Не то, чем кажется

      — Мне дадут оружие?       Сколько бы Му Цин не взвешивал своё решение отправиться вместе с Се Лянем в неизвестность, он так или иначе останавливался на мысли, что подобного рода безрассудность аукнется им обоим. Вот только до этого он и представить себе не мог, что чёрная псина в ответ на очевидно возникший вопрос насупит свои мощные брови и, окинув его беглым, раздражённым взглядом, выдаст ненавистно-неоспоримое:       — Нет.       Ответ по своей сути предельно ясный, но от этого легче его осмыслить не становится.       Му Цин до самого последнего момента ожидает ровно противоположного, поэтому поначалу заметно теряется, беспомощно наблюдая за тем, как тайан пробегается пальцами по стрелам в кольчане — то ли пересчитывает, то ли проверяет, всё ли в порядке, — это не важно.       Важно то, что своей реакцией Му Цин наверняка от души веселит с десяток оборотней, находящихся в подчинении у генерала юга, которым приходится стать свидетелями этому короткому диалогу. Однако, даже несмотря на это, мгновенно справиться с собой у Му Цина не получается, остаётся разве что надеяться, что он не выглядит уж совсем растерянно.       Надеяться, мрачнеть внешним видом и предпринимать ещё одну попытку:       — Совсем что ли никакого?       — Может с тебя ещё и ошейник снять? — Наньян огрызается и на этот раз смотрит испытующе, будто правда думает, что этого будет достаточно, чтобы заткнуть неугодного ему участника охоты на духа новобрачного.       И, вполне вероятно, с кем-то другим это сработало бы на «ура», но Му Цин определённо проделал весь этот путь не для того, чтобы с пустыми руками сдохнуть в чужом лесу, поэтому его мало волнует то, что по поводу его участия в этой вылазке думают остальные.       — Сними, — отвечает он с не меньшим нажимом, а взгляд не отводит, пусть инстинктивно такое желание и даёт о себе знать.       Может ли Фэн Синь на самом деле избавить его от ограничителя или это просто очередная бездумно брошенная провокация — трудно понять. Вопреки желанию, даже слишком трудно…       В ореховых глазах напротив нет никаких подсказок. Есть только необъятное раздражение, в состоянии которого чёрный оборотень пребывает с тех самых пор, как его прилюдно «высмеяли» в зале суда. Однако у Му Цина по-прежнему проблемы куда серьёзнее, чем чужие задетые чувства, будь они даже хоть капельку ему интересны.       — Мне нужно что-то, чем я смогу защититься.       Надеяться на то, что Наньян снимет с него ошейник — окажись так, что он действительно тот самый ублюдок, который его надел — глупо. Рычагов давления у Му Цина всё ещё примерно ноль. Но раз уж псине до сих пор непонятно, что от него требуется, Му Цин готов повторить одно и то же пару тысяч раз, как самому тупому щенку в этой грёбаной песочнице.       Жаль только, что увидеть на хмуром лице напротив хоть какой-то просвет озарения, Му Цин попросту не успевает.       — А ты вообще способен с оружием управиться?       Паршивое настроение — верно спутник всего этого путешествия. Но, если своё и Фэн Синя Му Цин ещё способен понять, то нападки крайне молчаливого до этого момента Эмина, всю дорогу прожигавшего его не самым радушным взглядом, — становятся последней каплей. Разумеется, вместе с шепотками, по мнению Му Цина, даже слишком высокомерно наблюдающих за этим спектаклем оборотней.       — Ты даже не представляешь, с чем я способен управиться. Но можешь отдать мне свой ятаган и я тебе продемонстрирую.       Грубость и угрозу в голос Му Цина без сомнения подсыпают воспоминания о стычке с Наньяном, в которой последнему взбрело в голову обвинять его в неумении управиться даже с метлой, но и самого того факта, что мальчишка пытается так откровенно унизить его, да ещё и в присутствии чрезмерно заинтересованных в этой перепалке посторонних, более чем достаточно, чтобы внутренняя злопамятность всколыхнулась с новой силой.       От такого неожиданного удара хочется рвать и метать, но Му Цин останавливается на том, что просто испепеляет взглядом Эмина, которому какое-то время хватает дерзости на то, чтобы выражать своё показное пренебрежение равнодушным взглядом куда-то вдаль.       Впрочем, выглядит мальчишка при этом всё же слишком сильно задетым «брошенным вызовом», поэтому поворот его головы не заставляет себя долго ждать. Му Цин более чем чётко понимает, что Эмин планирует вякнуть ещё что-то неприятное, однако, окончательно повернув голову, юный син резко затыкается.       — А я могу получить что-то для… самообороны?       