Не то, чем кажется

      Остаток ужина для Му Цина проходит не в меньшей нервотрёпке, чем его начало. И причиной тому, разумеется, становится всё тот же Хуа Чэн, которого не берёт ничего, включая даже принесённые в порыве гнева «фрикадельки непорочности».       Се Лянь, из двух блюд намеренно подавший к столу только похлёбку, с которой ему помогал Му Цин, на появление второго кушанья — выглядящего ещё более пугающе, хотя, казалось бы, куда уж — реагирует неподдельной тревогой. Му Цину, пожалуй, даже стало бы совестно за свой поступок, но задетый чужими словами, он приносит фрикадельки, не думая ни о чём, кроме возмутительной наглости Собирателя цветов.       Надежда на то, что блюдо, приготовленное наследным принцем без посторонней помощи, поставит на место отдельных личностей, начинает рушится ещё в тот момент, когда вожак, как ни в чём не бывало, отправляет в рот пугающий шарик не пойми чего… Когда же он пережёвывает и даёт свою «А вот это уже получше будет» оценку, юйэ совсем не находит себе места от нахлынувшего смущения, а внутри Му Цина взрывается кратер.       Он почти уверен, что Хуа Чэн издевается. «Почти» — потому что в голове попросту не укладывается, как оборотень умудряется выглядеть так, будто действительно верит в свои слова, и при этом ничем не выдавать отвращения по поводу съеденного.       В защиту Му Цина выступает само существование последствий кулинарной деятельности Его Высочества и реакция остальных оборотней за столом, которым, несмотря на отчаянные попытки, не удаётся выглядеть так же невозмутимо, как их вожаку. Однако всего этого Му Цину оказывается недостаточно, поэтому он до последнего не задумывается о том, на какие муки обрекает своих «сотрапезников» в попытке подпортить жизнь Хуа Чэну…       Эмин сдаётся первым. Сразу после того, как, практически не пережёвывая, проглатывает одну единственную фрикадельку и стремительно бледнеет лицом.       Ссылаясь на позабытые неотложные дела, парнишка выглядит немного пристыженно, но желание жить в нём явно преобладает, так что его не останавливает даже неодобрение вожака — подобные взгляды Хуа Чэна в сторону младшего брата в принципе начинают казаться чем-то вполне обыденным, так что не мудрено.       Наньяну, в свою очередь, так же легко отделаться не удаётся… То ли из страха накликать на себя гнев Собирателя цветов, то ли из уважения к принцу Сяньлэ, то ли ещё по какой-то неведомой причине, тайан сидит за столом до последнего, а его страдающая, но старающаяся всеми силами не выдавать этого, морда становится единственной отрадой для Му Цина, медленно, но верно сгорающего от негодования.       Вплоть до того момента, пока ужин не подходит к концу, а Хуа Чэн не предлагает Се Ляню напоследок немного прогуляться на свежем воздухе, прямым текстом добавляя, что: «прибраться тут и без того есть кому». Вот тогда — несмотря на смягчающее обещание наследного принца вернуться и обязательно помочь с уборкой — Му Цин провожает взглядом удивительно хорошо поладившую парочку и останавливается на мысли, что на сегодня ему уже хватит. Насмотрелся.       Из-за стола он поднимается рывком. На долю секунды ему даже кажется, что генерал на слишком резкое движение в опасной близости от себя отреагирует остро негативно, но ничего подобного не происходит… Му Цин всё ещё подрагивающими от злости пальцами подхватывает тарелки — свою и Его Высочества — и беспрепятственно удаляется на кухню, ступая при этом достаточно шумно для того, чтобы только глухонемой не сообразил, что убраться из этого дома поскорее — наилучшее из возможных решений.       Фэн Синь, судя по всему, глухонемой, потому что, даже несмотря на предоставленную Му Цином фору, к следующему его возвращению тайан сидит на том же самом месте…       Этот факт раздражает в достаточной мере для того, чтобы Му Цин, уже доведённый до предела выходками Хуа Чэна, окончательно перестал следить за языком и заметно повысил тон в попытке избавиться от крайне неприятной для него компании:       — Чего расселся? Проваливай отсюда к чертям собачьим!       На такую очевидную грубость Генерал Наньян реагирует… никак.       Му Цин ещё с пару секунд стоит на расстоянии, скрестив руки на груди и недобро сверкая глазами, потому что очередное издевательство над собой — особенно от этого ублюдка — он терпеть уж точно не намерен, когда понимает, что тайану сейчас совсем не до этого…       С ладонью у лица, скрывшей от посторонних крепко зажмуренные глаза, и с тонкой полосой стиснутых губ Фэн Синь выглядит достаточно страдальчески для того, чтобы у Му Цина в мгновение ока отлегло.       Настолько отлегло, чтобы он даже позволил себе опустить руки и подойти поближе к столу, попутно изгибая уголки губ и издевательски склоняя голову набок:       — Что-то не так?       