Не то, чем кажется

      Му Цин не имел возможности взглянуть на себя со стороны слишком долго и, наверное, именно поэтому собственное отражение кажется ему теперь настолько чужим и отталкивающим.       Бессонные ночи, бесконечные переживания, давление извне, угрызения совести и уничижительные комментарии внутреннего голоса в адрес нещадно настигшей его беспомощности сделали своё дело — заставили его лицо осунуться, проложили под глазами глубокие тени и, что по виду, что по ощущениям, сократили его жизнь на пару десятков лет.       Всё это видно невооружённым глазом, поэтому Му Цин не испытывает абсолютно никакой нужды тщательно вглядываться в человека, отразившегося в зеркальной поверхности, чтобы прийти к заключению, что так паршиво он не выглядел даже тогда, когда после очередного своего недельного «забега» по лесу приползал домой и старательно убеждал мать, что чувствует себя просто расчудесно.       Тёмная кожаная полоска, плотно прилегающая к светлой шее, при нездоровой бледности его кожи только ярче бросается в глаза, и от такого контраста впору с досадой завыть. Вот только Му Цину и без дополнительного натяжения всерьёз кажется, что, если случится чудо и напоследок с него снимут ошейник, то синюшная линия с радостью подскажет его палачу, где именно нужно рубануть…       Кто так старательно затянул ремень на его шее — загадка по сей день, но, чем дольше Му Цин смотрит на ничтожного себя, тем больше понимает, что, даже зная ответ на этот вопрос, он не стал бы достойной угрозой ни для кого из здешних оборотней, а следовательно — ничего не изменил бы.       Пожалуй, именно эта мысль заставляет его стремительно оторвать взгляд от зеркала… Эта мысль и приглушённый шум, доносящийся со стороны кухни.       Чем там занимается Се Лянь — вопрос, искать ответ на который Му Цин сейчас не в состоянии.       Забавнее всего то, что раньше одно только местонахождение наследного принца хотя бы в относительной близости от мест готовки пищи могло обратить и Му Цина, и добрую часть их стаи в бегство, но на этот раз он бежит не из-за чужих кулинарных навыков. Он бежит потому, что с инцидента с заколкой прошло несколько дней, а юйэ всё ещё не успел окатить его заслуженной порцией негодования, обвинений или… чего бы то ни было.       Сталкиваться с этим «разговором» с каждым вдохом не хочется всё больше, вплоть до нервного подёргивания пальцев, поэтому дом он покидает настолько тихо, насколько это вообще возможно.       Стань Наньян свидетелем подобному поведению с его стороны — наверняка обзавёлся бы новой порцией подозрений, а то и того хуже — провёл бы ещё один обыск — но Эмина, сторожащего Му Цина уже третьи сутки подряд, попытка прикрыть за собой дверь как можно тише не приводит в полную боевую готовность.       Юноша только отрывает спину от стены, кривится в порыве подавить зевок и поправляет ятаган.       Выглядит он при этом не то чтобы рассеяно — Му Цин не в первый раз подмечает, что любое, даже самое небрежное движение парнишки в сторону острого лезвия до тревожного отточено — но раннему подъёму Эмин абсолютно точно не рад ни в один из этих дней.       Му Цин, в свою очередь, всё так же не рад возложенной на него задаче, но в то же самое время абсолютно точно рад своему новому надзирателю, потому что его присутствие — своеобразная гарантия того, что Наньян будет реже попадаться на глаза, а при удачном стечении обстоятельств за целый день и вовсе ни разу не объявится, как это случилось днём ранее.       Причина внезапной перетасовки чужих обязанностей до конца не ясна… Му Цину казалось, что инцидент с заколкой сподвигнет чёрного ублюдка сделать его жизнь ещё более невыносимой, но вместо этого тот преподнёс ему бесценный подарок: в первый же день после обыска сократил число их взаимодействий до наставнических поручений Эмину, а во второй — и вовсе на корню избавил их обоих от своего присутствия.       Возможно, причина в том, что для так называемого «генерала» наконец нашлось задание поважнее. А, возможно, дело в том, что Наньяна слишком ощутимо ужалили подначивания оборотня не ниже его званием, и тот посчитал охрану умалишённого — да ещё и вора — выше своей чести… Так или иначе, Му Цин от всей души желает ему провалиться под землю. Желательно навсегда.       Делить с Эмином долгие рандеву с метлой намного приятнее. Хотя бы по той причине, что юноша не просто бесконечно буравит взглядом, а порой, не в силах побороть скуку, самостоятельно демонстрирует навык, которого был напрочь лишён его предшественник — речь. И, пусть это не бездумные разговоры, способные выдать Му Цину особо важную информацию или слабые места, — они не враждебны. Направлены исключительно на то, чтобы скоротать время и хотя бы немного разбавить их совместные муторные будни.       Впрочем, сегодня, спустя час после начала работы, юноша начинает казаться Му Цину более серьёзным и молчаливым, чем обычно. Приходится подождать ещё примерно с полчаса, чтобы понять причину, не прибегая к расспросам самостоятельно.       — Фэн Синь сказал, чтобы я вообще не разговаривал с тобой, потому что ты украл у Его Высочества заколку, которую ему подарил мой брат.       Этой фразы с головой хватает для того, чтобы подозрительная молчаливость перестала быть загадкой… Непонятной остаётся только одна деталь и, по большей мере, чтобы не отвечать на чужой непрямой вопрос, Му Цин решает остановиться как раз-таки на ней:       — Кто сказал?       