В добавок к оперативно захлопнутой пасти Эмина Му Цин ясно видит, как напрягается Наньян, сильнее сжимая пальцы на длинном чёрном луке. Причиной тому либо сам вопрос, либо Се Лянь уже полностью облачённый в красное. А, возможно, и то, и другое, потому что необъяснимый страх и откровенная неловкость генерала в присутствии наследного принца — это не галлюцинации, а абсолютно верный факт, с которого Му Цин всегда готов посмеяться.       Всегда, но не сейчас… Ни тогда, когда и сам не может толком посмотреть в сторону Его Высочества и поэтому замирает, с виду упорно сверля взглядом тайана, не желающего идти на уступки и выдавать ему оружие.       По крайней мере, Му Цин надеется, что выглядит он именно так, а не как человек, которому тяжело смириться с последствиями принятых им решений…       Ответ Его Высочеству генерал даёт не словами. Он отходит чуть в сторону, протягивает руку, чтобы услужливо получить недлинный клинок, а потом, вместо того, чтобы передать его из рук в руки, — явно с желанием избежать прямого контакта с юйэ — направляется к паланкину. За тем, как оружие скрывается внутри — за красной занавеской — Му Цин наблюдает всё с тем же чувством вины и с затихшим ненадолго раздражением, на которое он также, как и Се Лянь, получает от Наньяна исчерпывающий, но, увы, противоположный ответ:       — Если тебя что-то не устраивает, можешь остаться здесь.       Му Цин и рад бы остаться «здесь»… В небольшой, безлюдной чайной у горы Юйцзюнь, в которой они остановились, чтобы немного передохнуть и дать Его Высочеству время нарядиться в новобрачного. По правде говоря, Му Цин рад остаться где-либо подальше от Призрачного города, Сяньлэ и всех тех проблем, которые он себе нажил, но из всех взглядов, направленных в его сторону, есть один, дальнейшая судьба которого по-прежнему не даёт ему покоя.       Из-за этого самого взгляда Му Цин стоит здесь, носит ошейник и не может со спокойной душой послать чёрную псину ко всем чертям. А ещё из-за этого самого взгляда он своим раздосадованным молчанием соглашается сделать одну из самых главных глупостей в его жизни — встретиться лицом к лицу с неизвестной опасностью, не имея при себе никаких средств для защиты.       Кто-то другой, вероятно, посчитал бы это равносильным обменом за отнятое будущее наследного принца и думать забыл бы о чувстве вины. Однако, придерживая занавеску и помогая Се Ляню забраться в паланкин, мысли Му Цина всё ещё невольно занимает то, с каким интересом наследный принц облачался в свадебный наряд, то, как хорошо алое облачение смотрится на юйэ, и то, что из-за него — Му Цина — Се Ляню не придётся надеть нечто подобное по-настоящему…       Неприятно признавать, но, кажется, этот груз вины обещает преследовать Му Цина до конца его жизни.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Первым, во что Му Цин неспокойно вслушивается, становится самый обычный шелест листьев.       Ему отчаянно не хватает волчьего слуха, чтобы услышать хоть что-то свыше доказательств переменной деятельности лёгкого ветерка, поэтому, ступая по левую сторону от паланкина, Му Цин не отрывает встревоженного взгляда от любого куста, камня или дерева, которому приходится оказаться достаточно близко к нему, чтобы у какого-нибудь чудища появилась хоть малейшая возможность выпрыгнуть и в мгновение ока сократить между ними расстояние.       Нервозность эта выливается в резковатые движения, которые наверняка не укрываются от взглядов оборотней, несущих паланкин по его сторону сзади, и, возможно, даже от глаза Эмина, плетущегося где-то там же — в конце всей этой фальшивой процессии. Но Му Цина впервые в жизни напрягает не тот факт, что кто-то становится свидетелем проявления его слабости, а то, что он не слышит в свою сторону ни одного смешка, способного доказать беспочвенность его переживаний…       Это выливается в мысли ещё более вязкие и пугающие.       В мысли о том, что на этот раз у него в рукаве нет даже той злополучной остроконечной заколки. А ещё о том, что он единственный среди всех участников охоты, кто не сможет встать на четыре лапы и защититься посредством клыков или когтей. Даже Се Ляню — не упоминая уже о клинке, которым его снабдил для самозащиты Наньян — под силу обернуться в зверя и в случае чего хотя бы помчаться со всех лап, спасаясь бегством.       Если вспомнить, как нехотя заживают следы когтей на бледных запястьях, Му Цин может поспорить, что подобного рода неосторожность до сих пор может стать причиной, по которой белоснежные бинты повторно окропятся кровью принца, но факт остаётся фактом… У юйэ есть возможность, если и не сразиться, то попытаться сбежать, в то время как у него нет ровным счётом ничего.       