Сопереживания или сочувствия в голосе Му Цина ни на йоту. В его несбыточных фантазиях Хуа Чэн сидит рядом со своей собакой и хватается за голову не менее отчаянно, но поверженный генерал уже лучше, чем ничего, поэтому Му Цин с виду даже услужливо продолжает:       — Что? Может ещё водички принести?       Молчание и напряжённое вздымание груди со стороны Наньяна подбадривает в достаточной мере для того, чтобы подойти к столу уже вплотную и опустить руки на спинку стула, находящегося ровно напротив ненавистной псины — расстояние одновременно и безопасное, и отлично подходящее для того, чтобы вдоволь насладиться результатом трудов Его Высочества наследного принца.       — Если ждёшь добавки, то её не будет, но, так и быть, могу сложить остатки с собой, — продолжая неприкрыто потешаться, предлагает Му Цин и только после этого видит хоть какой-то отклик на свои слова.       Движение пальцев свободной руки генерала недвусмысленно подзывает к себе, но в то же самое время вызывает жгучее желание сделать три тысячи шагов в прямо противоположном направлении.       В голове Му Цина всё ещё слишком живы воспоминания о том, как эти самые пальцы вторгались в его личное пространство, совершая кощунственный обыск, поэтому даже немощность Фэн Синя довольно быстро отступает на второй план. Остаётся только радоваться, что чёрному ублюдку не до того, чтобы разглядывать эмоции на лице напротив. Радоваться и негодовать одновременно из-за того, что самостоятельно сократить расстояние становится ощутимо… боязно.       Наличие этого позорного страха, особенно учитывая беспомощное состояние тайана, ощущается до того мерзко, что Му Цин в конечном итоге делает шаг вперёд отнюдь не из желания броситься на помощь, а чисто для того, чтобы заставить подавленного внутри зверя перестать трусливо поджимать хвост при каждом удобном случае.       Впрочем, слишком близко он всё равно не подходит. Останавливается у стула, на котором весь вечер терпел дорогих гостей Его Высочества, и хмуро бросает:       — Чего тебе?       На такой дистанции, как не посмотри, легче. А ещё на такой дистанции слышно, что именно с натугой кряхтит сквозь зубы Наньян.       — По… моги мне… по… дняться.       У Му Цина уходит какое-то время на то, чтобы осмыслить чужую «просьбу», а ещё больше — на то, чтобы найтись с ответом.       — Сам подымайся…       Абсурдность ситуации зашкаливает, а в голове Му Цина попросту не укладывается, как тайану вообще взбрело в голову о чём-либо его просить и, пожалуй, именно это становится причиной некого ступора, который мешает вовремя отреагировать на движение чужой руки.       Му Цина прошивает электрическим разрядом от того, как внезапно в его одежду впиваются пальцы. Ощущение нежеланного прикосновения — до первобытного испуга знакомое — пробирает до костей и вынуждает дёрнуться. Уйти из зоны досягаемости любым возможным способом.       Нервы натягиваются до предела и готовятся треснуть быстрее любой ткани, поэтому то, как легко ему удаётся вырваться из чужой хватки, Му Цин понимает далеко не сразу. А когда понимает — видит, что на этот раз его постыдному испугу есть свидетель.       И чёрт его знает, успевает ли генерал разобраться в чужих эмоциях, но взгляд у него достаточно потемневший и подбитый, чтобы надеяться на то, что ему слишком паршиво для дотошных наблюдений.       — Не по… можешь… вырвет… убирать… ты, — озвучить эту мысль Фэн Синю удаётся далеко не так просто, как ему бы того хотелось.       Губы его дрожат и кривятся, а обычно ровный, глубокий голос осекается и срывается практически на каждом слове — но от этого, увы, посыл чёрной собаки не становится непостижимым.       Лицо Му Цина искажает в высшей степени отвращения, стоит ему разобрать о чём идёт речь и попробовать представить подобное завершение вечера.       И здесь даже гадать не приходится — Се Лянь, ни с того, ни с сего решивший в полной мере примерить на себя шкуру обычных смертных, без лишних споров постарается взять все заботы на себя, вот только никто в здравом уме не позволит наследному принцу вот так просто вытирать содержимое чьего-то желудка. Даже не так… Насколько бы самоотверженно юйэ не бросался доказывать, что кровь ни на что не влияет, Му Цин сам не готов позволить ему вытирать чужую блевоту.       Это всё ещё идёт вразрез со всем, к чему он привык, даже несмотря на то, что некоторые рамки в их сосуществовании вынужденно стёрлись за последнее время. Поэтому, как бы не было мерзко это признавать, угроза чёрного ублюдка вывернуть содержимое своего желудка не беспочвенна. Хуа Чэн наверняка повеселится от души, прознав про то, чем завершила и без того «чудесный» для него ужин его верная псина…       — Не трогай меня, — мрачное предостережение Му Цина остаётся без ответа.       