Эмин, который в этот момент совершенно точно наблюдает за реакцией заключённого конкретно на упоминание кражи, не сразу понимает, в какое русло сворачивает разговор, но, когда понимает, легко кривится и дёргает плечом, чтобы продемонстрировать, насколько это всё неважно по сравнению с его неозвученным вопросом. По этой же причине следом он не менее небрежно бросает пару слов, которые заставляют Му Цина нахмуриться:       — Генерал Наньян.       Фэн — чёртова псина — Синь… Му Цину стоило бы сразу догадаться, откуда растут лапы, но сам факт, что эта история добралась и до Эмина загоняет его почти в тот же самый угол, в который упёрлись его взаимоотношения с Се Лянем.       — Так это правда? Ты украл заколку? — не выдерживает парнишка, уже напрямую требуя ответ и тем самым таки вынуждая Му Цина оторвать взгляд от метлы.       В тот вечер Се Лянь, не раздумывая, заявил, что у него ничего не крали, а Му Цину впервые на его памяти довелось стать свидетелем настолько убедительной лжи из уст Его Высочества. Наследный принц говорил в его защиту уже не впервые, но ведь на этот раз всё было совершенно иначе…       На этот раз Се Ляню была хорошо известна правда. Эта же самая правда, судя по дальнейшим событиям, ни на секунду не укрылась и от глаз Наньяна — вероятнее всего, после пережитого стресса Му Цин сам не справился с эмоциями и выдал истинное положение дел. А потом так же проницательно на виновника переполоха довелось посмотреть и Хуа Чэну. Однако, несмотря ни на что, Се Лянь своих слов назад не забрал, а чёрные оборотни, руководствуясь всё более настораживающим чёрт знает чем, остановились на том, что подыграли.       Собиратель цветов — даже с какой-то непонятной готовностью. Наньян — с явной неохотой спускать нечто подобное Му Цину с рук и в то же время с нежеланием оспаривать слова высокородного юйэ. Впрочем, как оказалось, озвучить свои мысли в кругах, не связанных напрямую с Его Высочеством, чёрному ублюдку ничего не помешало…       Выжидающий взгляд Эмина — отличное тому доказательство. Жаль только, что сказать Му Цину на это нечего. Приходится прикладывать усилия, чтобы выглядеть максимально безразлично и отвечать вопросом на вопрос:       — А ты как думаешь?       Юноша на это хмурится, но спустя пару очень долгих секунд всё-таки заключает:       — Думаю, что это уже слишком и даже ты на такое не пошёл бы…       Му Цин прямо видит, сколько часов бедолага потратил на то, чтобы остановиться именно на этом, а по лёгкой, но в то же время уловимой тени сомнения на лице напротив окончательно убеждается в своей догадке — Эмину совершенно ничего не известно об укусе на шее Се Ляня.       Это всё объясняет… И непредвзятое отношение, и далеко не такой бдительный контроль, и относительную лёгкость в поведении. Эмин просто не знает, на что способен тот, кого он сторожит. И, если ещё пару дней назад небрежность в выборе охраны для человека, совершившего столько «злодеяний», вызвала бы у Му Цина череду вопросов, то сейчас он не находит в этом ничего необычного.       Хуа Чэн попросту не видит необходимости в дополнительных предосторожностях. Не сомневается, что даже если Эмин оступится, — ни Му Цин, ни Се Лянь никуда не денутся. По этой же причине показательное великодушие чёрного волка не знает границ и им с наследным принцем больше не приходится ютиться в тесной камере.       Крайне снисходительно по отношению к тому, кому жить осталось всего ничего — или сколько там белые волки ещё собираются растягивать удовольствие? Вот только Му Цин не дурак и не пятилетка, чтобы верить во внезапную щедрость, а постоянные патрули, за которыми он неустанно наблюдает с того самого момента, как его тюремщики немного ослабили поводок, говорят сами за себя.       Их с Се Лянем просто-напросто выпустили в вольер…       — А если украл, что тогда? — как ни странно, Му Цин задаёт этот вопрос не для того, чтобы спровоцировать.       Ему правда интересно знать ответ, учитывая тот факт, как легко на этот раз ему всё сошло с рук. В конце концов, Му Цину не понаслышке известно, что, будь он невиновен и даже доказывай это с пеной у рта, — эффект не был бы таким действенным, как всего пара слов, почти невзначай брошенных наследным принцем.       Растерянность в глазу напротив приводит к мысли, что против решения вожака Эмин, даже несмотря на родственные связи, не осмелился бы пойти, так же как и Наньян, но парнишка всё равно не хочет так просто отступать и по-детски прямо пытается объяснить, почему красть — это плохо:       — Это… неправильно. Гэ… — здесь паренёк заметно оступается, молниеносно поправляя самого себя, и продолжает ещё более хмуро. — Его Высочество наследный принц не заслужил такого обращения к себе.       Му Цина напрягает то, что чуть было не слетело с чужих уст, но не так сильно, как могло бы, потому что Эмин сам не позволяет себе использовать обращение подобного рода. А ещё потому, что крайняя степень серьёзности минутой ранее довольно-таки наивной физиономии заставляет неслышно хмыкнуть.       Умение Се Ляня располагать к себе поражает Му Цина уже долгие-долгие годы, так что нет ничего удивительного в том, что и Эмин пал жертвой этих невинных, но в то же время пугающих чар. Он, в конце концов, всего лишь мальчишка, который ожидаемо тянется к чему-то необычному и светлому, и, как бы стыдно не было признавать, это стремление Му Цину… знакомо.       