От этого осознания по позвоночнику бегут мурашки, пальцы нервно подёргиваются, шаг то и дело сбивается, а взгляд всё чаще останавливается на оружии оборотня, идущего впереди.       Му Цин думает о том, что если будет двигаться достаточно быстро, если безымянный тайан — как и большинство здесь — ненадолго отвлечётся, то у него будет возможность выхватить меч из его ножен первым.       Руки чешутся сделать это преждевременно, чтобы увидеть блеск лезвия, почувствовать знакомую тяжесть в своих руках и хотя бы немного успокоиться, но нужно быть идиотом, чтобы не понять, что ничем хорошим подобный манёвр для него не закончится. Поэтому Му Цину остаётся только стискивать зубы да нервно дёргаться в попытках перетерпеть острейший приступ своей беспомощности.       — Мне всегда казалось, что внутри будет… удобнее.       Голос Се Ляня среди пучины гнетущих мыслей кажется своеобразным спасением, поэтому Му Цин лишь на мгновение косится на занавеску, чтобы разглядеть силуэт юйэ, а затем говорит ровно то, что вертится у него на уме, не думая о каких-либо последствиях:       — Возможно, так оно и было бы, если бы тебя не несли, как мешок с рисом.       Эти самые последствия долго себя ждать не заставляют… Оборотни несущие паланкин заметно напрягаются. Тот, на чей меч Му Цин положил глаз, слегка оборачивается кривя губы, а в затылок впиваются куда более неприязненные взгляды, чем прежде.       Му Цин точно не преследует цели окончательно настроить всех вокруг против себя, но и закрывать глаза на очевидную истину не видит никакого смысла — подчинённые Наньяна воины. У них может быть острый слух и нюх, намётанный глаз, знания, которых Му Цину сейчас так сильно не хватает, но они явно не привыкли прислуживать или бережно таскать свадебные паланкины с такими «хрупкими» ношами внутри, как Его Высочество наследный принц. Поэтому их искреннее негодование по поводу справедливо полученного замечания в глазах Му Цина выглядит откровенно нелепо и заставляет его нахмуриться только сильнее.       — Думаю, дело всё-таки больше в обстоятельствах… — по неписаной традиции аккуратно сглаживает острые углы голос из паланкина.       Однако Му Цин, пусть и замечает, что оборотни немного расслабляются со словами юйэ, всё же отчётливо чувствует, что менять что-то уже поздно — его «упрёк» так просто из головы не выкинут.       — Слишком много несоответствий с настоящей свадьбой, — продолжает рассуждать Се Лянь, но в голосе его при этом как будто даже слышится улыбка, поэтому снова захлебнуться чувством вины Му Цин не успевает. — У меня даже нет никого, кто помог бы сделать причёску или поправить наряд.       Му Цин так и видит перед собой картинки, на которых, будь они по-прежнему в Сяньлэ и будь это настоящая свадьба, подобная честь досталась бы именно ему, даже несмотря на то, что Мэй Няньцин всеми силами уверял бы Его Высочество, что «син того не достоин». Видит и потому немного резковато отвечает:       — Представь, что ты из бедной семьи и у тебя нет денег на такую роскошь.       Му Цин сосредотачивает взгляд на очередном кусте не только для того, чтобы быть готовым к нападению, но и для того, чтобы снова не пуститься в рассуждения о том, что Се Ляню здесь не место. И несколько следующих мгновений ему упорно кажется, что в незнакомой остроконечной листве что-то шевелится…        Спасительное понимание, что глаза и расшатанные нервы играют с ним злую шутку, приходит чуть позже. Приходит, отзывается внутри раздражением и заставляет Му Цина пренебрежительно добавить:       — Ну, или можешь попросить Генерала Наньяна сыграть эту роль. Он всё равно со своей собственной не справляется.       — Это ты о чём сейчас? — грозно отзываются по правую сторону от паланкина, но через две занавески разглядеть недовольство на лице тайана не получается.       Да Му Цин и не пытается. Его всё ещё до безобразия волнует чёртов куст, на который он косится через плечо, даже когда тот остаётся позади.       — Это я о том, о чём сказал. Ты не справляешься со своей работой и это заставляет серьёзно сомневаться в том, способен ли ты хоть на что-то, помимо пустых разговоров.       Му Цину даже не приходится напрягать память для того, чтобы вспомнить, какими именно словами его прилюдно унижал генерал. Язык двигается сам собой, позволяя всем остальным расслышать всё от начала и до конца предельно чётко.       