Не то, чем кажется

      Му Цин приходит в себя болезненными рывками сознания и непонятно, сколько времени у него на это уходит.       Понятно только, что любое движение пальцев его левой руки простреливает болью до самого плеча, но сил на то, чтобы свыкнуться с солнечным светом Му Цину катастрофически не хватает и поэтому даже тогда, когда неясные обрывки мыслей становятся сговорчивее, его глаза попросту не выдерживают и бессильно смыкаются обратно.       Му Цину кажется, что пока он был в отключке, кто-то бесчеловечно насыпал ему под веки стеклянную крошку, однако уже очнувшийся мозг отметает эту идею достаточно быстро… Правая ладонь накрывает настрадавшиеся глаза, чтобы надавить посильнее и заставить их работать нормально, а воспоминания о произошедшем, начинают просыпаться вместе со стойким запахом крови и тяньши.       Он ревел. Как маленький в ужасе заливался слезами и с трудом разбирал то, что происходило вокруг. А ещё… Нечто, в существование чего он перестал верить уже очень-очень давно, неумолимо ползло у него под кожей и, судя по всему, намеревалось добраться до самой головы.       Пальцы правой руки, чуть дрогнув, складываются в козырёк, чтобы прикрыть глаза от беспощадно режущего света, а приподнять и удержать на весу искусанную левую руку, чтобы хотя бы немного осмотреть последствия произошедшего, оказывается для Му Цина ещё тем испытанием.       Боль от укуса на ладони мощными волнами разливается выше, но Му Цин всё равно более чем уверен, что попытка поднять голову обошлась бы ему куда дороже…       Ошейник всё ещё на его шее. Это подсказывает не только невозможность полноценно вдохнуть, но и чёрные пятна перед глазами, с которыми ограничитель после каждого ничтожно-короткого, сиплого глотка воздуха беспощадно вдавливается в кожу.       Как не посмотри, а от смеси испытываемых ощущений в пору сойти на болезненный скулёж и снова пуститься в слёзы, но на этот раз в глазах сухо… Сгиб шеи и плечо горит даже более беспощадным пламенем, чем ладонь, и эта агония не прекращается слишком долго, чтобы у Му Цина остались ещё хоть какие-то силы на пожалеть себя или своё тело.       Поэтому, вместо того чтобы жалеть, он кое-как усаживается на постели и дрожащими губами, да ресницами пережидает новый взрыв болючих пятен перед глазами.       Только после этого приступа Му Цину наконец удаётся понять, что в данный момент он находится в «Лавке встреч». В той самой комнатушке на втором этаже безлюдной чайной, в которой они остановились, чтобы у Се Ляня была возможность принарядиться для охоты на духа новобрачного.       Му Цину кажется, что с тех пор, как он был здесь в последний раз, прошла целая вечность, однако он всё равно безошибочно узнаёт потёртую раму зеркала, в отражении которого наследный принц придирчиво оглядывал сочетание красных одежд с белыми бинтами на его шее и предплечьях… В конце концов, именно в тот момент Му Цин окончательно прогнулся под тяжестью вины и сбежал, чтобы безуспешно выпрашивать оружие.       А теперь Се Ляня поблизости нет. Есть только бесконечная боль и всё те же бинты… Пусть и не такие белые, как у Его Высочества, но обхватывающие левую руку Му Цина от ладони и до туда, куда только способны добраться его наревевшиеся глаза, не менее надёжно, чем те, что оплетают предплечья самого наследного принца.       А ещё есть тяньши… Однако сейчас северная травка не вызывает ровным счётом ничего. Она попросту теряется за дикой, монотонной болью и металлически-мерзотным запахом крови, поэтому вскоре сознание Му Цина затапливает всего одно единственное желание — добраться до зеркала и в конце концов по-человечески осмотреть последствия полученного им ущерба.       Этим он и занимается, а спустя мучительную череду нечеловеческих усилий уже стоит перед потёртой рамой и видит, как нервно дёргается уголок его губ в грязном, немного размытом отражении.       Долго любоваться не приходится. Одних только красных, совершенно опухших от панической истерики глаз Му Цину становится достаточно для того, чтобы понять, что на этот раз сказать «бывало и хуже» его язык не повернётся.       Вероятно, виной тому ощущение ползущей под кожей твари… Скорее всего именно оно проняло его организм столь сильной нервной встряской, что кровеносные капилляры в его глазах, недолго думая, полопались к чертям собачьим. Иначе объяснить настолько плачевный внешний вид в зеркале напротив Му Цин мог бы разве что ссылаясь на то, что горестно и неконтролируемо ревел несколько суток кряду без перерыва.       Оно и неудивительно, что теперь зрение целенаправленно плывёт и подводит его, отказываясь справляться с доставучими пятнами перед глазами… В вертикальном положении держаться вообще оказывается в разы тяжелее, потому что, в придачу к и без того отвратительному букету ощущений, каждое его движение охотно сопровождается головокружением и дополнительной порцией колючей боли в лобной части.       Му Цину приходится приложить более-менее прохладную ладонь к голове, чтобы хотя бы немного снизить давление, и скосить с трудом функционирующие глаза на самые болючие участки тела.       Верхней одежды на нём нет. Бинт, на котором то и дело проступают пятна подсохшей крови и чего-то ещё — мутного и грязного — действительно надёжно обхватывает всю его левую руку вплоть до подмышки, а дальше, плюнув на какие-либо препятствия, начинает и вовсе уверенно виться вокруг торса и шеи — аккурат под тёмной полоской душащего его ошейника.       Выглядит всё это знакомо… До того знакомо, что с каждым новым витком бинта в голове зарождается сама собой разумеющаяся мысль — это Се Лянь. Но, прежде чем Му Цин успевает додумать о том, всё ли с наследным принцем хорошо и где он находится сейчас, взгляд по дорожке царапин и собственных укусов — точнее говоря, пятен проступивших на повязке поверх этой самой «дорожки» — доходит до участка плеча, граничащего со сгибом шеи, и замирает на самом большом окровавленном пятне.       Му Цин прислушивается к ощущениям ещё с пару секунд, чтобы понять, что эпицентр боли успешно обнаружен, а затем с жалким хрипом выдыхает. Даже укус призрачной твари на руке, с которого всё и началось, меркнет в сравнении с количеством игл, впивающихся в кожу в районе плеча, однако Му Цин задерживает дыхание и стоит неподвижно ещё какое-то время совсем не из-за того, как адски жгут чужие укусы.       Он упорно надеется на то, что это лишь очередное фантомное пятно перед его измученными глазами и вскоре оно рассосётся само собой. Вот только чуда ожидаемо не происходит…       Ладонь правой руки тянется к шее, а в нос с пущей силой ударяет тяньши.       Теперь этот запах перестаёт казаться неважным или второстепенным. Сердце заходится быстрее, потрёпанные нервы окончательно сдают, и Му Цин даже не успевает поймать момент, когда начинает дрожащими пальцами дёргать бинт на шее.       