Если уж и начинать сомневаться в чистоте чьих-то намерений, то практически ежедневные поползновения Хуа Чэна — по идее весьма загруженного делами волка, стоящего во главе целой стаи — в сторону наследного принца выглядят куда более подходящим поводом для беспокойства. Особенно с того самого момента, как до слуха Му Цина донеслось это самое «гэгэ» тоном, по его мнению, совершенно не походящим на уважительное обращение младшего к старшему.       — Мне никто так и не рассказал, что именно произошло тогда в лесу и за что, помимо нападения на меня, тебя собираются судить. Я бы хотел знать правду, — Эмин требует ответов в лоб и именно этой своей прямолинейностью отвлекает Му Цина от мысли, которая в последние дни следует за ним всё более назойливо.       Поведение здешнего вожака добавляет отнюдь не эфемерных тревог, а тот факт, что непонятная угроза сгущается теперь уже и над головой Се Ляня — заставляет Му Цина сдавать позиции ещё стремительнее.       Безуспешные попытки разгадать планы Хуа Чэна изматывают. Оставляют лишний отпечаток, как на душе, так и на бессонных ночах. Поэтому Эмина, пожалуй, даже следует поблагодарить за проявленное любопытство — оно хоть как-то отвлекает Му Цина от неспокойных мыслей уже о будущем Его Высочества наследного принца.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Избегать Се Ляня глупо.       Они в конце концов не просто всё ещё живут на одной территории — пусть дом, который им великодушно позволили занять, и побольше той клетки, в которой приходилось уживаться до этого — они в той или иной степени вязнут в одних и тех же проблемах. Просто последствия этих самых проблем ощущают на своей шкуре по-разному, согласно своим позициям в волчьей иерархии.       Му Цин понимает всё это очень хорошо, но абсолютно ничего не может с собой поделать, и поэтому крадётся обратно почти так же, как и уходил.       Как тот самый вор — лишь бы не столкнуться с тем, что сделает положение их дел ещё более тяжёлым, а отношения — запутанными. Поддельного клейма на шее наследного принца уже и без того с головой хватает, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке… Кажется, что стоит добавить к этому разговор о заколке и то доверие, которое вообще могло между ними остаться после укуса — погибнет безвозвратно.       По этой причине Му Цину и правда думается, что держать дистанцию один из лучших вариантов, которые ему вообще доступны. Пусть это не отменяет самого факта уличения его в воровстве — это какой никакой выход. И всё бы хорошо, однако сегодня удача в который раз отворачивается от Му Цина и все предпринятые им предосторожности молниеносно идут псу под хвост.       Его Высочество наследный принц сидит за столом и взглядами они встречаются совершенно внезапно.       Му Цин уже задумывался о том, что Се Ляню ничего не стоит подкараулить его и высказать наболевшее, но, встревоженно глядя сквозь дверной проём на не менее растерянного юйэ, несложно догадаться, что в его планы столь скорая встреча, да ещё и при таких обстоятельствах, тоже не входила…       Слои бинтов, раскинувшиеся по столу, привлекают к себе внимание чуть ли не первыми и именно это обстоятельство заставляет Му Цина внезапно задуматься о том, когда он в последний раз был свидетелем тому, как Его Высочество их заменяет.       Взаперти у них не было совершенно никакого уединения. Теперь же они располагают роскошью разойтись по разным комнатам и даже не сталкиваться друг с другом, при условии, что кому-то из них этого не захочется. Этим то Му Цин и пользовался, некрасиво позабыв о том, что именно их сюда привело…       — Здравствуй, — Се Лянь улыбается неловко, но так как и раньше.       Улыбается и суетливо хватается за край бинта, тем самым вынуждая Му Цина, застывшего посреди дверного проёма, почувствовать себя последним придурком.       Неудивительно, что сил ответить на это у него нет. Му Цина хватает разве что на то, чтобы нахмуриться и, поджав губы, двинуться прочь. А потом вернуться с чистыми руками и молча перехватить бинт.       Наследный принц, к счастью, не сопротивляется этому и даже никак не комментирует. Только заметно сутулится, как и всегда, когда дело доходит до его запястий и смотрит на то, как царапины слой за слоем скрываются под бинтами.       Му Цин и рад бы быть менее искусным в этом деле, но движения его отточены уже до такого автоматизма, что он позволяет себе попутно взглянуть на чужую шею.       — Почему они заживают дольше, чем мои, если ошейник, блокирующий сущность, на мне?       Этот вопрос мучает его не первый день, но он впервые позволяет себе задать его вслух. Просто, потому что вид чужих увечий и скорость их регенерации всерьёз пугают.       Му Цину потребовалось в разы меньше времени, чтобы уверенно встать на свои две после того, как одна волчья пасть потрепала его за бок, а другая прокусила икроножную мышцу. Следы же когтей на запястьях Его Высочества не сошли за гораздо более длительный период и по виду в ближайшее время делать этого не собираются. Равно как и фальшивая метка, ответственность за которую грызёт Му Цина всё больше, стоит взглянуть на всё ещё как будто свежие следы собственных зубов.       — Может, это потому, что я слаб здоровьем. Ну или дело в том, что я юйэ, — голос Се Ляня звучит тихо и задумчиво, а плечи на пару секунд подымаются выше.       Му Цин прекрасно знает, что оба эти предположения расходятся с истиной, но спорить он не берётся. Даже если наследному принцу известна причина — озвучивать он её не желает, а Му Цин, в силу собственной вины, не чувствует в себе сил и смелости что-либо выпытывать. Поэтому он лишь выдыхает как можно тише и подступает поближе к юйэ.       