Наньян в принципе больше не говорит. Только смотрит напряжённо, через раз тяжело дышит, вероятно, сдерживая рвотные позывы, да цепляется руками за стол, будто тот при любой удобной возможности сбежит от него и оставит без так необходимой сейчас точки опоры.       Му Цину хочется верить, что, прося его о помощи, тайан чувствует себя не менее погано, чем после приёма того, во что наследный принц умудрился превратить пищу. Хотя бы по той простой причине, что сам Му Цин, раздумывая о том, как бы эту «помощь» оказать и при этом лишний раз не взаимодействовать, чувствует себя совершенно отвратно и, как бы плачевно это ни было, ни к чему толковому в итоге не приходит.       Остаётся только ощутить на себе не просто прикосновение, а практически весь вес генерала. Прочувствовать, как в плечо что есть сил впивается чужая рука, и на несколько секунд зажмуриться, стискивая зубы, потому что ощущение это настолько неприятно, насколько это вообще возможно.       Быть опорой тому, кого ты искренне ненавидишь, чуть ли не худшее, что случалось в жизни Му Цина, но безопасно избавиться от этой ноши он сможет только за порогом дома, поэтому медлить отказывается — ступает к входной двери настолько быстро, насколько ему позволяют некрепко стоящие на земле ноги Фэн Синя.       Последний, к счастью, в этом не мешает — если, конечно, не брать в расчёт его существование в принципе — с немалым усердием переставляет конечности и по тяжёлому дыханию, увы, слишком близко от уха, Му Цин догадывается, как тяжело генералу даются эти обычно привычные и простые движения.       Впрочем, жалости всё ещё нет и близко, а потому, стоит только им сделать несколько смехотворных шагов от порога, как Му Цин решает, что этого более чем достаточно.       Об этом своём наблюдении он и спешит сообщить, уже выворачиваясь из-под чужого плеча:       — Всё хватит. Дальше сам.       Фэн Синь, судя по всему, с этим вердиктом оказывается совершенно не согласен. И вместо того, чтобы покорно выпустить ненадолго одолженное ему плечо, цепляется теперь уже за Му Цина, как за последнюю точку опоры в своей жизни.       В попытке вывернуться Му Цин чувствует, как давление чужого веса становится только тяжелее и понимает, что так просто избавиться от своей ноши ему не удастся. Ровно как и удержаться на своих двоих… Однако окончательно осознать, что падение совершенно неизбежно, Му Цин в итоге не успевает. Куда быстрее он больно ударяется боком о землю, наполовину придавленный чёрной собакой, не сумевшей удержать чёртово равновесие.       — Какого… — это первое, на что хватает дыхания Му Цина, спёртого праведным гневом и чужим весом, прежде чем он чувствует чужую ладонь в непозволительной близости от ошейника.       Шлепок становится следующим, что нарушает процесс их совместного барахтанья по земле и примерно в тот же момент из горла генерала вырывается что-то среднее между рычанием и сдавленной попыткой выругаться.       Му Цин бьёт по чужой руке наотмашь, что есть сил, совершенно не заботясь о последствиях. Специально Наньян тянулся к его шее или так просто сложилось при падении — не интересует его от слова совсем. Он готов отбиваться до последнего и рвать чужую кожу даже самыми обычными человеческими зубами, когда в нос ударяет запах, запускающий в мозгу Му Цина ещё одну цепочку тревожных мыслей.       Тяньши. Чёртова трава из новоприобретённого набора травника Се Ляня напоминает о себе неслабым раздражением оборотня, не удержавшегося на ногах, и помогает расставить всё на свои места.       Проблема не в самой травке… Проблема в Фэн Сине, который носит за собой её запах и который, к сожалению, не имеет привычки так же старательно сдерживаться в присутствии Му Цина, как в присутствии какого-нибудь наследного принца.       — Отпусти меня, ублюдок! — зарычать на обидчика в ответ у Му Цина не получается — голосовые связки не позволяют, а клыки всё так же не лезут.       В любой другой ситуации этот факт крайне сильно огорчил бы Му Цина, но сейчас у него проблемы куда серьёзнее…       На этот раз вырваться из хватки чужих рук оказывается далеко не так просто, как сбросить с себя часть веса генерала. И, даже несмотря на то, что в нынешнем состоянии как следует задавить Му Цина запахом у Наньяна не выходит, вид клыков тайана в непозволительной близости от себя заставляет инстинктивно и самоотверженно рваться на свободу. Жаль только, что полным освобождением этот самый рывок не заканчивается… Ткань натягивается до предела и не позволяет Му Цину отскочить в сторону, как того бы хотелось. Вместо этого он в итоге лишь проезжается коленом по земле и ненамеренно седлает чужое бедро.       