Не то, чем кажется

      Му Цин спиной чувствует на себе взгляд, понимает, чем именно он вызван, и даже краем мысли улавливает чужие противоречивые эмоции, но всё это сейчас настолько несущественно, что он лишь продолжает с виду крайне сосредоточенно расправлять слишком короткий воротник.       Его длины решительно не хватает… Му Цину отчаянно хочется уйти под одежду с головой, скрыть от всех бинты на шее и следы ошейника, скрыться в конце концов самому. Ото всех и от всего. Забыть обо всём хотя бы на пару часов. Однако Се Лянь всё так же не сводит с него до отвратительного настороженный взгляд, видимо, даже не осознавая, что уже давным-давно пойман с поличным чужими обострёнными нервами.       Смотрит юйэ при этом так, будто то, что происходило последнюю неделю, перевернуло всё с ног на голову не только для Му Цина, но и для Его Высочества наследного принца включительно.       — Ты точно чувствуешь себя лучше?       Вопрос звучит даже более осторожно, чем обычно. Му Цину это совершенно не нравится, но он понимает, что Се Лянь вытерпел немало его необоснованных капризов и порядком перенервничал за то время, что Му Цин практически безвылазно просидел в своей комнате.       В конце концов, это именно Се Ляню довелось отыскать по запаху свежих ран и тяньши, пышущий жаром, бурый комок шерсти в углу под кроватью. Ему же, хоть Му Цин и помнит это весьма смутно, пришлось долго разговаривать с ним и успокаивать в попытке вытащить потерявшего над собой контроль оборотня на свет божий. А потом, когда стало ясно, что в одиночку помочь Му Цину он не в состоянии, у Его Высочества попросту не осталось другого выхода, кроме как обратиться за помощью к Ши Цинсюаню, более сведущему в том, как помочь при ядовитом укусе призрачной твари.       Му Цин всё это понимает, но ему всё равно мерзко от мысли, до чего всё это докатилось…       — Да, — его голос звучит тихо и безрадостно, однако лжи в нём нет.       Му Цин впервые за прошедшую неделю ровно стоит на своих двоих и осознаёт всё, что происходит вокруг него, достаточно чётко, чтобы в голову начали закрадываться мысли о том, что лучше бы он и дальше оставался в неведении.       — Ши Цинсюань сказал, что, раз ты пережил этот приступ, дальше должно быть лучше. Но… когда я спросил, он не дал гарантии, что такое не повторится.       Му Цин отрывается от своего отражения, чтобы встретиться глазами с наследным принцем. Уголок губ неконтролируемо подрагивает от воспоминаний о пережитом за эту неделю кошмаре, но Му Цин сжимает губы покрепче, прикусывает нижнюю зубами изнутри и устало смотрит. Вплоть до того момента, пока Се Лянь не начинает на выдохе с облегчением улыбаться:       — Я так рад, что тебе лучше. Ты здорово меня перепугал.       Зверь внутри позабыто-горько воет при виде чужого сопереживания. Бессильно вгрызается в рёбра, чтобы в следующий момент сжаться в крохотный клубок пережитой боли, а Му Цин поспешно отворачивается обратно к зеркалу, чтобы не выдать себя непрошенными слезами. Вместо этого он только неопределённо ведёт здоровым плечом — как может делает вид, что ничего такого не произошло — одновременно с тем ловя себя на мысли, что освобождение сущности от оков ограничителя, делает этот момент только тяжелее.       «Бывало хуже» снова не работает. Пока не работает… Вообще не работает, как бы Му Цин не напрягал извилины. Поэтому, когда до слуха доносится стук в дверь, а Се Лянь подымается на ноги, оставляя Му Цина в полном одиночестве, последний жмурится и с нажимом накрывает ладонью не к месту расчувствовавшиеся глаза.       Порядком потрёпанные нервы при первом же удобном случае более чем охотно сдают свои позиции, однако это не отменяет того факта, что их хозяин этим обстоятельством остаётся совершенно недоволен. Кончики пальцев находят ту самую непрошенную влагу под ресницами, безжалостно смахивая её к чертям собачьим, а Му Цин рывком следует за Се Лянем, чтобы не разглядывать дальше своё крайне плачевное отражение и не давать собственным мыслям даже малейший шанс на дальнейшее развитие.       