Некогда белая полоска ткани впивается в кожу, вырывает из губ нечленораздельные, болезненные хрипы, давит до такой степени, что от удушья на глазах снова выступают слёзы. Но это его совершенно не останавливает. Останавливает нечто другое…       — Му Цин!       Кажется, Се Лянь заходит в комнату вполне спокойно. Вот только не проходит и нескольких секунд, как он бросается к зеркалу и перехватывает ладонь Му Цина, бескомпромисно оттягивая ту от горла.       — Прекрати это! — Его Высочество говорит громче и строже, чем обычно, но Му Цин не слушает.       Он в принципе и не смотрит на наследного принца. Вместо этого он через отражение продолжает вглядываться в пятно на шее и пытается освободить перехваченную ладонь.       — Сними его… — эти два слова вырываются из горла Му Цина глухим хрипом.       Голосовые связки отказываются нормально функционировать, равно, как и настрадавшиеся глаза. Это обстоятельство некстати подкидывает Му Цину воспоминание о том, как он на последнем издыхании орал на весь лес под чужими клыками, отчего его тело и теперь начинает трясти, однако мнение Се Ляня от этого ничуть не меняется.       Меняется только тон, с которым юйэ принимается успокаивающе проговаривать:       — Подожди немного, хорошо? Совсем немного и я поменяю повязку… Только не трогай её сам.       Му Цин чувствует, как его щёк касаются холодные пальцы, наконец видит обеспокоенный взгляд Его Высочества, ведь тот аккуратно смахивает стоящие в его глазах слёзы, но это не помогает.       Му Цина всё ещё потряхивает, а его губы всё равно складываются в практически неслышное:       — Сними…       Се Лянь коротко качает головой, не поддаваясь чужим уговорам, и говорит уже твёрже:       — Му Цин, послушай меня. Я не могу снять повязку сейчас, потому что весь запас тяньшихунцзин, который у меня был, я уже истратил. Та штука… которая была под твоей кожей… она ядовита. Ты ведь помнишь, что я рассказывал тебе о траве, про которую ты спрашивал? Ту, которая обеззараживает. По словам… — здесь принц ненадолго запинается, но спустя мгновение продолжает не менее уверенно. — Это лучшее лекарство в данной ситуации и нам повезло, что тяньши растёт в здешних лесах. Нужно только дождаться, пока нам принесут ещё и тогда я сменю повязку, а ты… посмотришь…       Му Цин снова дёргает ладонью, пусть на этот раз и не до конца понимает, с какой именно целью.       Сил спорить у него нет. Отпихнуть юйэ он сможет, если возьмёт себя в руки, но мысли начинают упорно крутиться вокруг воспоминаний о новоприобретённой наследным принцем травице с красными прожилками, а глаза снова косятся в грязное зеркальное отражение.       Странного цвета потёки на бинтах неожиданно находят себе объяснение, а бешено колотящееся сердце немного замедляется при мысли о том, что он мог просто поспешить с выводами.       Это всего лишь трава, чтобы залечить его раны. Не более… Всего лишь трава, способная очистить его кровь от следов ядовитой твари. Не больше, не меньше…       Рот открывается, будто в попытке что-то сказать, однако из горла не следует ни звука. Му Цин пытается сглотнуть, но слюны не хватает, язык преотвратно липнет к нёбу, а на шее внезапно оказываются чужие пальцы.       — Ограничитель нужно снять.       Му Цин слышит этот на удивление жёсткий вердикт из уст вечно мягкого юйэ ещё прежде, чем успевает отшатнуться. Возможно, дело в заторможенной реакции, а, возможно, в том, что отшатываться в принципе не хочется — с пальцами Его Высочества на шее давление на тёмное пятно становится чуть меньше.       В отражении Му Цин видит, как Се Лянь поддерживает ошейник, чтобы тот не так сильно вдавливался в кожу, и то ли дело в окончательно сдавших свои позиции нервах, то ли ещё в чём, но от этой бережной заботы хочется разреветься не хуже, чем от укуса неведомой твари.       Глаза даже начинает опасно пощипывать, когда Его Высочество продолжает:       — Он делает только хуже, но Хуа Чэн всё ещё не вернулся, а без его разрешения… Сомневаюсь, что ограничитель возможно снять.       Му Цин кривит нос, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами и задать интересующий его вопрос:       — Он… был… настоящим… — как вопрос это в итоге не звучит.       Это в принципе почти не звучит. Но Се Лянь всё равно понимает, о чём идёт речь, и, встречаясь глазами, ненадолго поджимает губы.       — Когда мы покидали Призрачный город, мне показалось, что он был очень занят, поэтому в лесу я сначала подумал, что это обман зрения или ещё что-то, но потом понял… по запаху и…       Му Цин чувствует, как неприятно эти слова оседают внутри, ведь получается, что в тот момент, когда его укусили, он зря так сильно пёкся о безопасности Его Высочества. Рядом с юйэ какого-то чёрта оказался самый настоящий Хуа Чэн — как только умудрился отыскать их посреди дремучего леса — и в конечном итоге, если кто из них и вышел сухим из воды, так это наследный принц.       — Прости меня, — Се Лянь продолжает так, будто читает его мысли.       Смотрит при этом Его Высочество виновато, и эта вина начинает ощущаться ещё ярче, потому как дальше следуют оправдания вперемешку с утешениями:       — Я не должен был уходить с ним, но тогда я даже не подумал, что может случится что-то такое… — глаза Се Ляня опускаются ниже, а его пальцы отпускают ошейник, снова давая Му Цину ощутить всю тяжесть своего заключения. — Но всё точно будет хорошо… Сейчас о тебе позабочусь я, а, когда мы вернёмся в Призрачный город, я отведу тебя к своему знакомому. Он лекарь и очень хороший человек. Он обязательно тебе поможет.        За тем, как наследный принц отходит к кровати, Му Цин наблюдает с немалым скепсисом и полным отсутствием сил на сопротивление.       Это слишком в привычках Се Ляня — верить в лучшее и считать только что встреченного человека «очень хорошим». Но, несмотря на чужую наивность, Му Цину всё равно становится легче…       Он может справиться с любой раной, как бы жутко она не выглядела. Если упомянутый лекарь даст гарантию, что в его крови нет никакой заразы — он точно справится даже если где-то в районе его шеи останется борозда ничего не значащих клыков. Вот только полностью расслабиться не получается, потому что Му Цин далеко не такой оптимист, как Его Высочество…       Замученный взгляд снова следует к пятну крови в отражении, а мозг принимается судорожно просчитывать все шансы под приглушённые объяснения наследного принца:       — Они закончили охоту во главе с Хуа Чэном. Кажется, что-то пошло не по плану и в конечном итоге тот дух даже толком не смог напасть на меня, но его вроде как всё равно изловили и уничтожили. Я не успел расспросить подробнее, — Се Лянь сосредоточенно копается в своих немногочисленных пожитках, чтобы выудить на свет божий очередной моток бинта и, судя по мутному отражению, остаться не особо довольным.       