По виду генерал этого даже не замечает. Одна его ладонь снова оказывается у лица, прикрывая добрую его часть, и, кажется, Му Цин даже слышит болезненный стон, однако он слишком взбалмошен, чтобы прислушиваться к тому, что срывается с подрагивающих губ Наньяна, невольно оказавшегося на лопатках. По этой же причине Му Цин судорожно вцепляется во вторую конечность Фэн Синя — единственную преграду на пути к спасению — и бросает все свои силы на то, чтобы разжать заледеневшие на своём вороте пальцы.       Вот только… Избавиться от них к тому моменту, как происходит то, чего и в страшном сне не представишь, Му Цину не удаётся.       — Вот видишь, гэгэ, а ты переживал.       На то, чтобы собраться с духом, поднять голову и встретиться с насмешливым взглядом вожака у Му Цина уходит с десяток бесконечных секунд.       Хуа Чэн стоит недалеко — ровно за головой Фэн Синя, беспомощно распластавшегося на земле. Стоит и смотрит с таким издевательским изгибом губ, что тошно становится не только павшему в кулинарном противостоянии генералу.       Му Цин успевает заметить ещё и не на шутку взволнованное лицо Се Ляня, прежде чем слышит слова всё того же вожака, способные любого без труда довести до нервного тика.       — Как по мне, они даже слишком тесно поладили.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      — И чем всё закончилось?       Молчание Эмина, подпирающего собой колонну, продолжалось достаточно долго для того, чтобы Му Цин успел с особой отдачей промести большую часть двора. И, по правде говоря, будь на то его воля — эта тишина между ними продолжалась бы и дальше.       Предположительная обида мальчишки на сказанное прошлым вечером или даже потеря всякого расположения с его стороны — для Му Цина ничто по сравнению с тем, какую тему Эмин подымает этим коротким вопросом.       В конце концов, Му Цин определённо не для того всё это время носится по двору, ожесточённо сметая местами даже несуществующую пыль, чтобы вспоминать о позоре, который ему пришлось пережить… Собственную память хочется стереть на корню с того самого момента, как они с меня-тошнит-генералом остались один на один — а уж лучше вообще вычеркнуть вчерашний день из жизни всех присутствовавших на том расчудесном ужине.       Неудивительно, что в своём ответе Му Цин выглядит мрачнее тучи и чуть ли не огрызается одним единственным словом:       — Ничем.       За выражением лица «собеседника» он не наблюдает. Вместо этого снова с показным усердием прометает дорожку — так что метла даже возмущённо поскрипывает от чрезмерного давления — и надеется, что теперь-то Эмину понятно, что упорствовать в этих расспросах не стоит.       — Да? — этот вопрос звучит больше, как размышление вслух, нежели продолжение разговора, и Му Цин даже успевает подумать, что парнишка на редкость понятливый, когда тот всё так же открыто задаёт ещё один. — А зачем тогда оборотни с патруля пустили слух, что вы с Наньяном прямо посреди улицы устроили пьяные разборки сомнительного характера?       Му Цину кажется, что метла в его руках не выдержит и таки хрустнет. Но, когда он напрямую смотрит в лицо Эмина — никакого злорадства там не находит. Только неподдельное и какое-то детское любопытство, вселяющее некое — весьма слабое, но всё же — успокоение.       Му Цин уж точно не тот, кому стоит волноваться о своей репутации… В Призрачном городе она заведомо растоптана ошейником на его шее и постоянным конвоем с метлой, с которой ему не приходится расставаться от слова совсем. Более того, ему должно быть плевать на то, что о нём говорят и думают здешние оборотни, не знающие о нём ровным счётом ничего. Но… Известие о том, что вчерашний инцидент запустил новую волну слухов, связанную с его персоной — а что в разы хуже на этот раз не только с его — ощутимо коробит.       Взгляд отрывается от лица Эмина, чтобы пробежать в сторону и найти скорое подтверждение чужим словам — на него снова смотрят с тем самым интересом, который уже начинал потихоньку угасать в рутине и отсутствии ответов на вопросы: кто он, зачем здесь и за что в ошейнике? Смотрят правда ровно до того момента, пока не сталкиваются взглядом, после чего поспешно отворачиваются, но и этого более чем достаточно…       Наньяна, а заодно и свидетелей произошедшего, хочется удушить за новую порцию совершенно ненужного ему внимания и это желание зреет настолько стремительно, что приходится снова выплеснуть грубость на Эмина:       — А тебе то что? Ты разве не занимался своими неотложными делами?       Мальчишка в ответ хмурится, рывком отрывается от колонны и, вроде как, даже собирается что-то сказать или сделать в свою защиту, но в итоге только молчаливо сжимает и разжимает кулаки, пока не складывает мысли и слова воедино.       — Мне интересно, потому что я не помню, чтобы на… столе был алкоголь, — в любой другой момент Му Цина позабавило бы то, какие эмоции проскакивают на чужом лице при воспоминании о застолье Его Высочества, но не сегодня.       