Звук голосов ведёт его в сторону гостиной, а зрение вынуждает остановиться прямо в проходе, чтобы стать свидетелем тому, как Его Высочество, немного замешкавшись и слабо улыбнувшись, учтиво отвечает:       — Это очень… любезно с вашей стороны.       Му Цин скользит взглядом по оборотню в чёрных одеждах, таким же чёрным, длинным волосам, собранным в высокий хвост, по бледному профилю с чуть изогнутыми чёрными бровями и, не прикладывая каких-либо усилий, безошибочно узнаёт того, кому пришло в голову посетить их этим утром.       Нежданный гость тем временем не менее вежливо склоняет голову, впрочем, даже такой жест умудряясь проделать с привычным налётом отстранённости, а Му Цин прямо-таки видит перед глазами то, что предшествовало его визиту.       Одно его присутствие неслабо напрягает — воскрешает в памяти все предыдущие короткие и бесцветные моменты встреч, верным для которых всегда оставалось только одно. И наследный принц, судя по всему, испытывает схожие чувства, потому что в конечном итоге задаёт единственно-верный вопрос:       — Мин И, вы ведь прибыли не одни?       Син, нужно отдать должное, как и всегда не заставляет ждать своего ответа, коротко и ровно сообщая более чем очевидную вещь:       — Нет.       У Му Цина ненадолго перехватывает дыхание, но чувствуется это отнюдь не так, как почувствовалось бы ещё неделю назад. Сейчас весть о прибытии Юнъань не вгоняет в безысходность — Му Цин уже и без того по уши в ней. Сейчас новость о том, что белые подонки наконец решили показаться на глаза, откровенно злит. Равно как и Мин И, визит которого продиктован исключительно правилами хорошего тона, соблюдать которые обязан явно не син, находящийся в подчинении у Юнъань…       Это белый ублюдок должен был явиться собственной персоной и стоять здесь, в почтении склоняя голову перед Его Высочеством наследным принцем. Но нет… Этот гад плевал на всякое уважение к Сяньлэ уже очень давно. Неудивительно, что вместо себя он прислал оборотня беспрекословно ему подчиняющегося и не имеющего возможности ослушаться.       Му Цин буравит чужой профиль откровенно неприязненным взглядом, и, по-видимому, делает это достаточно настойчиво, потому что вскоре син поворачивает голову в его сторону.       Говорить об этом взгляде нечего. Мин И смотрит всегда одинаково… Не издевательски-надменно, как те, кому он исправно служит, но холодно и равнодушно. Что бы не происходило и кто бы не стал объектом этого его «интереса». Что говорить о сегодня, если даже на то, что происходило в Сяньлэ, син смотрел точно так же? Отстранённо и непричастно. И, пусть у самого Му Цина в то время всё существо сжималось от негодования, наблюдать отсутствие эмоций Мин И всё равно было приятнее, чем все те жалобные морды, которые при виде Его Высочества корчили оборотни Сяньлэ… Чужак в извечно чёрных одеждах, по крайней мере, не отводил взгляд, делая вид, что ничего не происходит, и не упивался вседозволенностью Юнъань.       — Что ж… — Се Лянь прерывает их зрительный контакт, улыбаясь всё так же добродушно, но уже явно не так спокойно, как прежде. — В любом случае, я рад видеть вас в добром здравии.       Мин И снова нечитаемо смотрит на наследника крови, лишившегося не только своего статуса, но и собственной стаи, а затем говорит то, что всё-таки немного не вписывается в амплуа безжизненной статуи, пусть ничего более, чем ответной любезности Му Цин в этом и не видит:       — Я рад, что вы живы, Ваше Высочество.       Внешне той самой «радости» у чёрноволосого оборотня ни в одном глазу, однако он снова почтительно склоняет голову и двигается с места только тогда, когда убеждается, что сказать наследному принцу больше нечего.       Му Цину мимолётно кажется, что это даже к лучшему.       Явись сюда белый ублюдок, он бы не знал, что делать. Они бы не знали… Мин И же — всего лишь его молчаливая тень, вреда от которой не больше, чем от мухи, своим появлением сообщающей о том, что где-то поблизости объявилось дерьмо.       