Каждый раз, когда дело доходит до укуса, руки Му Цина норовят затрястись подобно осиновому листу, поэтому в попытке успокоится он пробегается взглядом по столу.       На деревянной поверхности лежат разнообразные пучки трав, разной толщины, цвета и формы. Большинство из них Му Цину в той или иной мере знакомо, так что куда больше его дезориентирует и расстраивает тот факт, что запах от такого количества трав должен быть в разы насыщеннее. Он даже с усилием втягивает носом воздух, чтобы прочувствовать травянистые нотки как прежде, но не чувствует… Разве что вычленяет среди смешанного коктейля то, что необъяснимо, но ощутимо раздражает сознание, и останавливает взгляд на красноватых прожилках неизвестной травицы.       — Что это? — голос звучит неожиданно грубо, как будто одной только травки действительно достаточно для того, чтобы пошатнуть его самообладание, и Му Цин сам не понимает, что именно стало тому причиной.       Се Лянь на это неожиданно беспокойно поправляет прядь волос и принимается объяснять:       — Это Тяньшихунцзин… Он растёт на юго-западной территории здешних земель и обладает обеззараживающими свойствами. Но живёт он не так уж и долго, поэтому до нас никогда не добирался.       Ни одна из этих характеристик не помогает Му Цину понять, что именно его так задевает, поэтому на юйэ он смотрит без тени эмоций. И, видимо, эта безэмоциональность заставляет наследного принца занервничать ещё сильнее, потому что он будто в своё оправдание продолжает:       — Знакомый, который дал мне его, сказал, что здесь его коротко называют Тяньши.       Что там за «знакомый» Му Цин уже опасается спрашивать, потому что то, с какой скоростью Се Лянь заводит знакомства на вражеской территории, поражает его до глубины души не в лучшем смысле этого слова. Остаётся только скосить взгляд обратно на вызвавшую столь негативный отклик травку, а потом и вовсе заставить себя сконцентрироваться на деле.       Казалось бы, это превосходный момент для того, чтобы напомнить Му Цину о его прегрешениях, но вместо этого Его Высочество, немного поколебавшись, заводит совершенно другой разговор:       — Я тут подумал, что было бы неплохо как-то отблагодарить Хуа Чэна и остальных за то, что нам дали…       Му Цин не сразу понимает, о чём идёт речь, однако ни одна его догадка ни к чему хорошему не приводит, чему более всего способствует внезапное и весьма неуместное сейчас молчание Се Ляня. В конечном итоге именно Му Цину приходится проглотить ком в горле, чтобы уточнить крайне важный момент:       — Хуа Чэна и остальных?       Се Лянь на это нервно дёргает уголками губ и, видимо, решив, что под чужим взглядом ему терять больше нечего, с нелепой улыбкой выпаливает остальное чуть ли не скороговоркой:       — Да, Хуа Чэна и остальных, Эмина и Генерала Наньяна…       Подобный поворот напрочь отшибает у Му Цина дар речи и молчание это длится даже слишком долго, будто от дальнейших его слов может хоть что-то зависеть.       В этой самой оглушительной тишине Му Цин даже умудряется затянуть бинт на шее наследного принца, не придушив юйэ ненароком от столь радостного известия, после чего на силу выдавливает из себя ещё один уточняющий вопрос:       — И как именно ты хочешь их… отблагодарить?       Се Лянь ещё какое-то время мнётся, но в конечном итоге таки даёт ответ, тем самым окончательно загоняя Му Цина в ступор:       — Я думал о том, чтобы приготовить ужин, и хотел бы, чтобы ты мне в этом помог…

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Перспектива пустить за свой — пусть это и слишком громко сказано — стол наихудших представителей чужой стаи не радует Му Цина от слова совсем, а уж выказать им какую-либо благодарность — и подавно. Исключением из этого правила мог стать разве что Эмин, но буквально сегодня из-за вопросов, ответами на которые стало молчание, их и без того не слишком радушные отношения ощутимо пошли под откос. Что же касается остальных… По скромному мнению Му Цина, лидерство в соревновании «никогда бы не видел, пусть сдохнет в канаве» по праву занимает Наньян, но Хуа Чэн не то чтобы сильно отстаёт от своей мерзкой псины.       Поэтому, как не посмотри, а ситуация отвратительная со всех сторон и поначалу в своих расстроенных чувствах и окончательно испорченном настроении Му Цин даже не осознает до конца, что «ужин», слетевший с уст Его Высочества, имеет непосредственное отношение к пище.       Вспоминает он об этом только тогда, когда в полном упадке духа добирается до кухни и видит, что Се Лянь твёрдо намерен принять участие в этой невесть откуда взявшейся в его голове затее.       В любой другой ситуации подобный поворот напугал бы Му Цина до чёртиков, но на этот раз он только озадаченно наблюдает, не веря в то, каким удачным образом — явно не для чёрных волков — развиваются события. И, что не говори, а неверие это настолько упорно в своём преследовании, что Му Цин не позволяет себе даже мысленно порадоваться раньше времени. Вместо этого он занимает выжидательную позицию и молчаливо слушает наследного принца.       Се Лянь же, судя по всему, в его поведении ничего необычного не замечает. Бросает все свои силы на то, чтобы приготовить что-то действительно стоящее, а заодно и ненавязчиво уговаривает Му Цина поучаствовать в предстоящем мероприятии.       