Сегодня Му Цин сурово смотрит в ответ и не говорит ни слова, чем, видимо, и вынуждает Эмина продолжить объяснять проявленный им интерес:       — К тому же… несмотря на то, что у Наньяна уже есть незавидное прозвище, никто и никогда не называл его пьяницей. Это на него не похоже. Вот я и спрашиваю, как такое возможно. А с делами всё хорошо, спасибо, что спросил, — скрещенные на груди руки да насупленные брови — лучшее доказательство того, что Эмину надоело терпеть нападки в свою сторону.       Вот только у Му Цина по-прежнему нет желания начинать сглаживать острые углы, поэтому спрашивает он лишь о том, что, по его мнению, может помочь привести причину его позора в бешенство:       — Что за прозвище?       Эмин на это коротко, но явно неконтролируемо прыскает со смеху, своей реакцией давая понять, что там что-то действительно стоящее, но играть и дальше в чужие игры, увы, отказывается, вскоре возвращая себе всё то же недовольное выражение лица, что было до этого.       — С чего бы мне отвечать на твой вопрос, если ты не отвечаешь на мои? И вообще… Тебе не кажется, что ты ведёшь себя отвратительно? — пристыдить Му Цина подобным образом не пытались уже очень и очень давно, поэтому в первые секунды он даже теряется с ответом, в то время как парнишка с не меньшим пылом продолжает отчитывать его за плохое поведение. — Что вчера, что сегодня. Постоянно огрызаешься, без конца злишься. А ещё задеваешь темы, о которых следовало бы молчать… Задавать тот вопрос было очень некрасиво с твоей стороны.       Крайний упрёк Эмина звучит как апогей всего сказанного, особенно если учесть с какой непривычной злостью смотрит единственный глаз мальчишки. Однако у Му Цина давно иммунитет к подобным выпадам — уж слишком часто у его носа водили пальцем, приговаривая, что так делать нельзя — поэтому он своей вины принципиально не признаёт, взамен предлагая кое-что очевидно невозможное:       — Брату своему может тоже расскажешь, как следует вести себя за столом?       Эмин на это заметно осекается и по уязвлённой искорке, проскакивающей в его движениях, Му Цин понимает, что теперь уж точно перегнул — Хуа Чэн для парнишки ещё более болезненная тема, чем потерянный глаз. Неправдой, конечно, будет сказать, что Му Цин об этом не догадывался… Но, пожалуй, только использовав этот козырь в рукаве, он наконец чувствует необходимый ему укол совести, чтобы снизойти хоть до какого-то подобия извинения:       — И уж прости… Откуда мне было знать, что у вас такие дикие традиции?       — Да не дикие они! — Эмин явно не выдерживает, повышает тон, в своём праведном гневе давая Му Цину понять, что терпеть чужое невежество он больше не намерен. — И не принято у нас вырывать себе глаза! Это вы живёте там не пойми как! Всё наследуете что-то и носитесь круглыми сутками с этими своими «наследниками крови». Видите ли… — здесь распалённый юноша резко замолкает, а Му Цин окончательно останавливается на мысли, что принимать слова Хуа Чэна за чистую монету — идея откровенно паршивая.       О причине же чужой заминки Му Цин догадывается уже чуть погодя. А ещё спустя пару секунд без труда озвучивает чужие мысли:       — Его Высочество один из таких «наследников крови».       — Нет. Он другой, — ответ следует незамедлительно и Му Цин прекрасно понимает, почему.       Не будь Се Лянь «другим» — его бы самого здесь не было.       — Ладно. Я понял… У вас нет права наследования. Как в таком случае Хуа Чэн сел на трон? — Му Цин опускает метлу, всем корпусом поворачивается к своему надзирателю и меняет тему, по большей мере для того, чтобы больше не говорить о наследном принце и не находить в Эмине отголосков самого себя.       Мальчишка, судя по всему, этому повороту только рад — вездесущая доброта Се Ляня и его ненормальное стремление спасти всех вокруг слишком непривычны. Это чувство Му Цин тоже очень хорошо понимает.       — Во главе Призрачного города стоит сильнейший.       Му Цин на такое категоричное заявление скептически приподнимает бровь и чуть ли не фыркает, прежде чем уточнить:       — А кто этот «сильнейший», разумеется, решают старейшины?       Воспоминание о вседозволенности, которой поддались отдельные личности из их с Се Лянем общего прошлого, неприятно скребут на душе, вынуждая смотреть на всё без прикрас.       Сяньлэ была одной из самых сильных и процветающих стай. Её величию завидовали, а правителей превозносили. Вот только… Толку с этого теперь, когда после тяжёлого удара у верхушки власти оказались те, «чей опыт и мудрость неоспоримы»?       — Кто сильнее решает сила, — даже слишком коротко отрезает Эмин, чем заставляет Му Цина прищуриться и упрямо задать ещё один вопрос всё на ту же тему.       — А старейшины что?       — Да чего ты к ним вообще прицепился? — видимо, юноше действительно надоедает зацикленность собеседника, потому что он неприкрыто хмурится и резко выдыхает слова, вводящие Му Цина в неподдельный ступор. — Нет в Призрачном городе никаких старейшин. И никогда не было.       Какое-то время Му Цин и правда только тем и занимается, что непонимающе прожигает взглядом раздражённый глаз напротив. Озвученная новость становится настолько неожиданной и звучит до того странно, что представить нечто подобное в реальности получается откровенно скверно, а в конечном итоге Му Цину и вовсе приходится в который раз прибегнуть к чужой помощи:       — Что… совсем ни одного?       Эмин явно смотрит на него как на последнего идиота, но потрясение Му Цина оказывается слишком велико, чтобы реагировать должным образом. Поэтому его ничуть не задевает то, что ему разжёвывают как несмышлёному щенку, используя при этом его же слова:       — Совсем ни одного.       — Получается, что единственный, кто принимает решения в вашей стае, — это вожак? — чуть погодя с немалым трудом делает ещё один вывод Му Цин и вот на это фыркает уже Эмин.       Он снова откидывается спиной на колонну и скрещивает руки на груди, принимаясь пояснять:       — Ещё генералы. Они не ниже вожака, но не имеют права идти наперекор его слову, если не готовы отстоять свою точку зрения силой.       — Вы бои устраиваете?       — Если есть такая необходимость.       Му Цин помнит о том, какие слухи о Призрачном городе по сей день ходят в Сяньлэ. Помнит так же хорошо, как и отрывки разговоров старейшин, которые ему доводилось ненароком слышать… В них наиболее частым описанием северных обитателей фигурировало слово «дикие», но Му Цин не помнит, чтобы это хоть когда-то несло за собой действительно логическое обоснование, а не просто бахвальство до скрежета зубов цивилизованной стаи. Теперь же, учитывая дипломатические потуги всё той же Сяньлэ уладить все внешние конфликты переговорами, всё становится на свои места.       А ещё теперь становится ясно, почему Призрачного города настолько откровенно опасаются… Му Цин с удовольствием поглядел бы на то, как их «опытные и мудрые» старейшины решали бы конфликт с оравой разъярённых генералов.       — То есть… — в своих размышлениях Му Цин погружается всё глубже в то, чего касаться раньше был абсолютно не намерен, но сдержать интерес оказывается не так уж и просто. — Если у вас нет никакой линии наследования, получается, что кто угодно может вызвать вожака на поединок, победить и стать во главе стаи?       — На деле это не так просто, как звучит, но да… Мой брат так и сделал, — Эмин кривит лицо по непонятной для Му Цина причине.       То ли от упоминания того, как именно Хуа Чэн оказался у власти, то ли от того, что победить вожака и занять его место не так просто… В любом случае, вопросов становится только больше, а повисшее молчание располагает к тому, чтобы задать хотя бы ещё один:       — А тот, кто был вожаком до него?       Уж чего Му Цин не ожидает в ответ, так это удивления, но именно на эти его слова Эмин непонимающе моргает, по всей видимости машинально находит пальцами рукоять своего ятагана и, как будто это само собой разумеется, отвечает:       — Вызов вожака на бой должен закончится чьей-то смертью.       Наверное, Му Цин выдыхает даже слишком громко, но тому есть объяснение…       Различие в управлении Призрачным городом и Сяньлэ поражает его до глубины души. Возможно, отчасти даже пугает, однако подобную твёрдость и жестокость Му Цин ожидал от здешних порядков ещё тогда, когда, будучи относительно мелким, слушал сказки об ужасных существах, населяющих окружающие их леса. По этой же причине отклик внутри все сегодняшние открытия находят неоднозначный…       Му Цину даже приходится снова уставиться на метлу и провести пальцами по древку, чтобы дать себе немного времени разобраться в мыслях и задать следующий вопрос:       — Вызвать вожака на бой может кто угодно?       — Насколько я знаю, до моего брата на место вожака претендовали только те, кому прежде доводилось побывать в шкуре генерала и повидать… разные вещи в лесу. Но как видишь… — Эмин демонстративно разводит руки в стороны, указывая на всё сразу и ни на что конкретно. — Пока он справляется, а генералы большую часть времени недолюбливают его молча.       Недовольство на лице юноши по мнению Му Цина выглядит достаточно странно, чтобы прямо озвучить невольно закравшуюся в голову мысль:       — Ты метишь на место брата?       Если бы Эмин сейчас сидел за столом, полным яств Его Высочества наследного принца, он, вероятно, снова зашёлся бы в неконтролируемом приступе кашля, но вместо этого он только ошарашенно подскакивает на месте и начинает энергично мотать головой.       — Нет, нет! Конечно же нет!       — Но тебе хотелось бы быть на его месте?       