Жаль только, что этой мысли Му Цин придерживается ровно до того момента, пока принёсший недобрую весть оборотень, проходя мимо, не вдыхает поглубже.       Возможно, это всего лишь паранойя, ведь выражение лица Мин И при этом никоим образом не меняется, однако сейчас Му Цину позволено остро реагировать на любое внезапное проявление интереса к его персоне… В конце концов, сейчас к нему впервые в жизни принюхивается самый обычный син. Принюхивается и наверняка чует слишком отчётливый и одновременно с тем несвойственный для Му Цина запах тяньши. И пусть это обстоятельство можно легко объяснить пропитанной лечебной мазью повязкой на сплошь и рядом изгрызанной руке — это ни капли не помогает Му Цину почувствовать себя лучше…

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      — Рад знать, что поимка духа новобрачного завершилась успехом и больше это существо никому не причинит вреда, — Мэй Няньцин стоит ровно и смотрит прямо.       По-видимому, времени с прошлого визита этого зала минуло достаточно для того, чтобы изрядно растерявший свои нервы и достоинство старейшина собрался с силами и вернул присущую ему уверенность в собственных действиях, однако для Му Цина разница всё же становится довольно ощутимой — наставнику больше не удаётся одним своим видом посеять в его душе вязкую, непреодолимую тревогу.       Возможно, виной тому отсутствие ошейника на шее, но на этот раз внутри Му Цина преобладает нечто апатично-агрессивное, готовое в любой момент в случае необходимости вырваться на свободу и сомкнуть челюсть на горле у того, кто бесцеремонно вмешивается в разговор быстрее, чем Хуа Чэн успевает дать ответ.       — Только вот это можно было сделать и раньше.       Белый волк стоит посреди зала, недалеко от старейшины Сяньлэ. Оборотни, сопровождающие этих двоих, наблюдают за происходящим, находясь по левую сторону от трона, а обитателям Призрачного города достаётся правая.       Му Цин вместе с Се Лянем тоже стоит по правую сторону, чуть впереди генералов, число которых на этот раз не ограничивается одним только Наньяном. Стоит и спиной чувствует нешуточное напряжение вынужденно-сосуществующих на одной территории оборотней из разных стай.       Но это не столь важно… Куда важнее то, что где-то там сзади находится Эмин, которому хочется хорошенько разбить лицо. А ещё Фэн Синь, чьё присутствие вместе с уже ненавистным запахом тяньши ощущается практически на физическом уровне и чьи поганые клыки хочется вырвать с корнем без дальнейших выяснений обстоятельств.       Хочется, но не можется, поскольку ближе всего к ним с Се Лянем расположился Пэй Мин и ещё один оборотень в не менее помпезных одеяниях, дающих основания считать его очередным генералом. И, нужно сказать, этот безымянный генерал единственный из представителей севера, кому, судя по виду, надменностью своего взгляда удастся посоревноваться со всей оравой белого волка вместе взятой.       Однако на этом всё… Хуа Чэн, как владелец здешних земель, сидит на троне, но остаётся в опасно-подавляющем меньшинстве. И, по-видимому, именно численное превосходство позволяет белому волку чувствовать себя столь же расслабленно, как и на потерпевших поражение землях Сяньлэ.       Совокупность факторов, не играющих Собирателю цветов на руку, в принципе должна была бы порядком сыграть на нервах последнего, но голос его звучит достаточно безмятежно, чтобы приковывать внимание присутствующих к себе:       — Да. Этот промах действительно на моей совести.       Раньше Му Цин может и дал бы шанс чужому раскаянию, как чему-то возможному, но не теперь. Ни тогда, когда он точно знает, что это именно Хуа Чэн не позволил Наньяну разобраться с тварью своевременно. Ни тогда, когда понимает, что вместо Се Ляня в паланкин мог сесть тот же Ши Цинсюань, ведь на его шее нет и следа от метки. И уж тем более ни тогда, когда Му Цин уже не единожды убедился в том, что вожак Призрачного города играет по каким-то одному ему известным правилам, не считаясь ни с кем вокруг.       