что последнему кажется, что его действительно не существует… Особенно в тот момент, когда здешний вожак после пары заботливых вопросов и улыбчивых реплик предлагает Се Ляню прогуляться.       Наньян бесит одним своим существованием. Му Цин ненавидит его каждый раз, как тот показывается на глаза, но… Генерал ненавидит и презирает его в ответ.       Он реагирует на любой, пусть даже еле слышный хмык со стороны Му Цина, на любую кривую усмешку или вполголоса сказанное язвительное слово. Реагирует даже тогда, когда старается этого не показывать, и Му Цину это нравится.       Но с Хуа Чэном всё иначе. Му Цин сам не замечает, как при его появлении затихает в своём углу, пытаясь не подавать признаков жизни.       Это тоже ненависть, но другая… Куда более осторожная, накрепко смешанная с омерзительным чувством страха, внушаемым отголосками чужой ауры. Ауры, которую её обладатель даже не считает нужным спустить с цепи, чтобы раз и навсегда показать, кому принадлежит всё, что находится вокруг.       По большей мере именно по этой причине Му Цин не видит ничего удивительного в том, что Се Лянь уходит вместе с вожаком чужой стаи.       Учитывая то, как настырно чёрные выманивали наследного принца из камеры, такой исход был всего лишь вопросом времени. Му Цину просто малодушно хочется увидеть Его Высочество наследного принца ещё раз до того, как придёт время решающего суда.       Каково же его удивление, когда спустя пару часов Се Лянь возвращается обратно…       Хуа Чэн галантно придерживает перед юйэ дверь и, учитывая тот факт, что эта дверь ни что иное, как решётка, которую в скором времени предстоит запереть на замок, это должно выглядеть достаточно комично. Вот только Му Цина в этот момент разрывает от непонимания и нахлынувших сумбурных чувств, поэтому смеяться ему не с чего.       Ни тогда, когда Се Лянь благодарит Хуа Чэна за прогулку, ни тогда, когда последний благодарит в ответ за приятную компанию и предлагает «повторить ещё раз». Не до смеха Му Цину и тогда, когда вечером, следом за этой «прогулкой», Наньян притаскивает в их камеру что-то помимо скудного пайка, которым они с наследным принцом, будучи в абсолютно равных условиях, питались всё это время.       Вопреки кривой физиономии генерала, не смешно и тогда, когда Се Лянь делит свою порцию на двоих и радостно зовёт Му Цина отведать вкусностей. А уж когда принесённый чёрной псиной тёплый плед оказывается в количестве одной штуки — какая неожиданность — Му Цин и вовсе чувствует что-то сродни нового наплыва паники. По той простой причине, что юйэ, совершенно не унывая, с неописуемой простотой заключает, что в этом нет ничего страшного.       Они могут лечь вместе и укрыться одним одеялом.       Му Цин, для нервов и мировоззрения которого большую часть времени непосильным испытанием является уже простое сожительство с наследным принцем, готов больше вообще глаз не смыкать или спать стоя в углу, лишь бы избежать подобного развития событий.       Непонятно, что там по поводу этой реплики Се Ляня думает генерал, но не проходит и двадцати минут, как тот возвращается со вторым пледом.       Не таким тёплым и роскошным, как первый, но, беря его из рук в руки, Му Цин даже мысленно благодарит пыхтящего оборотня за сохранение его и без того порядком пострадавших за последнее время нервов. Внешне же — только кривится, оставляя морщинку меж чужих бровей без комментариев.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      С этого самого дня начинается то, чему Му Цин никак не может придумать название…       Хуа Чэн приходит к Се Ляню практически каждый день. Задерживается и задерживает наследного принца на разные промежутки времени. А незамысловатые подношения, следующие за каждым таким визитом, хоть и способны облегчить жизнь любого узника, наоборот напрягают Му Цина всё больше и больше. Собственно, как и сама фигура вожака, которая с каждым новым днём и отчего-то всё более частой улыбкой юйэ чувствует себя всё более свободно.       