Разумеется, для тайана это становится прямым попаданием, после которого тот взрывается не хуже пороховой бочки:       — Заткни свою пасть, твою мать! Да если бы Хуа Чэн не приказал мне вернуться ради того грёбаного… — злость генерала звучит гораздо громче любых звуков, которые они все издавали до этого.       Скорее всего, это основная причина, почему Му Цина пробирает чуть ли не до костей — желание заткнуть неуместно голосящую собаку зарождается мгновенно, но тайан, к счастью, справляется с собой быстрее и договаривает уже тише, впрочем, не менее зло:       — То есть… я хотел сказать, что, если бы меня не пригласили на ужин и моё присутствие не оказалось там таким… «обязательным», я бы уже давно решил эту проблему.       Му Цин не сразу понимает, что «грёбаным» Фэн Синь чуть было не окрестил ужин, инициатором которого стал Его Высочество, но, когда понимает, кривит губы и не без издёвки добавляет:       — Вы на удивление покладисты, генерал, раз всё бросили и примчались по первому же зову, чтобы набить свой желудок. Ну или крайне безответственны, тут уж сами выбирайте.       То, что это прямой приказ Хуа Чэна, до Му Цина доходит уже после того, как псина по ту сторону паланкина со всей отдачей и снова чрезмерным шумом ломает какой-то сук.       Этот резкий треск без труда заставляет сердце пропустить пару ударов в преддверии настоящего ужаса, однако отсутствие должной реакции носильщиков и гневное пыхтение следом помогают выдохнуть с облегчением. Бушующая ярость генерала и паланкин, препятствующий ей добраться до цели, иррационально успокаивают. Даже позволяют задуматься о том, как легко Хуа Чэн выставил Наньяна крайним перед Мэй Няньцином. И это невзирая на то, что главной причиной, по которой им теперь приходится разыгрывать дурацкий спектакль со свадебной процессией, как оказалось, является именно вожак, а не его никудышная псина.       Из всего этого получается, что, обвиняя Хуа Чэна в невыполнении обязанностей, Мэй Няньцин, сам того не ведая, попал прямо в яблочко…       — Вашему Высочеству не нужно было предлагать свою помощь, — голос Эмина звучит настолько внезапно и близко, что Му Цин вздрагивает.       Мальчишка, который до этого плёлся где-то в самом конце, обнаруживается чуть позади. Не впритык — на расстоянии примерно пяти расслабленных шагов. Но то, как бесшумно он способен передвигаться, даёт Му Цину новый повод для беспокойства.       Син же при обнаружении выглядит так, будто вовсе не замечает реакции на своё незаметное приближение. Он только невесело смотрит на паланкин, ступая всё так же бесшумно, и с виду даже не прикладывает к этому особых усилий.       — Почему же это, Эмин? Я ведь и сам рад вам помочь, — Се Лянь отвечает с таким радушием, что на этот раз сомневаться в улыбке на его губах совсем не приходится.       Вот только это не заставляет мальчишку улыбнуться в ответ.       Когда он отвечает, протягивает ладонь, чтобы неощутимо прикоснуться к паланкину, и звучит даже более угрюмо, чем прежде:       — Мой… брат… преувеличил, когда сказал, что найти юйэ без метки, готового сыграть роль приманки, будет очень большой проблемой.       Му Цину, по мнению которого риск, на который вызвался пойти наследный принц, изначально был чрезмерен, остаётся только ошарашенно обернуться к Эмину, чтобы открыть рот, но в итоге ничего так и не сказать.       Голос, распевающий незамысловатый мотив, начинает звучать слишком неожиданно и как будто отовсюду разом. Это провоцирует внезапный всплеск паники и непроизвольную попытку оглядеться по сторонам — отыскать источник настораживающего звука.       Однако никто и близко не поёт.       У Му Цина создаётся стойкое впечатление, что песенка о плачущем в паланкине юйэ звучит в самой голове и это вынуждает его конечности леденеть от страха, а пальцы сжиматься на красной занавеске — на первом, за что им удаётся зацепиться.       — Какого чёрта ты делаешь?       Недовольство в голосе Эмина Му Цин не слышит. Ровно так же, как и не видит насупленных бровей и недружелюбного взгляда. Чувствует только, что мальчишка бьёт его по ладони с намерением отцепить от практически невесомой ткани, в то время как паланкин как ни в чём не бывало двигается дальше.       Строки песни начинают идти уже по второму кругу, однако никто из окружающих по-прежнему не придаёт пугающе-весёлой песенке абсолютно никакого значения. Паланкин спокойно несут дальше — вглубь проклятого леса — даже тогда, когда изнутри доносится осторожный вопрос:       — Вы тоже это слышите?       