Видимо, нескончаемый запас грозил закончится многим позже, а теперь появилась причина опасаться, что оставшегося бинта окажется недостаточно даже для предстоящей перевязки. Наверное, именно это обстоятельство и заставляет юйэ нырнуть рукой в сумку ещё более решительно.       — После того, как охота закончилась, большая часть… выживших… вернулась в чайную, а остальные во главе с Хуа Чэном отправились к границе. В конце концов, нам так и не довелось повстречать ни одного волка Юнъань на призрачных землях, поэтому, как я понимаю, не осталось ничего иного, кроме как нанести им визит самостоятельно.       Му Цина радует, что хотя бы теперь Се Лянь не звучит так, будто выгораживает отсутствие белошёрстных ублюдков поблизости приключившегося несчастья — тон юйэ, вполне подходящий под определение «кто бы сомневался», звучит практически как музыка для ушей.       А сразу за ним звучит ещё и негромкий стук.       Му Цин сдвигается с места машинально, лишь потому, что дверь находится практически в полушаге от него. Мысль о том, зачем ему в данных обстоятельствах это вообще сдалось, не поспевает за столь мизерным расстоянием — дверная ручка уже прогибается под его рукой, а в следующий момент Му Цин уже сталкивается с тяжёлым взором ореховых глаз.       Сердце моментально уходит куда-то в район пяток, а позвоночник прошивает мерзкой волной мурашек — тайан находится слишком близко и смотрит слишком внимательно, чтобы у Му Цина осталась хоть какая-то возможность уйти из его поля зрения. Это парализует и запускает перед наревевшимися глазами череду ужасных кадров, предшествующих его недавней отключке.       Однако, стоит запаху тяньши стать ещё отчётливее, становится и того хуже. Глаза бегут ниже, чтобы разорвать невыносимый зрительный контакт и уставиться на пучки столь ненавистной и одновременно с тем столь необходимой ему сейчас травы. И вот здесь Му Цин и рад бы ошибиться, но от генерала несёт точно так же, как и от того, что он принёс с собой… До того одинаково, что это, вместе с раздувающимися напротив ноздрями, запускает новый приступ неизбежной паники.       — Я… — Наньяну не удаётся толком произнести даже один единственный звук, прежде чем дверь громогласно захлопывается прямо перед его носом.       Му Цина трясёт с новой силой, поэтому он даже толком не замечает, как Се Лянь, что-то приговаривая, уводит его подальше от дверного проёма.       Что Му Цин замечает, так это то, что во второй раз дверь открывает уже юйэ, чтобы с благодарностью принять принесённые пучки лекарственных трав с дополнительными и так необходимыми сейчас полосками бинтов, а затем поинтересоваться у генерала, не вернулся ли Хуа Чэн.       Спокойствие Его Высочества создаёт такой яркий контраст между ними, что в пору задуматься, однако Му Цин больше не может думать ни о чём, кроме одной единственной вещи, которую он спешит озвучить сразу же, как только дверь закрывается, снова оставляя их наедине.       — Сними с меня… этот чёртов бинт.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      К тому моменту, когда Се Лянь заканчивает с перевязкой, Му Цина больше не трясёт. Вопреки здравому смыслу, увиденное успокаивает его в достаточной мере для того, чтобы ближе к заходу солнца собраться с силами и последовать за наследным принцем за пределы пропахшей кровью и лечебной травой комнатки.       И пусть глаза по-прежнему саднит, а внешний вид откровенно не дотягивает до отметки «приемлемо» — Му Цин несказанно рад глотнуть хотя бы немного свежего воздуха. Настроение его при этом омрачают даже не столько болезненные ощущения и мысли о том, во что превратилось его плечо вместе со сгибом шеи, сколько запах тяньши, навязчиво следующий за наложенной на его руку повязкой. Ну и ещё чрезмерный интерес немногочисленно встреченных по пути оборотней…       К излишнему вниманию к своей персоне Му Цин предусмотрительно готовится заранее. Готовится морально настолько, насколько это вообще возможно в его состоянии, и ожидаемо останавливается на решении держаться как можно дальше от каких-либо столпотворений.       По этой самой причине, в то время как наследный принц уверенно шагает вперёд, Му Цин не особо резво плетётся позади, а уж когда Се Лянь резко останавливается, Му Цин зеркалит это его движение с воистину филигранной точностью.       — Такие вещи вообще не должны обсуждаться или вызывать какие-либо вопросы!       Суровым голосом Наньяна, доносящимся из-за угла неприглядного здания, пробирает до самого существа…       Это наверняка последствия пережитого стресса, но ещё прежде, чем Му Цин понимает, о чём идёт речь и кому выпадает шанс стать объектом столь явного негодования, он ловит себя на мысли, что сам пока совершенно точно не готов выяснять отношения с чёрной псиной.       Его Высочество, судя по всему, тоже подумывает о том, чтобы остаться в стороне, но так продолжается лишь до того момента, пока его слуха не достигает ответная реплика.       — И что бы это в итоге значило, генерал?       Голос Хуа Чэна — скучающе размеренный — до того не соответствует негодующей интонации Наньяна, что слов на описание этого контраста не хватает.       Му Цин тихо следует к углу здания, ведомый опасным звоночком совершенно ненужного ему сейчас любопытства, чтобы к своему превеликому сожалению вынырнуть практически в гущу событий прямо за притормозившей перед ним фигурой в белых одеждах. И первым, на что Му Цин обращает внимание, выглядывая из-за спины наследного принца, становится та самая толпа, подобных которой он ещё совсем недавно пообещал себе всеми силами избегать.       Подчинённые Наньяна заключают своего генерала и вожака, особенно выделяющегося на фоне остальных вызывающе-красным облачением, в практически ровный круг. Не столько участвуют в разборках, сколько греют уши, пользуясь предоставленной возможностью… Это становится ясно, когда взгляд Му Цина без труда отыскивает среди них оборотня, являющегося истинным оплотом негодования Фэн Синя.       Эмин — ни дать ни взять — напоминает отруганного за плохое поведение щенка. Смотрит исключительно в землю перед собой и не приближается к собственному брату в поисках поддержки даже тогда, когда генерал чётко, слово за словом вдавливает его в землю прямо у всех на виду:       — Это значит, что он не способен следовать простым приказам и начиная с этого момента я не желаю видеть его в рядах моих подчинённых. А также я отказываюсь каким-либо образом помогать ему в охоте и настаиваю на том, что в генералы он не годится, — уверенностью принятого разгневанным тайаном решения хлещет по ушам, но Му Цин уверен, что, по сравнению с Эмином, его и на сотую долю так сильно не трогает чужая категоричность.       