Кто всего этого не понимает, так это белый волк, чей язык по ощущениям продолжает бездумно, но усердно копать яму у него же под ногами.       — Ещё бы. Вам следовало поучиться у своего предшественника, прежде чем перегрызать ему горло. Может, тогда вы бы знали, что вся ваша стая напрямую зависит от Юнъань.       Это громкое заявление Мо Минъюнь делает, определённо чувствуя себя хозяином положения. И на самом деле, такая беспросветная самоуверенность могла бы даже восхитить, если бы Му Цин не знал, что под ней кроется мерзкая душонка, задеть чью гордость легче, чем плюнуть себе под ноги.       Из троих братьев Минъюнь, стоящих у власти Юнъань, Мо Минъюнь, по скромному мнению Му Цина, создаёт впечатление самого худшего варианта для каких-либо переговоров. Каким образом именно ему доверили заключение союза с Сяньлэ — загадка, которая наверняка по сей день терзает множество умов. Однако результат очевиден. Нужно быть совсем идиотом, чтобы умудриться упустить даже покорно идущего прямо к тебе в лапы Се Ляня.       На фоне всей продемонстрированной ранее недалёкости удивительно, что Мо Минъюнь вообще вспоминает о нахождении поблизости кого-то помимо себя любимого и снисходит до:       — Ну и от Сяньлэ тоже, разумеется.       Вот только на откровенную попытку указать ему его место Хуа Чэн по-прежнему и бровью не ведёт, лишь изгибает уголок губ в улыбке, так же спокойно проговаривая то, что следовало озвучить уже не один и не два раза:       — Мне кажется, вы заметно преувеличиваете своё значение.       Такая, казалось бы, простая фраза ложится на душу, как жизненно-необходимый бальзам, а потому нет ничего странного в том, что ей становится под силу отвлечь Му Цина от череды навалившихся переживаний. Сейчас, невзирая на то, с чьих уст слетают эти слова, куда важнее становится насладиться реакцией белого волка. А она не заставляет себя долго ждать…       С лица ублюдка можно картины писать — до того оно оказывается застигнутым врасплох и до того беззвучно двигаются его губы, пока он пытается удержать свою невообразимую важность от грозящего ей падения.       — Что вы…?       — Но, я полагаю, это простительно, — будто и не слыша вовсе попытку главы Юнъань вернуть себе слово, продолжает Хуа Чэн. — В конце концов, на севере всегда были проблемы с недостатком дичи и продовольствия в целом.       — К чему это вы клоните?       Голос Мо Минъюня проклёвывается уже громче. Белый волк явно старается вернуть себе лидирующую позицию, однако Собиратель цветов не позволяет этого сделать, заканчивая мысль и окончательно вбивая чужое бахвальство в землю:       — Я прямо говорю, что северу привычно зависимое положение от своих соседей, а вот Юнъань, перетерпевшая засуху в последние годы, была явно не готова к её последствиям.       Пауза, следующая за этими словами оказывается уже более ощутимой. Му Цин видит краем глаза, как напрягается Се Лянь рядом с ним, чует подобное напряжение и от Мэй Няньцина, оказавшегося лишним звеном в этом «разговоре», и снова ловит себя на мысли, что это всё должен был сказать вслух отнюдь не Хуа Чэн.       Это должен был озвучить тот же Мэй Няньцин… Да кто угодно, чьё слово в Сяньлэ хоть сколько-то весит! Хоть кто-то, помимо волка, возглавляющего север, которому, по факту, не должно быть никакого дела до чужих бед.       Тем временем в повисшей тишине следующие слова Собирателя цветов отдают даже какой-то фантомной насмешкой:       — Что? Я что-то не так понял? Разве не ради того, чтобы удержаться на плаву, Юнъань нарушила мирный договор и пошла войной на Сяньлэ?       — Это… — Мо Минъюнь правда пытается взять ситуацию под контроль.       