Му Цину приходится сделать над собой усилие, чтобы не сбиться с шага и не отстать. Он больше не цепляется за занавеску, но инстинктивно двигается вплотную — чуть ли не тараня паланкин плечом, что явно дополнительно подогревает недовольство в Эмине — и внимает каждому слову наследного принца.       — Что вы имеете ввиду, Ваше Высочество? — за голос Наньяна, вопреки глубокой неприязни, сейчас тоже хочется цепляться, как за спасительную соломинку, и Му Цин, к своему стыду, цепляется, потому что песня в голове никак не затихает.       — Кто-то… поёт.       Му Цину хочется воскликнуть, что он тоже это слышит, что что-то здесь не так, но голос его не слушается и приходится только вслушиваться во встревоженную речь Се Ляня и до неправильного сосредоточенные вопросы чёрного ублюдка.       — Кто и что именно поёт?       — Ребёнок? — неуверенно и негромко отвечают из паланкина. — Не знаю такой песни… Что-то о юйэ, которому вот-вот предстоит связать себя узами со своим возлюбленным тайаном, но под свадебным покрывалом он слёзы льёт, потому что знает, что этого не случится…       Удивительно, но на все эти сведения наследный принц получает только твёрдолобое:       — Я ничего не слышу.       — Я тоже слышу… — собственный голос звучит незнакомо, но всё же звучит, подгоняемый то ли желанием убраться подальше от этого места, то ли желанием огреть внезапно оглохшего генерала по голове. Чем-то потяжелее.       Однако Му Цину не суждено услышать ответ чёрной псины. Паланкин резко останавливается, вынуждая сердце подскочить куда-то в район горла, а оборотни спереди начинают звать генерала, привлекая к себе внимание.       — Спокойно! — Наньян давит лёгкий всплеск паники первого ряда одним единственным словом, а затем, судя по тому, как перемещается его голос в пространстве, продвигается немного вперёд. — Это не наша тварь. Всего лишь бину. Но будьте начеку, скорее всего, дух новобрачного где-то поблизости.        Му Цин выглядывает из-за чужих спин не потому, что хочет поглядеть на «бину» и удовлетворить своё любопытство, а потому, что ему попросту необходимо знать, где именно находится враг. Проблема в том, что за то время, что они пробирались вглубь леса, успело порядком стемнеть и теперь в темноте зарослей без волчьего зрения и слуха Му Цину, как бы он не старался, не удаётся разглядеть причину их остановки.       — Сколько их? — не расслабляясь ни на секунду, осведомляется Наньян с другой стороны паланкина и практически мгновенно получает ответ на свой вопрос.       — Не меньше десятка, может два, а может и больше.       Это заставляет напрячь зрение только сильнее, но должного результата всё также не приносит. Губы Му Цина поджимаются от досады и очередного напоминания о своей неполноценности. Мелькает даже безрассудная мысль выступить вперёд, лишь бы разглядеть и доказать себе, а заодно и остальным, что он не слепой бесполезный щенок, но делать этого не приходится.       Куст слева шевелится и теперь это не просто галлюцинация, потому что не проходит много времени, как на свет факела вываливается нечто медлительное, с виду крайне неуклюжее и абсолютно точно мёртвое.       В детстве Му Цину доводилось слышать истории, в которых фигурировали бину… В них эти существа никогда не были «главными героями», но не раз составляли компанию другим, более сильным и пугающим тварям. Сами же, если верить рассказам, напоминали живых мертвецов и по сути своей были не слишком опасны, если только не нападали большими скоплениями, что зачастую и предпочитали делать.       В конечном итоге действительность оказалась не так уж и далека от того, что Му Цин нарисовал у себя в голове ещё в детстве, прячась под одеялом и мучительно представляя этих существ бессонными ночами.       Потемневшая, покрытая трупными пятнами и разодранная ветвями кожа, слипшиеся космы тёмных волос, неравномерно свисающие с головы и скрывающие половину лица, которое прогнившая шея, судя по всему, и вовсе больше не способна удержать ровно. А ещё раззявленная пасть с прогнившим рядом зубов и пустые, остекленевшие глаза.       Зрелище настолько жуткое и нереальное в мире, известном Му Цину, что он в оцепенении замирает, наблюдая за покачивающейся походкой мертвеца, и не успевает сделать ровным счётом ничего к тому моменту, как Эмин выхватывает ятаган и громко сообщает, не отводя взгляда от ближайшей к ним твари:       — Наньян! Слева тоже!       — Позволим им себя окружить — задавят числом! — в подтверждение детским воспоминаниям Му Цина, отзывается генерал. — Нужно увести их от паланкина! Эмин, бери ещё троих, обращайтесь и уводите падальщиков в лес!       