В конце концов, из них двоих это не Му Цин метил на высокий пост и в одночасье лишился поддержки одного из тех самых генералов, ряды которых юноша так сильно стремился пополнить.       Му Цин, по правде говоря, ни разу так и не стал свидетелем даже чего-то близко похожего на ту «поддержку», которую своим ненаглядным отпрыскам оказывают высокопоставленные лица на землях Сяньлэ, но то с каким равнодушием Хуа Чэн взирает на происходящее, подсказывает, что если кто из них с генералом и возлагал на Эмина какие-либо надежды — то уж точно не он.       — Дело ваше, генерал.       Голос вожака звучит всё так же безучастно, будто только что и не пошли крахом мечты его единственного кровного родственника.       Му Цин даже ненароком успевает поймать себя на чём-то близком к жалости, когда Его Высочество обращает внимание присутствующих на себя:       — Хуа Чэн…       Одного только чуть громче обычного произнесённого вслух имени вожаку чужой стаи с лихвой хватает для того, чтобы без промедлений переключить своё внимание и двинуться к наследному принцу с уже куда большим участием и интересом. Се Лянь в свою очередь так же невыразимо легко делает шаг навстречу Собирателю цветов, а вот Му Цин остаётся стоять позади. И причиной тому не только его нежелание оказаться в центре пригревшей уши толпы, но и короткий взгляд, не скрытого чёрной повязкой глаза.       От этого недолгого, но пронизывающего до костей внимания непроизвольно хочется пробежаться рукой по шее и лишний раз удостовериться в том, что большая часть бинта всё так же надёжно скрыта от посторонних глаз. Недостаточно высокий по мнению Му Цина ворот мгновенно всплывает перед глазами, обрушиваясь внутри него знакомой тревогой, а обманчивое ощущение, будто он выбрался на улицу совершенно нагим, выставив напоказ все свои неприглядные увечья, беспощадно мечется по сознанию.       По итогу, чтобы пережить это бесконечное мгновение и не дёрнуться уж слишком явно, Му Цину приходится замереть безжизненной статуей, а потом и вовсе неподдельно порадоваться тому, что его, как и Эмина, относят в разряд вещей, не стоящих никакого внимания, — взгляд вожака слишком быстро и слишком заметно теплеет, а в его зрачке уже отражается никто иной, как Его Высочество наследный принц.       — Гэгэ, как прошёл твой день?       От такой внезапной смены темы несколько мгновений колеблется даже Се Лянь. Вот только, если остальных столь разительные перемены в настрое вожака закономерно дезориентируют, то для юйэ подобные сюсюканья всё же не становятся чем-то из ряда вон выходящим… Му Цин приходит к этому выводу в своём постпаническом состоянии, невольно прокручивая в голове все те моменты, когда Собиратель цветов вёл себя уж слишком обходительно по отношению к тому, кого с позором изгнали из собственной же стаи.       Прокручивает и понимает, что кратковременная заминка наследного принца вызвана скорее желанием и одновременно непониманием, как бы правильнее вступиться за мальчишку, накликавшего на себя гнев генерала.       — Есть кое-что, о чём я бы хотел тебя попросить…       К моменту, когда Се Лянь подаёт голос, Му Цин уже более чем уверен, что речь сейчас пойдёт об участи Эмина, поэтому он не сразу разбирает то, что принимается пояснять юйэ.       — Дело в том, что ограничитель затянут слишком туго и из-за… раны… это причиняет лишнюю боль и уж точно никак не сможет поспособствовать скорому выздоровлению. И поэтому… Если можно, ты бы не мог позволить его снять?       К концу чужой просьбы Му Цин теряется в своих мыслях — оказанной со стороны Его Высочества заботы становится непосильно много, а сам он оказывается совершенно не готов ко всем тем взглядам, которые стремительно обращаются в его сторону вместе со словами юйэ. Однако ещё менее готовым Му Цин себя чувствует, когда Хуа Чэн, недолго думая и даже не удостаивая его больше взглядом, соглашается.       — Если таково твоё желание, гэгэ.       Когда вожак оборачивается к генералу, Му Цину всё ещё сложно осознать происходящее — всё развивается до того быстро и просто, что верить в это не получается. Однако, когда Хуа Чэн всё так же легко проговаривает: «Сними его», пальцы таки прошивает нервной дрожью.       Это Наньян… Всё это время это был Наньян… Этот ублюдок мог снять с него ошейник всё это время. Мог снять его там… в лесу. Вместо того, чтобы кусать и испытывать нервы Му Цина на прочность, он мог просто расстегнуть застёжку и предотвратить возможную катастрофу, способную перевернуть всю жизнь Му Цина с ног на голову! Но нет…       Он этого не сделал! Он предпочёл разодрать плечо Му Цина в клочья, своими погаными клыками выгрызая из-под кожи неизвестную тварь. И всё это лишь для того, чтобы не предоставить осуждённому и секунды чёртовой свободы!       Что вообще говорить, если ублюдок даже теперь не двигается с места, противясь прямому приказу и провоцируя ненависть Му Цина на новый виток развития?       Если бы можно было прикончить взглядом — Наньян уже корчился бы на земле в невыносимых муках. Разрывал бы горло от криков и захлёбывался бы собственной кровью. Но этот мир далеко не так идеален, как Му Цину того хотелось бы, и поэтому генерал только хмуро смотрит в ответ вплоть до того, момента, пока терпение Хуа Чэна не заканчивается.       — Ты меня плохо слышал? Снимай ошейник.       Му Цин чувствует, как сквозь боль пальцы левой руки, следом за правой, таки сжимаются в некрепкий кулак, и пытается не сделать какой-нибудь глупости раньше времени. Примерно в этот же момент Эмин делает несколько шагов в его сторону и со сложным выражением на лице замирает чуть меньше, чем на полпути.       Зачем это мальчишке — непонятно. Поначалу Му Цину кажется, что тот просто хочет реабилитироваться в глазах разочаровавшегося в нём генерала и выступить против освобождения осуждённого, подобно своему «наставнику». Однако недолгий зрительный контакт в корне меняет эту догадку.       Эмин смотрит на него примерно так, как Му Цин несколькими секундами ранее смотрел на Фэн Синя. С разницей разве что в том, что ответного взгляда мальчишка не выдерживает и вскоре опускает глаз к земле, бесшумно шевеля губами и тоже сжимая руки в кулаки.       — Нет… — звучит это до того тихо, что разобрать получается с большим трудом.       Однако Хуа Чэна это, судя по всему, ничуть не смущает, он опасно поворачивается к брату уже всем корпусом и пугающе-серьёзно интересуется:       — Хочешь, чтобы я тебя здесь же на части разодрал?       Эта угроза явно заставляет Эмина — да и, чего таить, всех присутствующих — занервничать сильнее, но вместе с тем во вновь поднятом юношеском взгляде, брошенном на наследного принца, зарождается какая-то отчаянная уверенность.       — Раздирай, — молодой оборотень даже чрезмерно решительно принимает свою незавидную участь, давая согласие совершенно неуместным кивком.       И именно это «разрешение» помогает Му Цину справиться с оставшейся в нём долей растерянности.       Это не Наньян застегнул на его шее ошейник, как он было подумал… Это был Эмин. Мальчишка, который вечно ошивался рядом, болтал больше всех и выглядел безобиднее всех остальных. Мальчишка, на которого Му Цин ни разу не подумал. А теперь этот самый «мальчишка» смотрит на Му Цина так, будто тот перебил всех его кровных родственников, и отказывается выполнить приказ брата — самого вожака — явно не ради того, чтобы снискать чьё-то там уважение.       — Делай, что хочешь, но я всё равно не стану его снимать, — Эмин цедит это сквозь зубы, перебегая взглядом на старшего брата, а потом повышает голос, чтобы точно быть услышанным и вскидывает руку в сторону Му Цина. — Он получил по заслугам!       Му Цин чувствует, как плотно сжимаются его собственные зубы в ответ на это заявление, и мимолётно думает о том, что бинт на ладони придётся сменить быстрее, чем Се Лянь на то рассчитывал.       Собственно, следующим голос подаёт именно наследный принц:       — Эмин, о чём это ты?       Мальчишка чуть ли не вздрагивает — возможно, причиной тому сам вопрос, но всё же что-то подсказывает, что это от того, кто именно его задаёт — поджимает губы и смотрит на Его Высочество так, будто одновременно и хочет, и не хочет на это отвечать.       — Я о том, что всем и так очевидно… — по мнению Му Цина, помявшись ещё раздражающе-долго, таки начинает двигать губами мелкий засранец. — Он насильно оставил на тебе метку! Это понимают все, но никто из них не пытается тебя защитить, а ты слишком добр, чтобы обречь на гибель даже такого, как он!       Причину своей ненависти Эмин озвучивает во весь голос. Так, что не расслышать его мог бы разве что кто-то совершенно глухой. Му Цин замечает, как напрягаются подчинённые Наньяна, которым, как и большинству в Призрачном городе, до этого не было известно об укусе на шее наследного принца, но замечает он это лишь краем глаза. Потому что в этот момент он в упор смотрит на мальчонку, которого ещё совсем недавно своим главным врагом не считал.       Му Цину следовало догадаться, что дело именно в этом… Ещё тогда, в зале суда, когда Эмин слишком заметно закопошился, узнав о метке на шее наследного принца. И потом, когда их вполне терпимые отношения стремительно сошли к враждебным выпадам и…       Му Цин мрачнеет на глазах, прокручивая в голове произошедшее на охоте на духа новобрачного и поэтому практически не слышит того, что вновь принимается пояснять явно не готовый к столь ярой защите своей чести Се Лянь:       — Эмин… ты ошибаешься. Всё не совсем так, как кажется на первый взгляд.       Му Цин пробегает глазами по прожигающим его лицам, чтобы понять, что толку распинаться не было бы, даже желай он излить душу и объяснить причину своего поступка. Пробегает и, вопреки своему и без того крайне помятому состоянию, чувствует непреодолимую необходимость защищаться любым возможным способом. Так, как делал это всегда, чтобы выстоять перед шквалом чужого неодобрения и выжить даже при раскладе один против всех.       Се Лянь же тем временем продолжает:       — Му Цин мне очень дорог, поэтому я прошу тебя… Пожалуйста, сними с него ограничитель. Для меня важно, чтобы его раны поскорее зажили.       Несмотря на то, что именно слетает из уст наследного принца и как сильно это похоже на то, что Му Цин многие годы хотел услышать — понять правда это или та самая пресловутая «доброта», в которой юйэ обвиняют вполне заслуженно, не получается. Однако вопреки ожиданиям, этих слов и искреннего беспокойства Се Ляня всё же оказывается достаточно для того, чтобы Эмин замешкался и засомневался.       Когда син делает следующий шаг в его сторону, а затем ещё один и ещё, Му Цин из последних сил сдерживает себя, чтобы сходу не вмазать мелкому подонку по морде.       Руки так и чешутся проехаться по чужой недовольной, но послушной физиономии, однако Му Цин не двигается — позволяет подойти к себе вплотную и, чтобы не жмуриться от омерзения, смотрит куда угодно. Только не на мальчишку, чьи руки тянутся к нему и чьи пальцы случайно или же намеренно сдавливают ошейник на его шее только больнее.       За спиной у Эмина Наньян. Наблюдает тайан за происходящим неотрывно и непонятно. Вот только Му Цину не до попыток разобрать чужие эмоции, поэтому этот зрительный контакт заканчивается очень скоро. Ровно в тот же момент, когда щёлкает застёжка, а Му Цину удаётся на полные лёгкие втянуть воздух.       Эмин отшатывается от него подобно тряпке. Оказывается не готов и не успевает даже толком ошейник потянуть — тот остаётся висеть у осуждённого на шее — когда Му Цин, что есть мочи толкает его в плечо, не жалея ни себя, ни мальчишку. Однако, даже невзирая на всю степень ненависти плещущейся в Му Цине, мощности такого толчка не хватило бы для того, чтобы успешно опрокинуть поганца на задницу, если бы не так удачно оказавшийся под чужими лапами камень. Именно он помогает Эмину окончательно оступиться и забавно взмахнуть руками, прежде чем шумно грохнуться наземь.       Вот только порадоваться этому обстоятельству Му Цин толком не успевает. Он слышит и краем глаза замечает, как стоящий неподалёку оборотень с угрожающе-глухим рыком начинает двигаться в его сторону, но даже этого оказывается недостаточно для того, чтобы бушующий внутри Му Цина гнев, хоть немного сбавил свои обороты.       — Ты натравил на меня гнилую шавку во время вашей грёбаной охоты на духов. Что? Настолько отважный защитничек, что у самого рука не поднялась и решил понадеяться, что я сдохну без твоей помощи? — Му Цин повысил бы голос, но тот всё ещё не слушается его.       Откровенно хрипит в доброй доле презрения своего обладателя, пусть и даёт расслышать себя достаточно ясно, чтобы тот самый оборотень, который решил двинуться в его сторону, яростно воскликнул:       — Да врёт он! Эмин прав, зачем вы вообще позволили снять с него ошейник?!       Му Цин здоровой рукой стаскивает со своей шеи упомянутую полоску кожи, толку от которой теперь чуть, и переводит взгляд, чтобы с неким удивлением обнаружить другого незнакомого ему оборотня, ни с того, ни с сего преградившего путь явно враждебно настроенному тайану. Кажется, это один из подчинённых Наньяна нёсших паланкин, возможно, тот самый, на оружие которого Му Цин всерьёз засматривался во время охоты, но сейчас это абсолютно не важно. Причина чужого заступничества остаётся неизвестной и забывается в считанные секунды. Гнев разгоняет кровь слишком сильно, чтобы дать мозгу лишнее время на размышления.       