Му Цин продолжает давить без зазрения совести и делает это так, будто более чем уверен в своих словах. Просто потому, что ему хорошо известно, что такое зависть и, кажется, именно это вынуждает Эмина для пущей убедительности ещё и руками взмахнуть.       — Нет, я никогда не брошу вызов брату!       Му Цину даже не успевает стать совестно за то, как бесчестно он напирает на неокрепшие юношеские нервы, потому как значительно тише, но в конечном итоге он таки слышит хоть какое-то вменяемое объяснение из чужих уст:       — Я собираюсь стать его генералом.       Смотрит парнишка при этом так, будто уже давно всё решил, в то время как сам Му Цин — снова с непониманием.       — Ты не тайан.       Озвучивать крайне очевидные вещи кажется бессмысленным. Вдвойне неприятно от того, что именно эту фразу Му Цину множество раз доводилось слышать в свой адрес. По этой же самой причине он произносит эти слова без каких-либо эмоций на лице, но не успевает добавить ничего более, когда Эмин повторно пытается ввести его в ступор:       — И что с того? Среди генералов бывали и сины, и юйэ. Это… сложнее, но ведь никакого запрета на это нет!       — На что нет запрета?       Му Цин не успевает даже толком осмыслить слова Эмина, когда в их разговор сурово вклинивается голос, слышать который ему бы не хотелось ближайшую тысячу лет.       Генерал подобрался близко… Даже слишком близко для того, чтобы внутри Му Цина всколыхнулась волна недовольства по поводу того, как он мог так сильно отвлечься, чтобы этого не заметить.       Однако Эмина, судя по всему, чужое вмешательство тоже застаёт врасплох — он взволнованно переводит взгляд с Наньяна на заключённого, с которым ему, вроде как, запретили разговаривать, но Му Цин на мальчишку больше не смотрит.       Он смотрит на помятого стряпнёй Се Ляня генерала. Без труда подмечает тёмные пятна под глазами и непривычную бледность смуглой кожи. А ещё он не чувствует в подбитом тайане прежнего стержня, с которым тот мог заткнуть одним только взглядом. Неудивительно, что при виде этой слабины, вкупе с живым воспоминанием о пережитом, Му Цин ничуть не стесняется во всеуслышание сказать то, что думает:       — Ходить с такой рожей, как у тебя, увы, нет запрета.       Тишина, следующая за этими словами, оглушает.       По ней можно было бы даже подумать, что Му Цин доигрался, но кривоватый изгиб губ Фэн Синя вселяет в него слишком приятное воодушевление, чтобы о чём-либо жалеть. А уж если учесть, что незамедлительного покушения на его жизнь не случается — дерзость окупается с лихвой.       — Мы… просто… — Эмин наконец находит в себе силы заговорить и, по-видимому, пытается что-то исправить, но заведомо оказывается в проигрыше.       Не только потому, что сам не был готов к чему-то столь резкому в адрес всеми уважаемого генерала, а ещё и потому, что Му Цин выразился крайне ясно, чтобы пытаться выдать его слова за «вы неправильно поняли».       Наньян, в свою очередь, молчит. Молчит, но сверкает такой злобой в глазах, что становится очевидно — он это так просто не оставит.       — Генерал Наньян… Вы чего-то хотели?       Му Цин точно помнит, как этот самый парнишка обращался к Фэн Синю без должного уважения и даже угрожал гневом брата, но сейчас Эмин явно заплетается в словах или же пытается выслужиться ради желанного повышения — не суть важно.       Важно то, что Наньян, не разрывая зрительного контакта, наконец подаёт голос и звучит при этом настолько опасно-низко, что Му Цин всё же чувствует неприятные мурашки по коже.       — Я хотел напомнить, что вы не на прогулке.       Фраза короткая, однако её более чем достаточно для того, чтобы младший брат Хуа Чэна кивнул и, нацепив на себя ту самую маску «я надзираю», с которой Му Цину приходится наблюдать его каждый раз, когда поблизости оказывается кто-то из генералов, отступил в сторону.       Самому же Му Цину отступать некуда, поэтому он стоит на месте и с трудом сдерживает себя, чтобы не отвести взгляд в сторону — ни в коем случае не показать слабину.       И, вероятно, чёрному ублюдку такое поведение по душе не приходится, потому что его брови сдвигаются к переносице.       — Тебе особое приглашение нужно? Целый двор в твоём распоряжении, а ты стоишь языком треплешь.       Му Цин был бы и рад ответить, но на этот раз тайан смотрит слишком пристально. Так, будто ляпни он ещё что-то подобное, и какой-то там мальчишка, да посторонние люди, не станут помехой, чтобы спустить с Му Цина шкуру прямо на этом самом месте. Теперь бледность чужого лица и последствия бессонной ночи не кажутся Му Цину достаточной гарантией своей безопасности.       Более того… Запечатанные инстинкты внутреннего зверя внезапно становятся дополнительным поводом для понимания — перед ним не Эмин, а значит, и шутки закончились.       