И, нужно сказать, аргументы Его Высочество при этом подбирает довольно дельные… Мол, они оба из Сяньлэ и ему, как минимум, будет спокойнее, если рядом будет находиться хоть кто-то, кого он знает уже много лет. Му Цин в какой-то момент улавливает даже намёк на то, что за одним столом с двумя не связанными узами тайанами юйэ инстинктивно будет совсем неловко, но, в виду воспитания, это напрямую не говорится. Только читается между строк и заставляет Му Цина задуматься о том, стоит ли ему вообще во всё это лезть.       Лучший вариант в его понимании — поужинать где-нибудь в другом конце дома и не видеть осточертевших лиц как можно дольше. Учитывая тот факт, что к этому «ужину» прикладывает руку Его Высочество — остаться голодным решение ещё более правильное. Но есть кое-что, что всё же заставляет его передумать. И дело тут, как не посмотри, не в просьбах юйэ…       Дело в том, что если Му Цин найдёт предлог не присутствовать за столом — ему с его неверием в происходящее останется только гадать, чем в итоге обернутся лучшие намерения Его Высочества.       Кипящее нечто, которое от незавидной участи одного из кулинарных шедевров наследного принца не спасла даже посильная помощь Му Цина… интригует. И заставляет преждевременно запихиваться тем, что под руку попадётся, чтобы во время самого ужина с не совсем чистой совестью сослаться на сбитый аппетит.       Се Лянь, к счастью, этой попытке создания алиби не препятствует, только упоминает о том, что продуктов у них немного, и берётся за приготовление ещё одного блюда, чем окончательно ставит крест на мысли Му Цина убраться подальше и не принимать участие во всём этом фарсе.       Ради возможного зрелища, в которое всё так же слабо верится — уж слишком хорошо, чтобы быть правдой — приходится взять себя в руки и начать продумывать всё наперёд.       И в первую очередь Му Цин основательно задумывается о том, как бы устроиться за столом так, чтобы в лучшем случае вообще ни с кем не соприкасаться. Даже с чётким пониманием, что количество приглашённых попросту не оставит особого выбора, он всё равно крайне тщательно просчитывает возможные варианты и занимает чуть ли не тактическую позицию…       Стол в их с наследным принцем домишке самый обычный, на шестерых. И пусть для пятерых места с головой хватит — некоторые варианты соседства заставляют Му Цина нервничать до такой степени, что грань между приёмом гостей и какой-нибудь серьёзной вылазкой на охоту в его мозгу стирается напрочь.       Понимает ли Се Лянь, что становится причиной подобной суеты — вопрос сложный. Но, когда Му Цин на опережение опускается рядом с ним, не дожидаясь пока вожак выберет, где бы пристроить зад своей непревзойдённой светлости, наследный принц опечаленным не кажется.       Вероятнее всего, сидеть бок о бок с Хуа Чэном им обоим кажется испытанием непосильным, поэтому Му Цина ничуть не смущает пара глаз, прожигающая его в этот момент.       Всего пара — на двоих оборотней со смоляными волосами, неуловимо схожими чертами, и не слишком-то добродушными выражениями лиц, направленными в его сторону.       Наблюдая за тем, как Эмин усаживается напротив него, а Хуа Чэн занимает место перед Его Высочеством, мгновенно переключаясь на юйэ и заметно преображаясь в лице, Му Цин ловит себя на мысли о том, как странно эти двое смотрятся в непосредственной близости друг от друга.       По одному глазу на каждого, плечом к плечу, так чтобы видеть движения сидящего рядом, в одинаковых оттенках одежд — разве что с преобладанием красного у вожака… Картина довольно забавная, однако желания посмеяться почему-то не появляется. Пожалуй, по той же самой причине, по которой у Эмина, обычно лёгкого в общении, не появляется желания поучаствовать в разговоре, который начинается со всё ещё до жути тревожного для Му Цина «гэгэ».       Необъяснимая, но в то же время непреодолимая потребность быть тише воды, ниже травы в присутствии Хуа Чэна далеко не впервые давит на нервы Му Цина, однако ему впервые настолько отчётливо видно, что желание помалкивать рядом с этим волком преследует не его одного.       Эмин — по идее, такой же бесценный наследник крови — ведёт себя до того скромно в присутствии брата, что взгляд его правого глаза отрывается от стола лишь на короткие мгновения. Преимущественно для того, чтобы украдкой понаблюдать за наследным принцем.       И именно это помогает Му Цину окончательно осознать, почему следить за его ничтожной персоной поручили кому-то с настолько высоким положением в стае… Не потому, что на севере не принято оберегать обладателей превосходных родословных от «грязной» работы, как он уже было подумал. А потому, что из всех присутствующих в этом доме, особым расположением Хуа Чэна обладает разве что принц Сяньлэ.       Остальным же от вожака достаётся в равной степени… Будь объектом его пренебрежения Му Цин — отпетый преступник на просторах севера — или же Эмин — по факту, родная кровинушка, которую где-нибудь за пределами здешних мест было бы принято холить и лелеять.       — Гэгэ, как насчёт того, чтобы не дожидаться Наньяна? Мало ли, когда он соизволит почтить нас своим присутствием, — может кому-то улыбка на лице говорящего и показалась бы очаровательной, но у Му Цина по спине неконтролируемо пробегаются мурашки.       