Паланкин резко опускается наземь, что своей внезапностью тоже невольно вынуждает Му Цина вздрогнуть, но отвести взгляд от изуродованного тела, двигающегося в их сторону, удаётся лишь на секунду. Впрочем, и этого с головой хватает, чтобы заметить движение за красной занавеской.       — Ваше Высочество, не высовывайтесь! — Наньян каким-то образом контролирует всё разом, вовремя пресекая попытку Се Ляня выбраться наружу.       И, пожалуй, в этом нет ничего удивительного — в конечном итоге, вряд ли в генералы на севере берут кого попало — но настоящей неожиданностью для Му Цина становится то, что, вжимаясь спиной в паланкин, он ждёт, пока чёрная псина отдаст какой-нибудь приказ конкретно ему. Скажет, что делать или не делать. Даст хоть какую-нибудь подсказку…       Этой недолгой, но отвратительно-беспомощной заминки со стороны Му Цина более чем достаточно для того, чтобы оборотень, на оружие которого он заглядывался всё это время, оказался вне зоны досягаемости.       Ближе всех к нему теперь Эмин, но побелевшие от напряжения пальцы мальчишки сжимают ятаган слишком крепко. Как будто вросли и стали одним целым — не стоит и надеяться вырвать. А сам мальчишка в это время темнеет лицом и решительно заявляет, не сводя взгляда с бину, которому своим появлением удалось перевернуть мир Му Цина к чертям собачьим:       — Я никуда не пойду! Пусть их уводят другие!       — Я, мать твою, не понял! — Наньян с другой стороны паланкина ревёт таким разъярённым зверем, что на этот раз Му Цина таки накрывает волной его ярости, даже несмотря на то, что причин для того, чтобы покрыться мурашками сейчас и без того хватает. — Мелкий, оборзевший паршивец, ты думаешь, ты здесь на прогулке?!       Ятаган в руках Эмина вздрагивает под тем же давлением тайана, которое прибивает к месту и Му Цина, но этих секунд оказывается недостаточно, чтобы отобрать у сина оружие.       Парнишка стискивает зубы, прежде чем заорать на грани хрипа:       — Я не оставлю Его Высочество!       Му Цину кажется, что такими темпами к ним скоро сбегутся все твари этого леса, но вскоре он понимает, что не успеют… Кто-то позади паланкина кричит: «Сзади тоже бину! Как минимум семеро!» и Му Цин останавливается на том, что пока эти двое будут препираться — их всех просто-напросто сожрут.       Вероятно подобная мысль наконец посещает и Наньяна, потому что тот даже слишком громко цыкает в приступе злости, но всё равно поспешно называет имена:       — … обращайтесь и уводите тех, кого ещё можно увести, остальных нам придётся положить.       На этот раз сопротивления генералу юга никто не оказывает и уже спустя несколько секунд три волка тёмными пятнами отделяются от основной группы и прыгают во мрак леса.       На цель мертвеца, который за это время успевает подобраться практически вплотную, это никоим образом не влияет. Ровно так же, как и на его не менее «шустрых» друзей.       Му Цин в принципе не может сказать, насколько разумно было в такой ситуации сокращать их и без того небольшой отряд, но, когда Эмин слитным движением рубит бину когтистую ладонь, протянутую в их сторону, замечает, что на свет факелов выползло не так много тварей, как было заявлено.       Оставшиеся у паланкина оборотни, не сговариваясь, рубят, а ещё достаточно ловко уворачиваются от местами неуклюжих движений бину, чтобы не переживать на счёт того, что кому-то из мертвецов снова удастся добраться до паланкина и распустить свои руки, а быть может и зубы.       Всё в принципе выглядит довольно просто, от чего на сердце становится легче, но продолжается это вплоть до того момента, пока что-то не набрасывается на рослого оборотня поблизости и не делает это с такой молниеносной скоростью, что Му Цин не успевает толком разглядеть. Только чувствует, как на плечо и на щеку брызжет что-то горячее, в то время как один из подчинённых Наньяна заливается пронзительным криком боли.       — Волки!       Возглас этот тонет в волчьем вое и разобрать, кричит это Эмин или кто другой, у Му Цина уже не получается. Бину со своей немногочисленностью и медлительностью и близко не стоят с той паникой, которую сеют в рядах северян зубастые твари. И Му Цин отлично понимает причину.       Слишком быстрые. Слишком организованные из-за остатков стайного инстинкта. Но, если поначалу возникает вопрос, с чего бы оборотням идти на своих собратьев, то, стоит разглядеть потрёпанную шкуру, становится ясно — они не менее мёртвые, чем бину. Разве что с поправкой на то, что волчьим глазам факт смерти ничуть не мешает неестественно мелькать в темноте перед очередным выпадом в сторону паланкина.       — Защищайте паланкин в человеческом облике! Не вздумайте обращаться и кусать их, если хотите жить! И сами под укусы не подставляйтесь! Ваше Высочество, сидите внутри!       Это становится крайним наставлением-приказом, который в суматохе отдаёт Наньян, а затем события развиваются с такой скоростью, что уследить становится тяжело…       Рычание, крики, вой, звуки рубящих ударов сливаются в одну какофонию, в которой все вокруг движутся крайне хаотично и непоследовательно. Му Цин вжимается в паланкин, чтобы хотя бы спиной чувствовать безопасность, но в момент, когда одна из тварей бросается в его сторону, отшатывается, уходя от зубастой пасти. Невольно хватается за занавеску, с треском не готовой к столь грубому обращению ткани почти отрывает её, а затем слышит своё имя и видит, как из паланкина показывается рука Се Ляня.       Клинок Му Цин выхватывает очень быстро. Не медлит и секунды, потому что волк с гноящейся полосой когтей от отрубленного уха до бочины вскидывает морду и снова бросается в его сторону.       Лезвие входит в волчье тело как по маслу, на руку льётся тёмная субстанция и волчий нюх здесь совершенно не нужен, чтобы прочувствовать всю тошнотворность гниения. Но отвратительнее всего то, что клинок в груди не слишком мешает твари продолжать клацать челюстью, а пальцы Му Цина, вцепившиеся в холку животного, соскальзывают вместе с кусками шерсти и даже кожи.       Стрела прошивает глаз твари насквозь, входит в череп чуть ли не наполовину и заставляет Му Цина отшатнуться. Попасть в настолько беспокойную цель и при этом не задеть его — редкая удача. Удача для него, потому что, следуя взглядом к генералу, он более чем уверен, что, натягивая тетиву, о его благополучии чёрный ублюдок даже не задумывался.       Впрочем, времени на то, чтобы наградить Наньяна ненавистным взглядом не хватает — тайан выхватывает очередную стрелу и в пару мгновений та снова просвистывает недалеко от Му Цина, валя с лап ещё одну мёртвую псину.       Му Цин рывком выдёргивает из окончательно сдохшего тела клинок — свое единственное, пусть и совершенно неподходящее для этого боя оружие, а потом подымает взгляд и сталкивается с Эмином.       Мальчишка смотрит недолго, но этого хватает, чтобы углядеть огонёк сожаления в его единственном глазу, а затем заметить, что второй волк, подстреленный Наньяном ровно так же, как и первый, — в глазное яблоко — мчался именно со стороны Эмина.       Думать об этом сейчас некогда, но внутри от внезапной догадки шевелится что-то нехорошее и поэтому на очередную тварь Му Цин бросается с достаточно холодным рассудком. Он чувствует, что незнакомый ему оборотень из отряда Наньяна, на чьём предплечье чуть было не сомкнулась прогнившая пасть, получив помощь оттуда, откуда ждать не приходилось, ненадолго замирает в немом оцепенении, но размениваться на слова Му Цин не видит смысла. Даже не смотрит на то, как короткое лезвие выскальзывает из пробитой глазницы зверя, так как поблизости оказывается один из всё ещё покачивающихся на ногах бину.       И чёрт его знает, сколько времени это продолжается, потому что Му Цин уворачивается и наносит не один и не два удара, прежде чем в который раз оборачивается к паланкину с мыслью о наследном принце и его сохранности.       В пылу сражения Му Цина оттеснили дальше, чем ему того хотелось бы, но это не значит, что он забыл о главной причине своего пребывания в этом лесу. И, судя по всему, оборачивается он весьма вовремя, потому что, если все разы до этого юйэ сидел за занавеской и не высовывался, то на этот раз он протягивает ладонь человеку в красных одеждах. Человеку настолько знакомому деталями в своём будто намеренно цепляющем взгляды гардеробе, что сомневаться в его личности не приходится от слова совсем.       Сомневаться приходится разве что в своём восприятии, ведь Хуа Чэна здесь и близко быть не должно, но одновременно с этим Се Лянь чересчур доверчиво вкладывает свою ладонь в ладонь того, кто крайне сильно напоминает вожака северных земель. По-хорошему вариантов остаётся не так уж и много — попробовать докричаться до наследного принца, либо же сократить расстояние и наверняка убедиться в достоверности происходящего собственными глазами. Вот только, стоит Му Цину двинуться в нужную сторону, как клинок в руке неожиданно начинает противиться его движению.       