Му Цин спрашивает об этом, когда они остаются одни, и Се Лянь говорит без утайки. По крайней мере, именно такое ощущение создаётся…       Вот только говорит наследник крови не о чём-то, что может помочь им выбраться, а о Призрачном городе и об оборотнях, которых ему довелось повидать во время этих престранных прогулок с чёрной псиной под руку — не под руку! — о чём с запалом заверяет застигнутый врасплох такой формулировкой наследный принц.       Му Цин на это смотрит со скепсисом, почти привычным для него, но не спорит. Сам задаёт вопросы и к собственному ошеломлению понимает, что Се Лянь даже толком не пытается разведать обстановку. Впрочем, образ непричастного ни к чему божьего одуванчика крошится в глазах Му Цина всё больше, стоит Его Высочеству в очередной раз демонстративно разделить со своим сокамерником новый преподнесённый Хуа Чэном дар.       Просто потому, что реакция на такое всегда одна, прямо как с тем пледом — Му Цин с доброй долей пыхтения от Генерала Наньяна, но получает свою порцию, свою тёплую воду, свою чистую одежду… И это уже не говоря об общих благах и постоянной лекарской помощи в лице Се Ляня, который, чёрт возьми, просто не может не понимать, что всё это делается только в угоду ему и не является условиями обычного заключения!       Будь у Му Цина возможность избавиться от ошейника и гулять в своё удовольствие — он бы даже чувствовал себя не особо уважаемым, но всё же гостем на территории чужой стаи. И, так как тешить себя иллюзиями не в его привычках, Му Цин отлично знает, кого стоит за это благодарить.       Вот только с благодарностями он не спешит… Язык не поворачивается, да и мозг не позволяет поверить в то, что Се Лянь остаётся в камере только ради облегчения его участи.       В конце концов, кто он вообще такой, чтобы наследный принц Сяньлэ, пусть даже не имеющий больше никакой власти, что-либо для него делал? И кто он такой, чтобы понимать чужие причуды?       С ворохом подобных мыслей и беспомощно затихшим внутри зверем Му Цин ждёт. За неимением других вариантов день за днём забирается в яму всё глубже, во всех красках представляя свой приговор, но никак не может дождаться его наяву. А потом, в один из не предвещающих ничего нового дней не дожидается Му Цин и возвращения Его Высочества наследного принца…       Он понимает, что это не Се Лянь, по звуку шагов.       Они слишком тяжёлые для юйэ, слишком тихие для Хуа Чэна, появляющегося с этим его настораживающим звоном серебряных побрякушек, и вообще слишком знакомые для того, чтобы ошибиться в том, кому они принадлежат. Но так как Се Ляня в камере нет, а в такие моменты Му Цин по устоявшейся традиции ни для кого не существует, возникает закономерный вопрос.       Этот вопрос заставляет его вздрогнуть, повернуться спиной к стене — чтобы не ждать нападения сзади — и машинально нащупать пальцами заколку в кармане.       Это, разумеется, один из подарков Хуа Чэна Его Высочеству наследному принцу. На первый взгляд один из самых бесполезных, пусть по виду и самый дорогостоящий, однако Му Цину не потребовалось много времени, чтобы изменить своё мнение насчёт этой безделушки, и причиной тому стала чрезмерная дотошность Наньяна.       Тайан, из раза в раз появляясь на глаза, следит за ним так, будто это капризы Му Цина его посылают сюда исполнять…       Му Цин понимает, что его несговорчивое поведение только усугубляет бдительность чёрного волка, но не ответить на острый взгляд не может. Поэтому «отвечает» каждый раз, и поэтому за всё время единственное, что он смог сохранить для самозащиты, — это остроконечная заколка Се Ляня, на которую юйэ разве что посматривает вечерами, но отчего-то совсем не использует по назначению.       К тому моменту, когда генерал показывается по ту сторону решётки, Му Цин начинает неметь всем телом и в итоге только смотрит. Хмуро и недовольно, как умеет. Но, когда тайан отпирает замок, чувство загнанности в угол усиливается в разы, и Му Цин на силу сдерживает руку, чтобы снова не вцепиться в заколку и сходу не выставить её перед собой подобно сабле.       — Выходи.       Всего одно короткое слово, от которого душа уходит в пятки, а тело окончательно застывает.       