И непонятно до конца, причиной тому становится общее впечатление от вожака, его очевидно не слишком лестные слова об одном из его же генералов или же то, что эта реплика приходится аккурат на момент ответа Эмина…       Се Лянь — добрая душа — ожидаемо пытается уделить внимание всем без исключения и потому без задней мысли спрашивает притихшего юношу о том, как прошёл его день. То, с каким мастерством и хладнокровием Хуа Чэн лишает своего кровного родственника возможности открыть рот, Му Цина не на шутку напрягает, а Эмина заставляет поджать губы.       Наследный же принц тем временем переводит взгляд обратно на вожака, а затем начинает суетливо подыматься из-за стола.       — Конечно… Я и не подумал о том, что вы можете быть голодны, — в своих лучших намерениях накормить всех нуждающихся Его Высочество, кажется, и правда напрочь не замечает того, что именно происходит за этим столом.       По этой же причине юйэ поспешно удаляется, предварительно заверив, что вскоре вернётся. И стоит только ему переступить порог, как Му Цин чувствует на себе тяжёлый взгляд, о природе которого долго гадать не приходится — Хуа Чэна явно интересует вопрос, почему прислуживать гостям с отчаянной готовностью бросился наследник крови, в то время как человек, куда более подходящий на роль прислуги даже не попытался сдвинуться с места.       Спустя пару секунд подобного давления этим вопросом начинает задаваться и Му Цин…       Влияние чёрного волка слишком безоговорочно. Деспотические замашки вполне оправданны положением. Но отвратительнее всего то, что заточённому в оковы внутреннему зверю не достаёт смелости даже прямо взглянуть в ответ, а полностью скинуть эту позорную трусость на ошейник у Му Цина, как бы он не старался, не получается. Остаётся только бросить все силы на то, чтобы не измениться в лице и не выдать себя с потрохами.       За этим самым занятием Му Цина и застаёт появление Наньяна.       Радоваться генералу — последняя стадия, но когда Хуа Чэн переключает внимание на своего подчинённого и смотрит при этом так, будто ни разу не рад ещё одному участнику всего этого действа — становится легче.       Ровно до того самого момента, пока Се Лянь не возвращается с подносом наперевес и, искрясь радушием и гостеприимством, не предлагает очередной чёрной псине занять место за столом.       Свободных мест всего два и Му Цин не в жизнь не сел бы добровольно рядом с Хуа Чэном, но это никоим образом не оправдывает выбор Наньяна…       Стоит чёрному ублюдку двинуться к дальнему краю стола в очевидном намерении оказаться подальше от Собирателя цветов и, судя по всему, Се Ляня вместе взятому — он оказывается слишком близко. Если быть точнее, прямо по правую руку от Му Цина и это обстоятельство не радует последнего до такой степени, что инстинктивный порыв вжаться спиной в спинку стула — чтобы хоть каким-то образом увеличить расстояние — подавить не получается.       Замечает ли это Наньян, до конца не понятно. Тот явно слишком занят попыткой слиться с интерьером и это даёт Му Цину призрачную надежду на то, что генералом его движение осталось не замечено. На что надеяться действительно глупо — так это на то, что этого не подмечает один до отвратительного цепкий глаз.       Относительно удовлетворительное расположение за столом в мгновение ока катится к чертям собачьим и единственной отрадой становится разве что то, что вожак снова теряет ко всем интерес.       Ко всем, помимо наследного принца, само собой разумеется. И тут совершенно не нужно быть гением, чтобы понять, что задачей остальных становится молчать как можно тише…       — Что это за блюдо, гэгэ? — то, как заинтересованно Хуа Чэн задаёт этот вопрос и как спокойно при этом выглядит, заставляет Му Цина всерьёз засомневаться в целесообразности принесённых им жертв.       Просто потому, что у него самого при виде пугающей жижи, которую Се Лянь накладывает в тарелки, никогда в жизни не возникло бы желания поинтересоваться, что это. Первым порывом для него всегда было и, вероятнее всего, всегда будет — спасаться бегством. А вот предводителя чужой стаи, кажется, совершенно не смущает ни запах, ни внешний вид вещества, расползающегося по его тарелке.       На самом деле Хуа Чэн даже с каким-то — Му Цин искренне надеется, что ограничитель не мог повредить его рассудок, но объяснить это иначе не получается — нетерпением берётся за столовые приборы ещё до того, как жижа оказывается перед Эмином.       Описать словами глубину своего замешательства у Му Цина не получилось бы при всём его красноречии, однако поведение Собирателя цветов застигает врасплох не его одного… Се Лянь, по очевидным причинам совершенно не привыкший к подобному рвению в сторону приготовленной им пищи, выглядит до того трогательно смущённым, что чуть не промахивается мимо следующей тарелки.       — Это… похлёбка столетнего мира и согласия, — ответ юйэ звучит тихо, будто он не уверен в том, правильно ли расслышал интонацию в чужом голосе, и Му Цин как никогда хорошо его понимает.       Проблема только в том, что Хуа Чэн не унимается:       — Звучит красиво. Ты сам придумал название?       Мировоззрение Му Цина рушится со скоростью света, поэтому единственное, что ему остаётся — это перевести взгляд на других участников ужина. И, к счастью, по напряжённо сжатым губам Эмина он понимает, что проблема не в нём. Что-то не так именно с вожаком, потому что Наньян в профиль тоже выглядит довольно встревоженно. И пусть вмешаться в разговор никто из них по-прежнему не осмеливается — это та самая реакция, которую Му Цин ждал изначально от всех без исключения.       — Моя матушка говорила, что каждому блюду следует давать название, — уже усаживаясь обратно на своё место, объясняет Его Высочество и Му Цину всё ещё не нравится то, как неловко себя при этом чувствует юйэ. Настолько неловко, что впервые за всё время своих безжалостных экспериментов над окружающими Се Лянь спешит добавить в своё оправдание, — Могло получится не очень хорошо…       Му Цин до последнего не верит, что это произойдёт, но в конечном итоге Хуа Чэн невозмутимо отправляет ложку в рот на пробу, заставляя всех вокруг замереть.       А потом ничего не происходит. Оборотень даже не кривится. Не сплёвывает. Глотает содержимое ложки и задумчиво глядит на тарелку.       — Возможно стоило бы добавить чуть меньше соли, — выдаёт свой до крайности мягкий вердикт волк, чем вынуждает Му Цина с неверием поглядеть на собственную порцию.       В голове начинает кружить мысль о том, что на этот раз, несмотря на внешний вид, у наследного принца могло так некстати получится действительно сносно. Ну или Му Цин сам мог, вопреки желанию, повлиять на качество пищи больше, чем планировал… Однако додумать это толком не получается, потому что Эмин давится кашлем.       И вот на это — не в пример невесть откуда взявшейся похвале — Се Лянь реагирует уже с оточенной годами готовностью — практически мгновенно хватается за кувшин и наполняет водой чужую чашу.       Эмин — единственный из присутствующих чёрных оборотней, которому толком и не довелось сделать ничего плохого — пытается сдержать кашель, но при этом давится до того сильно, что все попытки оказываются тщетны. Поэтому жаль его становится даже Му Цину, который изначально согласился сесть за этот стол только ради того, чтобы поглядеть на что-то подобное. А вот в Хуа Чэне явно не находится ни грамма сострадания — он недолго думает прежде чем под мелодичный звон серебра неслабым хлопком по спине «помочь» младшему брату справиться с приступом.       — Извините… Не в то… горло пошло… — сквозь приглушённый кашель соблюдает манеры покрасневший от усердия юноша и трясущимися руками принимает протянутую ему воду.       Се Лянь выглядит обеспокоенно, но он всегда так выглядит, когда скармливает людям свои кулинарные изыски, поэтому Му Цин не ведётся. Вместо этого он ловит красноречивый взгляд Хуа Чэна и сам поворачивает голову в сторону генерала.       Тот факт, что выбора у Наньяна нет — даже несмотря на то, что тот чётко видит подвох — ощутимо греет душу.       Спору нет — далеко не всё идёт так, как представлялось, но Му Цину многого не надо… Адских мук Фэн Синя будет вполне достаточно для того, чтобы восстановить утраченные за этот вечер нервы, и, видимо, это настолько очевидно, что ему даже усмехаться не приходится.       Наньян смотрит на него сам. С таким выражением лица, будто это из-за Му Цина жижа в его тарелке в принципе существует. Или же так, будто это именно бурый волк теперь заставляет его съесть всё до последней капли.       Находись они в такой же близости и при этом будь наедине — подобный взгляд заставил бы Му Цина внутренне запаниковать и занять оборонительную позицию. Но они не наедине, Му Цин с самого начала вечера держится крепостью на своём стуле, а присутствие Хуа Чэна впервые кажется очень даже неплохой идеей. К тому же причин дёргаться рядом с наследным принцем у него нет, поэтому Му Цин просто дожидается неизбежного.       Чёрный ублюдок, увы, кашлем не заходится, но так же невозмутимо, как вожак, определённо не выглядит. И уж тем более Фэн Синь не пытается смаковать то, что отправляет себе в рот.       Му Цин во все глаза наблюдает за тем, с каким напряжением дёргается чужой кадык при глотке пугающей юшки, а потом не без удовольствия замечает, как свободная рука генерала под столом сжимается в кулак.       Оказывается, даже в таком близком соседстве с ненавистным тайаном есть свои плюсы. Это сродни места в первом ряду на каком-нибудь празднике жизни…       — Гэгэ, ты упоминал, что у вас в Сяньлэ ходят слухи о Призрачном городе. Может, расскажешь парочку? — Хуа Чэн внезапно напоминает о своём присутствии ровно в тот момент, когда наследный принц тянется позаботиться уже о Наньяне.       И то ли дело в кислой мине генерала и резком подъёме настроения по этому поводу, то ли в том, что с Его Высочеством по левую руку смелости заметно прибавляется, но Му Цин начинает замечать занимательную закономерность…       Жадность вожака до внимания наследного принца напоминает глупый детский каприз и даёт некоторую пищу для дальнейших размышлений, которыми Му Цин обещает себе вплотную заняться чуть позже. Сейчас же, он пользуется растерянностью Се Ляня и действует на опережение, руководствуясь чистой интуицией:       — В Сяньлэ поговаривают, что вы жрёте своих щенков на обед.       Беспардонно нарушая установленные за столом правила, согласно которым право на голос есть только у двоих, Му Цин вмешивается в разговор так, будто вопрос изначально задавался именно ему. Более того, при этом он намеренно выбирает одну из самых бредовых известных ему баек, скрещивает руки на груди — защититься от гнева Хуа Чэна инстинктивно хочется хоть каким-то образом — и ждёт дальнейшего развития событий, которого, как не странно, не следует.       Ощущение складывается такое, будто он действительно переступил непозволительную черту, но отсутствие незамедлительного наказания вынуждает дожимать до конца.       — Ну и как? Жрёте?       Первый звук, который Му Цин слышит в ответ на свои тупые вопросы, доносится справа. И вот тут становится непонятно — генерал просто прочищает горло в попытке переварить съеденное, или же возмущается внезапно затронутой темой.       