Это видно по вздувшейся венке у него на лбу — как полагает Му Цин, результату непривычных мыслительных процессов — и по тому, что оборотень, не привыкший получать отпор, чуть ли не скалится в ответ, не в силах сдержать эмоции. Однако толку с его потугов, как не посмотри, оказывается чуть…       Хуа Чэн явно не планирует дать ему и шанса, так же невозмутимо продолжая:       — Этот вопрос какое-то время висел в воздухе, но я думаю, что теперь, когда мы все здесь, а вам больше нечего дать Призрачному городу, мы можем смело расторгнуть наш договор с Юнъань.       То, какие стремительные обороты начинает набирать это собрание — не на шутку настораживает. И Му Цин не может разобрать до конца, его ли это эмоции или просто стадный инстинкт от выброшенного в воздух количества феромонов. Как не посмотри, а единственным равнодушным к происходящему остаётся разве что сам Хуа Чэн, в то время как даже молчание его генералов позади становится ещё более тяжёлым. Му Цин буквально чувствует взрыв чужого негодования, но больше это всё же растерянность и исходит она, к превеликому сожалению, от одного конкретного оборотня, находящегося прямо за спиной и тем самым вселяющего страх нападения сзади…       — Вам не кажется… что такие важные решения следует обдумывать немного… лучше?       То, с каким трудом Мо Минъюнь подбирает слова, тешит душу ничуть не меньше выражения его лица, но, нужно отдать должное… Белый волк держится. До того момента, пока Собиратель цветов не отвечает вопросом на вопрос:       — Поставок не было уже довольно давно. Юнъань по-прежнему в состоянии в обмен на нашу защиту обеспечивать Призрачный город продовольствием?       Му Цин чётко видит, как под чужими губами мелькают клыки, чувствует — спасибо отсутствию треклятого ошейника — бессильный всплеск ярости белого подонка и, несмотря на явное шевеление инстинкта самосохранения внутри, уже позабыто ликует.       Особенно, когда на следующей за этим угрозе голос Мо Минъюня от переполняющих его эмоций срывается на что-то близкое к рыку:       — В таком случае, будьте готовы к расторжению не одного договора, а двух! Сяньлэ не окажет вам поддержку в этом сумасбродстве!       Му Цин — чёрная овца. Ему бы никогда не позволили стать представителем Сяньлэ где бы то ни было, да и сам он со смерти матери не испытывал по отношению к родной стае ничего и близко схожего на ту связь, которая должна была бы сплотить его с остальными. Однако даже это не мешает ему почувствовать, насколько далеко заходит Мо Минъюнь, говоря от лица стаи, заключить брачный союз с которой Юнъань так и не удалось.       Мэй Няньцин белеет лицом, но позорно молчит и это ощущается сродни очередному непростительному предательству. Му Цин видит, как встряхивает Се Ляня, чётко слышит, как тот подбито выдыхает, и чует волну беспокойства юйэ за тех, кто в нужный момент безжалостно от него отвернулся.       И, как бы печально это ни было, здесь всё ясно как божий день… Остатки Сяньлэ не переживут, если с севера на них попрут ещё и твари, с которыми они прежде были знакомы лишь благодаря страшным сказкам. Станут ли Юнъань оказывать им поддержку, сами лишившись защиты Призрачного города, — исход маловероятный. Му Цин поставил бы на то, что стервятники дождутся, пока Сяньлэ перебьют, а потом постараются оторвать себе кусочек побольше. Захапают так много плодородных земель, как смогут. Поэтому, как не посмотри, а для Сяньлэ это будет окончательной и бесповоротной гибелью.       И для того, чтобы этот конец наступил, Хуа Чэну достаточно всего лишь так же легко пойти на расторжение ещё одного многовекового договора.       Неудивительно, что обливающееся кровью сердце Се Ляня не выдерживает и заставляет того ступить вперёд. Му Цину даже кажется, что он слышит напрочь охрипшее «Хуа…», когда волк на троне до мурашек вкрадчиво интересуется:       — Это решение вы сейчас принимаете за Сяньлэ в качестве кого?       Му Цин не уверен, что именно разгоняет тревогу в его крови сильнее — то, каким взглядом Хуа Чэн прожигает чужака, ступившего на его земли и посмевшего выйти за рамки, или то, с какой неудержимой ненавистью этот самый чужак скрипит зубами, столкнувшись с тем, кто не спешит услужливо ему подчиниться.       