По виду Наньяна непонятно, что именно значит это мрачное «выходи», но мысли Му Цина несутся вперёд него, и в первую очередь он думает, что час, которого он так боялся, наступил.       Отсутствие Се Ляня в такой ужасный момент кажется дополнительным ударом под дых. Просто потому, что за то время, что они пробыли вместе, Му Цин всё же позволил себе поверить, что юйэ проведёт его до самого конца. Но увы…       Наследного принца рядом нет, а у тайана напротив не уходит много времени на то, чтобы начать терять терпение:       — Тебе уши заложило или ты ждёшь, пока я тебе помогу?!       Му Цину вообще ничего слышать не хочется. Желание жить, погребённое под грузом обстоятельств, напоминает о себе всё настойчивее. Настолько, что он действительно пытается просчитать свои шансы ускользнуть от генерала, прежде чем они доберутся до «зала суда».       Не будь Му Цин так занят собственными размышлениями, он бы наверняка заметил, насколько эта медлительность не по душе Наньяну, но сейчас ему явно не до чужих чувств, поэтому он в упор не видит.       Что он видит в ту же секунду, так это движение в свою сторону.       Шаг назад получается непроизвольным… Отступать по факту некуда, и затея эта абсолютно бесполезная, но нос улавливает чужое раздражение, и инстинкты — чуть ли не единственное, чего его пока не смогли лишить — кричат либо бежать, либо защищаться.       Защищаться не получается, ибо от тайана в дополнение к раздражению несёт силой и очевидным превосходством, но вот позорную попытку «убежать» подавить не выходит.       — Держи свои грязные лапы при себе!       Му Цин чуть ли не кричит на опережение, стоит генералу протянуть руку в его сторону. К счастью, это больше напоминает приступ гнева, нежели паники, которая дышит ему в затылок с того самого момента, как он осознал, что его лишили возможности обернуться зверем.       Му Цин даже скалится, как это сделал бы его волк. И это несмотря на то, что предупреждающе продемонстрировать клыки не получается. Но, слава всем богам, этого хватает для того, чтобы чёрный ублюдок сбавил обороты.       — Тогда, мать твою, делай то, что тебе говорят! — с напором рычит тот, убирая ладонь и сверкая не менее гневным взглядом в ответ.       Выбор у Му Цина примерно никакой, но он всё равно сжимает зубы и медлит ещё пару мгновений, прежде чем сделать шаг вперёд.       За ткань собственных одежд он цепляется не столько потому, что так быстрее достать заколку, сколько для того, чтобы не было заметно, как дрожат его пальцы.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Он бросает все свои силы на то, чтобы найти приемлемые пути отхода, но с каждым шагом всё больше убеждается в том, что успех подобной выходке не светит. К резким, необдуманным движениям на этот раз не располагает не только контролирующий каждый его шаг генерал, но и время суток.       Если в темницу его отправили глубокой ночью, и тогда Му Цину толком не удалось столкнуться ни с кем, помимо тех оборотней, которые приняли участие в «суде» над ним, то теперь вокруг снуют другие…       И даже несмотря на то, что эти «другие» не останавливаются, чтобы рассмотреть его повнимательнее, или спросить, что происходит, взгляды они бросают достаточно заинтересованные для того, чтобы Му Цин почувствовал себя будущей темой обсуждений и почти распрощался с надеждой вырваться из-под контроля, чтобы умчаться в неизвестном направлении.       Почти — потому что во внутреннем дворе, в который его приводит Генерал Наньян, практически никого нет.       Му Цин замечает разве что движение вдалеке, но, застигнутый врасплох прямыми солнечными лучами, на пару мгновений жмурится.       Это всего лишь запертый внутренний двор, но и такой свободы Му Цину не доставалось непозволительно долго… Именно по этой причине на считанные секунды солнце, ветерок и шуршание листьев рассредотачивают его внимание в достаточной мере для того, чтобы не только не позволить ему разглядеть того, кто находится вдалеке, но и не дать своевременно отреагировать на движение оборотня рядом.       Му Цин ловит метлу рефлекторно.       