В любом случае, Му Цин со всем возможным пренебрежением старается даже не смотреть в его сторону и благодаря этому замечает, как Его Высочество сконфуженно чешет затылок, и пытается исправить ситуацию:       — Это очень… глупый слух, так что…       Оправдание это праздных разговоров в Сяньлэ или же попытка выгородить Му Цина, напрашивающегося на трёпку — не совсем ясно. Ясно только то, что говорить на эту тему наследному принцу неловко. А ещё ясно то, что Му Цин не ошибся…       Хуа Чэн явно не рад его вмешательству, но радикально влиять на слишком длинный язык отдельных личностей в присутствии юйэ не берётся, потому вывод напрашивается сам собой — Му Цин явно находится под негласной протекцией наследного принца. И пусть толком прочувствовать её после кражи не удалось — уж слишком сильно Му Цин был виновен — теперь относительная безнаказанность чувствуется ещё тем козырем в рукаве и неслабо прибавляет уверенности.       — Насколько мне известно, раньше такие случаи имели место быть, — пресекая нервозные движения Се Ляня, неожиданно ставит в известность Хуа Чэн и суть сказанных им слов заставляет всех на какое-то время замолчать.       Му Цин никогда не входил в число тех, кто верил в подобные россказни, но то, с какой серьёзностью смотрит левый глаз вожака, заставляет поверить и, что ещё хуже — представить.       Фантазия живо подкидывает картинки того, как Собиратель цветов откусывает куски от Эмина, и что-то подсказывает, что это и ныне недалеко от истины. Такой, как Хуа Чэн, наверняка сожрёт и не подавится…       — Ещё есть вопросы? — на этот раз вожак действительно обращается к нему и Му Цину приходится взвесить все «за» и «против», прежде чем пойти на риск снова.       В конце концов, ему дорога жизнь… Чего не скажешь по тому, что он решает спросить.       — Да, есть один… Одноглазость — это ваша семейная черта или у наследников крови здесь так принято?       Молчание, которое повисает над столом после этого вопроса, кажется ещё более напряжённым, чем все паузы до этого. Эмин, мёртвой хваткой вцепившийся всё в ту же чашу — вероятнее всего для того, чтобы больше в жизни не браться за столовые приборы — смотрит враждебно. Впервые за всё время их знакомства. И именно это заставляет Му Цина остановиться на мысли, что на этот раз он так легко не отделается, однако Хуа Чэн в итоге только изгибает губы в усмешке и начинает снисходительно пояснять:       — В Призрачном городе нет наследников крови, но да… Мы вырываем себе глаза собственными когтями на четырнадцатую осень от рождения.       Му Цин не знает, какой ответ он хотел услышать на этот вопрос. Положа руку на сердце, его он и не интересовал особо… Единственной его целью было прощупать, насколько далеко ему позволено зайти в присутствии Его Высочества наследного принца. Кто же знал, что обычаи в Призрачном городе действительно настолько дикие…       Впрочем, на этот раз судить о достоверности слов вожака действительно сложно. Тот уж слишком довольно усмехается произведённому эффекту и в следующий раз открывает рот для того, чтобы заставить Му Цина страдать:       — Почему ты не ешь? Разве тебе не хочется попробовать то, что приготовил гэгэ?       Несмотря на то, что Му Цин сам сидит за этим столом только для того, чтобы посмотреть на чужие муки, тактика Хуа Чэна кажется ему крайне низкой… Особенно учитывая тот факт, что пища Се Ляня каким-то магическим образом не оказывает на Собирателя цветов должного воздействия.       — Я помогал готовить и перекусил в процессе. Теперь не лезет.       Озвучивая заранее подготовленную реплику, Му Цин по слегка сузившемуся глазу с омерзением понимает, что его читают как открытую книгу. Но того, что вожак говорит дальше, снова всецело переключая своё внимание на и без того перенервничавшего за время этой беседы юйэ, не ожидает даже Му Цин.       — О, так вот, в чём дело… Гэгэ, вероятно, именно его помощь подпортила вкус твоей похлёбки. В следующий раз лучше позови меня.       — Это… не совсем так…       Се Лянь дёргается в попытке предотвратить возможную катастрофу. С опаской косится на притихшего по правую от него руку оборотня, а затем так же быстро возвращает взгляд обратно к Собирателю цветов и заметно нервно пытается сменить тему:       — Му Цин правда помог мне, а твоего времени это не стоит, поэтому…       Как там юйэ пытается дальше уладить ситуацию, Му Цин уже не слышит. Попросту не слушает, потому что в ушах начинает шуметь от чужой наглости и с трудом сдерживаемого гнева.       За все годы его жизни ещё никому не приходило в голову упрекнуть его навыки готовки или уж тем более обвинить его в том, что он испортил чью-то еду…       В который раз за последние недели задетое самолюбие полыхает не хуже сухих листьев, с которыми Му Цину, к его превеликому стыду, приходится иметь дело изо дня в день, поэтому на движение руки Наньяна он реагирует с воистину неудержимым раздражением — перехватывает кувшин с водой, к которому окончательно помрачневший лицом тайан тянется за спасением, и резко подымается на ноги.       — Вода закончилась, но я принесу ещё, — сухо поясняя свои действия, Му Цин отлично понимает, что на дне всё ещё плещется жидкость, способная облегчить страдания чёрного ублюдка, но это его намерений не меняет.       Перед тем, как удалиться на кухню, он переводит взгляд на сидящих напротив и с немалой порцией яда обещает:       — И глазом моргнуть не успеете.