Му Цину попросту приходится проиграть в этом зрительном противостоянии и, отводя взгляд в сторону, он покрепче стискивает зубы — шквалом его негативных эмоций можно снести какое-нибудь, как минимум, двухэтажное здание.       Прежде чем ему становится хоть немного легче, Му Цин всё под тем же неприятно липнущим к коже взглядом пару раз неохотно елозит метлой по земле. И только после этого чёрный ублюдок разворачивается и вышагивает прочь.       Му Цин снова готов молиться всем известным ему предкам, чтобы не видеть этого ублюдка как можно дольше, когда Фэн Синь останавливается и достаточно громко для того, чтобы его слышал не только Эмин, говорит:       — Мне казалось, что ты прислуживал Его Высочеству, но, судя по тому, как паршиво ты справляешься даже с такой простой задачей, я серьёзно сомневаюсь, что ты способен хотя бы на что-то, помимо пустых разговоров.       Для Му Цина это звучит и ощущается ни больше ни меньше как ведро помоев, вывернутое на голову… Пальцы впиваются в древко метлы до побелевших костяшек, а сердце заходится в бешеном темпе, пока Наньян во всеуслышание добавляет, указывая ладонью на дорожку, которую Му Цину только за сегодня довелось уже раза три промести:       — Мети лучше, здесь всё такой же бардак, как…       Договорить у генерала не получается.       Му Цина потряхивает от гнева до того сильно, что приходится сделать глубокий вдох, чтобы хоть как-то совладать с эмоциями. Но и Фэн Синь выглядит немногим лучше, когда понимает, что в него от души прилетела метла.       На этот раз тишина режет слух ещё более ощутимо, но Му Цину с головой хватает и звука собственного сердцебиения. А уж когда тайан начинает угрожающе-стремительно двигаться обратно в его сторону, а к выедающему изнутри гневу прибавляется ещё и вполне обоснованный страх, Му Цину не удаётся расслышать даже того, что говорит, мельтешащий на периферии зрения Эмин.       Если юноша вообще решается хоть что-то сказать при виде не на шутку разъярённого генерала…       Му Цин на его месте не стал бы вмешиваться. Вот и Эмин, если что и говорит со стороны, то под горячую руку лезть не пытается, а потому Наньян налетает без каких-либо помех.       Пара пятящихся шагов в исполнении Му Цина — ничто по сравнению с широкими шагами тайана и, вскоре, по уже какой-то совершенно ужасной традиции, Му Цин чувствует, как его с силой дёргают на себя.       К давлению от ошейника в районе шеи добавляется ещё и до предела натянутый ворот, впивающийся в кожу не менее неприятно — особенно учитывая, что именно становится тому причиной. А в нос ударяет до того концентрированный запах тяньши, что Му Цин невольно вспоминает, как хорош был его нюх, прежде чем его сковали ограничителем.       Впрочем, в нынешней ситуации эта мысль улетает так же быстро, как и появляется, а Му Цину остаётся только с трудом разжать пальцы, чтобы кое-как вцепиться ими в предплечья генерала — движение инстинктивное и практически неконтролируемое.       Глаза Фэн Синя горят золотом, зрачок теряет чёткую окантовку, а верхняя губа дёргается, позволяя увидеть не до конца трансформировавшийся клык — Му Цину известно, что они ещё больше… Ему уже довелось достаточно хорошо их разглядеть и остановиться на мысли, что цапни Се Ляня пасть генерала — особо вгрызаться, чтобы оставить нужный след, не было бы нужды.       И Му Цин даже был бы готов позавидовать, вот только сейчас у него есть все шансы прочувствовать гнев этой самой пасти на себе, а потому сдержать предательскую дрожь в руках никак не получается.       — … генерал… генерал… Генерал Наньян…       Чей-то голос доносится до слуха словно сквозь толщу воды и, судя по всему, черный ублюдок это чувство более чем разделяет — он тоже далеко не сразу понимает, что до него пытаются дозваться, а когда понимает, не спешит выпускать из лап пойманного нарушителя спокойствия.       — Генерал Наньян, вас ждут в главном зале, — настаивает голос сбоку, но делает он это настолько безэмоционально при данном накале ситуации, что даже Му Цин, не отошедший от произошедшего, чувствует некую неправильность.       Когда же он находит в себе силы вслед за генералом повернуть голову, маска злого духа смотрит с уже знакомой безысходной улыбкой — по ощущениям такой же безжизненной, как и голос прилежно носящего её оборотня.       — Вас ждут в главном зале, — монотонно повторяет — вероятно, уже даже не во второй раз — незаметно подошедший оборотень.       И пусть его равнодушие сбивает с толку и даже немного утихомиривает Фэн Синя, Му Цин всё ещё отлично видит складку меж чужих бровей и не чувствует, чтобы захват чёрного ублюдка хотя бы немного ослабел. По крайней мере, этого не происходит до того момента, пока маска не добавляет:       — Посланники Сяньлэ прибыли.