Выставить руки перед собой для самозащиты — первое, что предпринимает его тело ещё до того, как мозг успевает обработать поступающую в него информацию. Осознание, что за предмет в его руках, приходит чуть позже, уже тогда, когда пальцы сильнее сжимаются на древке, а глаза подымаются выше, чтобы понять, что это значит.       Вот только… Какое-либо понимание упорно отказывается настигать Му Цина даже тогда, когда меж чужих бровей привычно показывается вечно недовольная морщинка.       — Мети, — сухо бросает чёрный, и это, должно быть, та самая подсказка, которой Му Цину так не хватает, чтобы собрать пазл воедино, но смысл этого слова совсем не объясняет происходящее и поэтому совершенно не помогает справиться с растерянностью.       Всё вокруг не так. Всё не то… До такой степени, что нервы напряжённо звенят, подобно тетиве, вот-вот готовой порваться под весом вопросов, которых с каждой минутой становится только больше.       — Что?       Это единственное, на что Му Цина ещё хватает.       Он шёл на последний в своей жизни суд. Надеялся уличить подходящий момент и сбежать от уготованной ему участи, но в итоге оказался там, где никак не ожидал оказаться — в компании всё того же ненавистного Наньяна и метлы, за древко которой пальцы цепляются, как на клей посаженные.       — Что непонятного в слове «мети»? — волк напротив щурит глаза и уже по традиции находит пальцами рукоять меча, однако Му Цин всё ещё ничего не понимает, а чужая агрессия понять не помогает.       Пусть того острого обоняния, которым он мог похвастаться раньше, его лишили, но нет совершенно никакой необходимости становиться на четыре лапы, чтобы полностью ощутить на своей шкуре неприязнь генерала. Это очевидный, вполне объяснимый факт, но прямо сейчас Му Цин по-настоящему растерян, а от тайана неуместно веет таким недовольством, будто ему уже раз тридцать задали один и тот же вопрос чисто из желания поиздеваться.       Му Цин кривится непроизвольно, просто из-за того, что чужое раздражение ощутимо царапает нервы. А затем отрывается от чёрных насупленных бровей, чтобы всё так же непонимающе пробежаться взглядом вокруг.       Ветерок шевелит пряди коротких, собранных в хвост тёмно-русых волос и по ощущениям Му Цину кажется, что этот ветер холоднее, чем в Сяньлэ.       Так ли это на самом деле или он просто слишком долго просидел взаперти — сложный вопрос. По итогу даже сложнее вопроса о том, чего от него хотят, потому что, стоит заметить опавшие листья, как всё становится в разы проще.       Жаль только, что не в душевном плане…       — Я должен подмести двор, — это больше утверждение, нежели вопрос, но Му Цин всё равно переводит взгляд обратно на оборотня, которому извилин не хватило изъясниться по-нормальному.       — Можешь отказаться, — чёрный ублюдок мрачнее тучи, во все глаза наблюдает за ним, а по тому, как он сжимает рукоять меча, Му Цину становится ясно, что последует за подобным отказом.       Вряд ли его убьют прямо здесь. Во дворе. До того, как белый подонок вернётся и потешит своё самолюбие за его счёт.       По крайней мере, в это уже тоже хочется верить, потому что, судя по всему, белые совершенно не спешат, суд откладывается на ещё чёрт знает сколько, а чёрным начинает надоедать его существование в их клетке совместно с Се Лянем. Вполне возможно, главная причина как раз таки находится в последнем…       Не зря же его вывели из камеры, пока наследного принца не было рядом.       Спроси кто о желаниях Му Цина, он бы не раздумывая сказал, что больше всего на свете ему хочется избавиться от ошейника и убраться подальше от чёрных и белых оборотней вместе взятых. Вот только это желание слишком масштабное и неосуществимое в данный момент.       Что кажется куда более выполнимым, так это желание огреть Генерала Наньяна метлой по голове, да так, чтобы звёздочки из собачьих глаз посыпались.       Вот только… Как бы близко Наньян не находился для того, чтобы отхватить заветный удар метлой, — на поясе у него меч, и держится генерал за него достаточно крепко, чтобы Му Цин был вынужден приберечь это желание на потом.       Приберечь и, сцепив зубы, провести метлой по земле.