Му Цин привык ко всему этому. Он готов услышать хоть целый гул голосов, доказывающих, что он лжец, вор, ничтожество и причина всех возможных бед. Готов хрипеть в свою защиту до тех пор, пока голос окончательно не сядет, но, как бы удивительно это ни было, на этот раз делать этого не приходится.       — Он не врёт.       Голос Наньяна звучит ровно и в мгновение ока пресекает все беспокойства в толпе, обращая внимание на себя.       Му Цин, раззадоренный до состояния «попробуйте меня переспорить», при этом осекается ничуть не меньше остальных. Вскидывает взгляд, снова сталкиваясь с ненавистным тайаном, и сжимает кожу ошейника в руке только сильнее, от непонимания, чего именно генерал пытается этим добиться.       В то же время Эмина внезапное заступничество Фэн Синя, в правдивости слов которого никто не берётся сомневаться, доводит до целого потока словоизлияний:       — Я никого не натравливал! Да… я мог остановить, но не стал этого делать… — в попытке оправдаться мальчишка хаотично перескакивает взглядом с Му Цина на Наньяна, а потом обратно. — Но не натравливал! Та тварь так или иначе понеслась бы в его сторону! Я просто… не стал вмешиваться…       К концу своих слов син поворачивает голову уже к наследному принцу и то, что его гложет чувство вины доказывают не только слова и пристыженный взгляд, но и тот факт, что Эмин так и не пытается подняться на ноги.       Му Цина подмывает врезать мальчишке сапогом в челюсть, но для этого нужно сделать как минимум несколько шагов и набрать разгон, за которым остальные присутствующие явно не станут молчаливо наблюдать. Именно поэтому он останавливается на том, что со всей доступной ему сейчас силы швыряет в подлую морду Эмина злополучный ошейник.       Разочарование от того, что тот так и не долетает до своей цели, затапливает от кончиков волос до пальцев ног…       Му Цин зло наблюдает за Хуа Чэном, металлические нотки в запахе которого впервые становятся настолько отчётливыми. Прослеживает движение руки одноглазого тайана, без труда перехватившее полоску кожи в полёте, и слышит как Собиратель цветов как ни в чём не бывало снова обращается к Се Ляню:       — Что ж… Думаю, мы переночуем здесь, а с утра отправимся в Призрачный город. Ты не против, гэгэ?       От того, что вслед за этими словами вожак передаёт Его Высочеству тот самый ошейник — подобно преданному псу, охотно несущему хозяину трофей, который тот пожелал получить, — у Му Цина дёргается бровь. А уж когда юйэ, явно не готовый к подобному дару, машинально принимает преподнесённый ему ограничитель, губы Му Цина кривятся сами собой.       — Я… — пауза, следующая за этим, продолжается достаточно долго, чтобы ни у кого не осталось сомнений — на этот раз даже Его Высочеству нечего сказать на столь резкую смену темы, однако в итоге юйэ таки находится с тем, что относительно успешно помогает сместить эпицентр всеобщего внимания с разбушевавшегося конфликта. — А что насчёт Юнъань?       — О… — губы Собирателя цветов растягиваются в улыбке, от которой лично у Му Цина по спине снова пляшут мурашки, а единственный глаз вожака принимается искрится неподдельным, но от того не менее пугающим, весельем. — Полагаю, придётся подождать ещё какое-то время, чтобы нам таки оказали честь своим визитом, но не переживай, гэгэ.       Хуа Чэн перестаёт веселиться так же резко, как и начинает, а затем заканчивает тоном, вынуждающим поостеречься и остальных присутствующих:       — Все виновные получат по заслугам. Это я тебе обещаю…

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      — Выглядит… жутко.       Обеспокоенно-ошарашенное лицо лекаря оставляет Му Цина абсолютно равнодушным.       Наверное, потому, что сам он уже вдоволь насмотрелся на месиво, в которое превратился сгиб его шеи с плечом вместе взятым, чтобы понимать, что слабонервным к подобным ранам соваться незачем. Что ещё более вероятно — тот факт, что Му Цину за свою не такую уж и долгую жизнь уже довелось побывать в сердце конфликта и повидать, с какой ожесточённостью оборотни способны отрывать друг от друга куски мяса, так или иначе останавливает его на мысли, что всё могло быть хуже.       Визуально так точно могло… Что же касается ощущений и шквала переживаний, связанных с этими отвратительными отметинами на теле — не факт. Именно отметинами, потому что, как оказалось, Наньян с какого-то перепуга вспорол его кожу своими мерзкими клыками не единожды и даже не дважды.       Му Цин поджимает губы, невольно вспоминая то, что сейчас так упорно своими ясными, зелёными глазищами разглядывает нахваленный Се Лянем лекарь, а этот самый лекарь тем временем уверенно продолжает очевидничать:       — Ну и дела… Он чудом тебя не убил.       Му Цину приходится вынырнуть из своих мыслей, чтобы хмуро уточнить:       — «Он» это кто? Тот паразит или ваш ублюдок-генерал?       За своим языком Му Цин не следит. Этой ночью он толком не спал, вместо отдыха вырывая себе ещё более глубокую яму опасений и сейчас он стоит в ней уже во весь рост с задранной кверху головой, чтобы общаться с кем-либо извне.       Держать язык за зубами в таком состоянии — задача отнюдь не простая. Но, нужно отдать должное, странноватый юйэ, слыша его слова, мнётся совсем недолго, после чего весело улыбается и протягивает ладонь к разодранному плечу, легко заключая:       — Полагаю, что и тот, и другой. Но будем говорить прямо. Генерал Наньян поступил на свой страх и риск и в итоге спас тебе жизнь. Не уверен, что кто-то другой, сделал бы так же… — юйэ передёргивает плечами и кривится, явно представляя что-то не самое приятное, а затем честно признаётся. — Я вот, например, не решился бы выгрызать эту штуковину из-под чьей-то кожи, даже если бы точно знал, что это не грозит моей жизни, — пальцы говорящего аккуратно, но всё равно больно ощупывают верхний край раны, аккурат там, где совсем недавно был ошейник, оставивший за собой посиневшую полосу, а губы их обладателя продолжают шевелиться и, к счастью, на этом восхищения небывалой храбростью генерала заканчиваются. — У тебя достаточно нежная кожа, поэтому заживать такое, наверняка, будет дольше, чем обычно, но, по идее, всё должно быть без осложнений. Тебе достаточно быстро оказали помощь и, судя по всему, тяньши удалось справиться с заразой. Будь ты юйэ, процесс регенерации, конечно, ускорился бы в разы, но…       На этих словах тот, кто более чем дружелюбно отозвался на Ши Цинсюаня, осекается, а затем снова не менее неожиданно улыбается и коротко качает головой.       — Хотя знаешь, нет. Очень хорошо, что ты син. Полное выздоровление затянется как минимум на пару-тройку месяцев, но зато, к тому времени, как всё заживёт, от запаха Наньяна, вероятнее всего, уже и следа не останется. А вот будь ты юйэ, ситуация была бы куда более… щекотливой, — лекарь как-то нервно посмеивается, ощупывая пальцами уже ниже по пострадавшему плечу, а затем, немного поразмыслив, добавляет. — Впрочем, не уверен, что такое вообще может сойти за метку.       Му Цин слушает всё это без интереса. Он и сам хорошо знает, чем грозит юйэ подобный укус. Клеймом на всю жизнь и запахом заклеймившего, который будет преследовать вплоть до последнего вдоха. А ещё Му Цин больше попросту не может думать о том, насколько кошмар, оставленный на его плече, вообще можно считать за то, что принято называть меткой. Неудивительно, что сил реагировать на чужие рассуждения у него нет.       Из-за повязок с лечебной травой Му Цин в принципе не может разобрать, остался ли на нём запах чёрной псины или же ему повезло. Но, если поначалу его успокаивала мысль о том, что это всего лишь травка тяньши, необходимая ему для выздоровления, то теперь состояние мучительной неопределённости медленно, но верно высасывает из него оставшиеся силы.       — Это Се Лянь зашивал и обрабатывал твои раны? — интересуется Ши Цинсюань, оглядывая уже ладонь с отпечатком мелкой призрачной пасти.       Му Цину хочется кивнуть, чтобы поберечь голос и не участвовать лишний раз в разговоре, но шею приходится беречь ещё больше, поэтому он практически неслышно выдыхает согласием, следом обратно прикусывая нижнюю губу, чтобы достойно перетерпеть болезненные ощущения.       Ши Цинсюань задумчиво, но коротко мычит и выдаёт свою оценку:       — А он действительно хорош в этом.       Следом за этими словами юйэ начинает хаотичным ураганом носиться от баночек к скляночкам, тем самым вызывая серьёзные сомнения в своём профессионализме и в хвалебных отзывах Его Высочества. Однако планка доверия всё же не успевает пасть достаточно низко, чтобы Му Цин, плюнув на всё, развернулся и ушёл обратно к Се Ляню — лекарь возвращается с баночкой в руках и снова принимается вдохновлённо мести языком:       — Знаешь, природа удивительна…       Му Цин наблюдает за тем, как тонкие изящные пальцы откручивают крышечку, не без определённых опасений, а уж когда до носа доносится запах тяньшихунцзин — кто бы в этом сомневался — ему приходится и вовсе держать себя в руках, чтобы не отшатнуться и не дойти до просьб держать эту штуковину подальше.       Ши Цинсюань этой реакции не замечает. Его, к счастью, слишком сильно занимает собственный рассказ.       — На юго-западе бродит больше ядовитых тварей, чем на всём севере вместе взятом. И, представь, там же, где риск скончаться может последовать даже за маленькой царапинкой, растёт тяньши. Чудесная травка, способная обезвредить практически любой яд, попавший в кровь. Понимаешь? Природа будто сама же баланс восстанавливает, — юйэ даже щурится от улыбки, видимо, вызванной неописуемой гордостью за матушку-природу, в то время как Му Цин мрачнеет только сильнее.       Вопрос, почему же в таком случае недоумок Наньян сунулся вместе со своими людьми на земли ядовитых тварей, предварительно не подготовившись, горько оседает внутри. А вопрос о том, с какого перепуга их с Се Лянем безопасность вообще доверили этому недалёкому — так вообще вызывает череду новых мысленных обзывательств в адрес Хуа Чэна с этим его «я буду делать то, что мне вздумается и плевать я на вас всех хотел». Особенно если учесть, что перед носом теперь маячит Ши Цинсюань — немеченый юйэ, который, чёрт его дери, мог забраться в проклятый паланкин вместо наследного принца.       Видимо, выражение лица Му Цина в этот самый момент радушием отнюдь не отличается, потому что при взгляде на него целитель внезапно прерывает свои восхваления природного баланса и отвлекается от обработки ран, чтобы задать даже слишком гениальный вопрос:       — А как ты, кстати, себя чувствуешь?       Му Цин не уверен, что читается в его взгляде, но, видимо, этого «чего-то» с лихвой хватает для того, чтобы юйэ поспешил себя исправить:       — Я имею ввиду, после того, как с тебя сняли ограничитель. У меня есть… — уголок губ Ши Цинсюаня неуверенно дёргается, пока тот подбирает следующее слово, а взгляд перебегает на синюшную линию на шее доверенного его заботам пациента. — … друг. Он однажды носил ограничитель, но не сказал мне, зачем ему это было нужно и что он чувствовал с ним, а потом и без него. Как по мне, это огромное упущение и вообще…       На этот раз Му Цин не вслушивается в продолжение и молчит не потому, что ему тяжело говорить, а потому, что это вторая тема, затрагивать которую ему совершенно не хочется.       Вся проблема в том, что он не чувствует… Ничего толком не чувствует. Обострённые инстинкты, запертые ошейником, не вернулись к нему в мгновение ока, как того хотелось, а количество попыток, которые он уже успел предпринять в надежде хотя бы частично трансформировать человеческие ногти в когти, перевалило за такую цифру, что думать об этом становится не менее пугающе, чем о разодранном в клочья плече.       От передряги, в которую он попал, Му Цину действительно страшно. Страшно как никогда… А тот факт, что он полностью измотан ожиданием, неизвестностью и болью, ему отнюдь не помогает. Пожалуй единственное, что хоть как-то радует Му Цина, так это то, что окружающие принимают его состояние за отрешённое спокойствие, а не за абсолютный упадок сил, которым, по факту, всё это и является.       — Ладно, я понял. Ты тоже не хочешь мне ничего говорить, — прекрасно делая выводы и сам с собой, Ши Цинсюань недовольно кривит губы, а затем принимается обматывать пострадавшую конечность бинтом.       Му Цину неприятен весь этот визит к лекарю от и до. Просто потому что единственным, кому он все эти годы позволял к себе прикасаться, был разве что Се Лянь со своими наилучшими намерениями, а в последнее время все, кому не лень, взяли в привычку вторгаться в его личное пространство без всякого на то разрешения.       Поэтому даже сейчас Му Цин с трудом терпит лишь из необходимости, и не без надежды, чтобы всё это закончилось как можно скорее.       Тишина в данной ситуации не устраивает только неугомонного лекаря, который вместо того, чтобы молчать, снова открывает свой рот:       — Слушай, тут такое дело… Я хотел поговорить с тобой о наследном принце… Он не хочет, чтобы я осмотрел его, но упорно ходит в бинтах всё это время. Ты случаем не видел, что под ними?       Му Цин встречается взглядом с Ши Цинсюанем ненадолго — тому в конце концов нужно достойно наложить повязку — но и этого вполне достаточно, чтобы заметить скользящее в зелёных глазах любопытство и беспокойство.       — Я это к тому, что если то, что находится под ними, это какие-нибудь жуткого вида шрамы, то это, конечно, не моё дело, но… Я недавно видел, как бинт на его правом предплечье кровоточил. Этим ранам должно быть уже достаточно времени, чтобы они полностью затянулись, но пахнет от Его Высочества совсем… не здоровьем, — юйэ подбирает свои крайние слова, чуть хмурясь, и продолжает отточенными движениями скрывать руку Му Цина бинтом уже выше локтя.       А сам Му Цин тем временем снова молчит.       Думать о чужих увечьях ему сейчас почти так же тяжело, как и о своих собственных. Он правда очень устал и поддался уговорам Се Ляня посетить лекаря не ради того, чтобы вспоминать, что отпечаток зубов, который он оставил на шее наследного принца, по-прежнему отказывается заживать.       На секунду в голове Му Цина даже мелькает жуткая мысль, что он сам заслужил подобный укус и в итоге действительно получил по заслугам… От этого по коже пробегается холодок, а голосовые связки напрягаются, чтобы припечатать чужое любопытство откровенным упрёком:       — Мы чужие. Слишком много думаешь о тех, до кого тебе не должно быть дела.       Реакцию Ши Цинсюаня долго ждать не приходится — он в неподдельном удивлении округляет глаза и даже безмолвно приоткрывает рот, сходу не готовый дать ответ. Впрочем, вскоре юйэ таки находится со словами и задаёт интересующий его вопрос:       — Меня должно сильно волновать, откуда вы?       Зелёные глаза глядят в упор, лишний раз убеждая в искренности чужого удивления, и на этот раз уже Му Цину нечего добавить.       — Ах да… — Ши Цинсюань ждёт какое-то время, но затем, так и не получив ответа, улыбается и добирается бинтом уже до тех самых отпечатков клыков, которые не дают Му Цину покоя. — Сяньлэ. У вас не принято помогать первому встречному?       — А у вас принято?       Будь Му Цин чуть менее занят собственными мыслями и проблемами, он наверняка расспросил бы о местных правилах и порядках напрямую. В конце концов, поведение здешних оборотней уже не впервые вызывает у него определённые вопросы и заставляет в той или иной степени удивляться происходящему. Но не нужно быть гением, чтобы сложить два плюс два и понять, что если что-то и проходит красной нитью через все обычаи севера, так это то, что выживает здесь сильнейший. Очевидно же, что помощь немощным не должна входить в перечень обязанностей здешнего лекаря.       — Не то, чтобы… — Ши Цинсюань негромким хмыком подтверждает догадки Му Цина, после чего продолжает, ничуть не огорчаясь полученному в ответ вопросу. — Но и не порицается. Раз уж на то пошло, то один из чужаков, увечье которого я решил излечить по прибытию в призрачные земли, через какое-то время стал нашим вожаком.       Му Цин понимает не сразу… Он смотрит глаза в глаза, не в силах сообразить, что в словах юйэ звучит так странно, вплоть до того момента, пока Ши Цинсюань с весёлой улыбкой на лице сам не даёт ему подсказку — не прикрывает правый глаз и не указывает на него пальцем.       — Хуа Чэн родом не из призрачных земель? — вопрос звучит глухо даже не потому, что Му Цин устал, а потому, что подобный вывод — нечто дикое и нереальное.       По крайней мере, такой мысли придерживается Му Цин в то время, как Ши Цинсюань, судя по поведению, не видит в этом ничего необычного и более чем легко подтверждает:       — Как и Эмин. Хуа Чэн привёл его позже, уже после того, как стал вожаком, но... Он тоже явно не из этих мест.       Му Цин чувствует, как его торс и шею по новой обхватывает бинт, машинально приподымает правую руку для удобства, но толком даже не морщится от боли, потому что пытается осмыслить услышанное.       Известие о том, что генералом в Призрачном городе может стать кто угодно, вне зависимости от второстепенного пола — одно дело. Новость о том, что наследников крови здесь не найти, а старейшин не водится в принципе — другое. А вот внезапно открывшееся знание о том, что Хуа Чэн, с поразительной лёгкостью раздающий приказы и без зазрения совести играющий с судьбами подвластных и не подвластных ему оборотней, просто пришёл из ниоткуда и сел на трон — это уже конечная точка.       Именно поэтому вопрос напрашивается сам собой.       — Он заявился к вам побитым из какого-то другого места и убил вашего вожака, но ему всё равно позволили стать во главе стаи?       Ши Цинсюань на это сводит брови к переносице и, будто не понимая, зачем Му Цину вообще спрашивать о чём-то настолько очевидном, пожимает плечами:       — Он одолел своего предшественника в честном поединке.       За всю его жизнь Му Цина столько раз унижали и оскорбляли, что не счесть. Жители Сяньлэ подбирали столько разнообразных обидных слов, чтобы указать ему его место, что порой голова кружилась от чужой изобретательности. Неизменным всегда оставалось только одно… Сколько бы Му Цин не старался, сколько бы сил он не вкладывал, сколько бы часов не горбатился, чтобы не делал и насколько бы лучше других не был, — он всегда оставался никем и это никогда не менялось.       А Хуа Чэну было достаточно прийти в Призрачный город, выгрызть себе место зубами и… всё?       Видимо, слишком долгая пауза и взгляд в неизвестность в исполнении доверенного ему пациента по итогу заставляют Ши Цинсюаня всерьёз занервничать, однако вместо того, чтобы прямо спросить, в чём дело, юйэ — вероятно даже по устоявшейся у него привычке — додумывает причину чужого ступора самостоятельно:       — Если ты сейчас о том, что генералы его недолюбливают, то это не потому, что он чужак или убийца того, кто был до него. Просто Собиратель цветов… странный, — лекарь заканчивает с перевязкой и сворачивает остатки бинта, явно подбирая слова с определённой осторожностью. — Сложно понять, что у него на уме… Да одна история этого его прозвища чего стоит. Может, это как раз-таки потому что он не отсюда, но… генералы не знают, чего от него ждать и поэтому заслуженно опасаются.       Ши Цинсюань кивает сам себе, явно что-то припоминая, а Му Цин подымается на ноги и одевается. Зачатки суеты лекаря в попытке помочь Му Цину натянуть левый рукав заканчиваются тем, что последний уходит из зоны досягаемости и справляется самостоятельно.       Юйэ ничего не остаётся, кроме как наблюдать со стороны и снова дружелюбно тарахтеть:       — В общем, ты поговори с Се Лянем, если несложно. Скажи ему, чтобы он ко мне заглянул, — Ши Цинсюань в спешке, так как дотянул с этим до последнего, протягивает Му Цину запас бинтов и ту самую баночку с мазью, основой которой стала тяньши, и провожает уже в дверях. — И ты тоже. Даже если Се Лянь сам будет обрабатывать твои раны, не стесняйся заходить. Тем более в том случае, если станет хуже.       Му Цин принимает всё на автомате, произносит «Хорошо», мысленно обещая себе больше никогда не переступать порог этого места, и уходит.       Хуже ему становится ближе к вечеру. А к середине ночи в лихорадке и необъятном ужасе ему наконец удаётся обернуться волком.