Это очередной волк с кровоточащими укусами по всему тельцу. Мелкому тельцу, при виде которого мысль о том, что это всего лишь волчонок, закрадывается сама собой. Пасть этого самого «волчонка» раззявлена настолько широко, что в пору порваться под натяжением, а из глотки торчит длиннющий, не менее израненный тёмно-красный язык, оплетающий лезвие клинка как минимум несколько раз.       Му Цин, давя кольнувшее внутри отвращение и страх, дёргает рукой, чтобы высвободить столь необходимое ему сейчас оружие, но то не поддаётся… Вопреки ожиданиям, сдвинуть волчонка с места оказывается не такой уж и простой задачей, поэтому Му Цин уже собирается пнуть его ногой, когда чувствует прикосновение к коже чего-то склизкого и мерзкого. Язык мелкой твари определённо намеревается оплести и его запястье, поэтому руку Му Цин одёргивает молниеносно. Так же молниеносно, как отступает назад и, убедившись, что мелкому зверю слишком интересна отвоёванная им игрушка, снова бросает беспокойный взгляд в сторону паланкина.       На этот раз Се Лянь ещё дальше. Его спокойно уводит «Хуа Чэн» — волки и бину по какой-то причине на них не нападают, что настораживает ещё сильнее — а наследный принц и не противится вовсе. Идёт так же покорно и покладисто, как собирался пойти на свою верную гибель в Сяньлэ.       — Се Лянь! — Му Цин орёт так громко, как ему только позволяют лёгкие, но это не помогает.       Его не слышат.       Страх за Его Высочество стремительно заглатывает почти все чувства, но оказывается недостаточно силён для того, чтобы не почувствовать, как ладонь прошивает острой болью.       Зубы того самого языкатого волка-недоростка беспощадно впиваются в кожу. Твари приходится буквально повиснуть на его ладони из-за недостатка роста, но размыкать челюсть она отказывается даже тогда, когда Му Цин, стиснув зубы от боли, что есть сил лупит её по морде. К сожалению, всего лишь кулаком.       Му Цину хочется верить, что это всего лишь его паранойя, но ему упорно кажется, что под клыками у мелкой твари что-то шевелится и это самое «что-то» лезет ему под кожу.       Приходится отвесить ещё ударов пять, чтобы тварь отвалилась и получила заслуженный удар сапогом, да так, чтобы с глухим взвизгом отлетела в сторону, но к этому моменту Му Цин уже чётко понимает, что у него под кожей что-то шкребётся.       Ему казалось, что до этого он был напуган, но нет… Истинный ужас накрывает его именно сейчас, когда он судорожно задирает рукав, чтобы увидеть, как нечто вздымает его кожу и ползёт выше — к локтю. Из горла рвётся что-то хриплое и отчаянное, взгляд мечется вокруг, чтобы отыскать лезвие, но того и след простыл. А пока Му Цин озирается, да царапает собственную руку грёбаными человеческими ногтями, дабы вырвать эту дрянь из своего тела, та, невзирая на смехотворные помехи, добирается до плечевой кости.       Му Цину в припадке паники приходится буквально раздирать на себе одежду, потому что пальцы не слушаются, в горле клокочет сердце, а все ощущения сосредотачиваются на том, что ползёт в его руке.       Зубами он впивается в своё предплечье даже быстрее, чем понимает, что делает. Но в итоге только царапает кожу и на силу прокусывает до крови, в то время как тварь движется выше и уже добирается к сгибу локтя.        Если бы не ошейник — он бы выгрыз её. С собственными кусками мяса, но выгрыз бы. Даже не дрогнул бы. Но с обычными человеческими зубами он не успевает прокусить достаточно глубоко и быстро — дрянь ускользает. В глазах плывёт и, пусть он бесстыдно рыдает не столько от боли, сколько от страха, сейчас осознать это не получается.       Получается различить смутную фигуру рядом с собой — обоняние будто бы напоследок обостряется и Му Цин как никогда чётко чувствует запах тяньши, благодаря чему по большей мере и понимает, кто именно находится поблизости. А ещё в размытой картинке получается уловить пустое движение руки Наньяна в сторону колчана.       Вероятно, генерал планирует его добить, но у него не осталось ни одной стрелы, а ножны оказываются пустыми. Поэтому тайан только что-то кому-то кричит, а затем как будто бы глухо ругается и напоследок просто смотрит — выражение его лица за накатившей истерикой разобрать не удаётся.       Зато Му Цин даже сквозь слёзы, отчаяние, страх и боль замечает золотой отблеск в глазах напротив. Чувствует, как его крепко заламывают, как ошейник пуще прежнего впивается в кожу и как в его плечо укус за укусом до самого сгиба шеи вгрызаются мощные, острые клыки.       Последнее, что Му Цин слышит, прежде чем проваливается во тьму — вопль. Собственный истошный вопль.