Ситуация не располагает к мирному завершению собрания от слова совсем и Му Цин уже практически видит, как оборотни, стоящие позади, срываются с места, чтобы разорвать друг друга на части. Именно здесь численное превосходство Юнъань начинает впиваться острыми иглами в сознание…       — Насколько мне известно, после того как вы пошли войной на Сяньлэ из наследников крови в живых остался только Его Высочество наследный принц и его двоюродный брат. Но Ци Жуна на родине не жалуют и пока что старейшинам не удалось выдать его за преемника почившего вожака. Так что единственный, кому позволено принимать подобные решения, присутствует здесь и может сам сказать за себя.       Новости из родной стаи звучат тревожно. Крайне тревожно и за этим теряется даже факт невероятной осведомлённости того, кого в Сяньлэ называют дикарём, способным со своей стаей разве что гонять по лесу и выть на луну. Не то, чтобы Му Цин не предполагал такого исхода событий, но куда ощутимее сейчас бьёт то, что Се Ляню, недолго думая, решили найти замену. И уж тем более в лице Ци Жуна — подонка ничуть не меньшего, чем сам Мо Минъюнь.       Увидеть выражение лица наследного принца не удаётся — тот своим шагом вперёд в порыве переживаний за покинутый дом лишает этой возможности всех, оставшихся позади. Однако Му Цину всё равно больно. Не за Сяньлэ, а за Его Высочество с его наилучшими намерениями и тем, что ему пришлось вытерпеть, ради того, чтобы наследие его предков так нещадно втоптали в грязь.       — Гэгэ.       Хуа Чэн зовёт тошнотворно-привычно, не обращая внимания на посторонних и на то, что так отнюдь не положено, однако это впервые, когда подобное обращение не режет Му Цину слух. Просто потому, что из всех присутствующих вожак Призрачного города остаётся единственным оборотнем, который не сводит существование Се Ляня на нет.       Настолько не сводит, что своими следующими словами вызывает новый всплеск нешуточной паники:       — Ты сказал мне, что переживаешь о судьбе своей стаи… Давай заключим новый договор?       — Постойте! — Мэй Няньцин оживает только сейчас, стремительно вмешиваясь в назревающую катастрофу.       И причина тому понятна. Му Цину самому сложно представить, что за «новый договор» способен предложить Хуа Чэн с его очевидным пренебрежением, что к Юнъань, что к «священным устоям» Сяньлэ. Есть ли причины удивляться тому, что старика неслабо дёргает от подобной перспективы?       — То, что вы говорите, не совсем так! Его Высочество действительно единственный полноправный и желанный наследник, но, с тех пор как случился инцидент с насильственной меткой, это больше не имеет…       — Возможно, вожакам Сяньлэ уже давно стоило отказаться от столь сильного влияния старейшин. Чтобы они не считали себя в праве изгонять их наследников с родной земли и безнаказанно играть их судьбами.       На этот раз голос Собирателя цветов звучит даже ниже, чем тогда, когда он вёл диалог с вожаком Юнъань, и это действительно пускает достаточный холодок по коже, чтобы пробрать любого юйэ в помещении. Му Цин одёргивает себя на том, что начинает невольно тянуться рукой к воротнику — чтобы подтянуть повыше — и ничуть не удивляется тому, как Мэй Няньцин сходит чуть ли не на негромкий бубнёж.       — Вы не понимаете, о чём говорите… В Сяньлэ много лет царит порядок не только благодаря одним наследникам крови. Старейшины делают всё возможное, чтобы поступать в интересах стаи и тех, кто её возглавляет.       — То есть, вы утверждаете, что всё это время защищали интересы Его Высочества? — Хуа Чэн дёргает уголком губ.       И вот эта его усмешка пугает даже больше его интонации, вынуждая наставника с трудом договаривать то, что он не один раз повторял Се Ляню даже в присутствии Му Цина:       — Бывают времена, когда интересы наследников крови отходят на…       Договорить старейшине не удаётся. Хуа Чэн теряет к нему интерес так же внезапно и так же быстро, как делает это всякий раз, когда дело доходит до наследного принца.       — Гэгэ… Выслушай меня. Есть другой выход, и я докажу тебе, что твои интересы не обязательно выкидывать на помойку.       Так случается постоянно. Хуа Чэн, кажется, априори готов препираться и проявлять всяческое неуважение к кому угодно, но стоит на горизонте показаться Се Ляню, как в голосе волка, не дающего никому продыху, прорезается непривычная теплота и не менее непривычная просьба. Но если для Му Цина это уже начинает вписываться в понятие нормы, то для Мэй Няньцина — становится поводом повторно взорваться.       — Да как вы вообще смеете считать, что можете позаботиться о будущем Сяньлэ и наследного принца лучше, чем те, кто много поколений служат этой великой цели?! Вы не способны даже толком наказать того, кто нанёс Его Высочеству непоправимый вред!       — Я способен. Но мы сейчас говорим о вреде разного рода, — рычащие нотки в голосе Хуа Чэна и мелькнувший в его глазу опасный огонёк осаждает старейшину лучше чего бы то ни было.       Му Цин понимает, что и сам под этим взглядом не выдержал бы, поэтому не видит ничего неожиданного в отсутствии каких-либо попыток со стороны Мэй Няньцина выяснить, о чём именно идёт речь. Однако это не мешает молча задаваться назревшим вопросом вплоть до того момента, пока губы тайана на троне не искривляет усмешка, а его рука не скользит приглашающим жестом в сторону всё это время не подававшего лишних признаков жизни Му Цина.       — Впрочем, забирайте и наказывайте на здоровье, если вам так неймётся.       Му Цин ощущает на собственной коже такое количество взглядов, что сердце в одночасье начинает отбивать ненормальным ритмом где-то в районе горла. Сделать следующий глоток воздуха в таком состоянии получается с большим трудом. Ещё тяжелее становится удержать сжатые в кулаки руки по швам, в то время как всё существо по новой окунается в неконтролируемое желание уйти под одежду с головой и тем самым спрятаться от излишнего внимания.       А внимания этого становится только больше и больше, пока вожак Призрачного города преспокойно продолжает:       — Как вы уже заметили, срок его наказания за нападение на моего брата истёк — ограничителя на нём больше нет. Его судьба мне абсолютно безразлична, так что он полностью ваш.       Му Цин никогда бы не подумал, что хотя бы раз в своей жизни пожалеет об отсутствии ошейника на шее, но приходится взглянуть правде в глаза — за последнюю неделю он делает это уже не в первый раз… Без омерзительной полоски кожи всё и все вокруг ощущаются ярче. Собственные инстинкты, без которых Му Цин не так давно не представлял себя, требовательнее бьют по сознанию. Предательски задавливают его паникой до такой степени, что вскоре сквозь этот страх пробивается разве что, отдающий его на растерзание, голос Хуа Чэна:       — Разумеется, при условии, что Генерал Наньян позволит вам забрать того, на ком он оставил свою метку.       Му Цин правда ничего не разбирает вокруг — в сбивающей сердце с ритма панике даже не видит толком Се Ляня, находящегося к нему ближе всего — поэтому и смысл фразы, брошенной вожаком, доходит до него далеко не сразу. В голове немного проясняется только тогда, когда на предплечье сжимается крепкая хватка чужих пальцев.       На пару мгновений Му Цину даже чудится, что наследный принц не выпустит его предплечье, несмотря ни на что, но верить в сказки не в его привычках, поэтому шаг юйэ обратно способствует только чуть менее заметной дрожи в руках и чуть более трезвому восприятию происходящего.       Достаточно трезвому, чтобы расслышать вопрос и увидеть, что Мэй Няньцин обращается к мрачнеющему на глазах Хуа Чэну:       — Насколько мне известно, это всего лишь случайное стечение обстоятельств во время охоты на духа новобрачного и, полагаю, многочисленные бинты тому лишнее доказательство?       — Я сильно похож на Генерала Наньяна? — хмуро отзывается Собиратель цветов, которому, судя по виду, очень быстро начинает надоедать отхождение от нужной ему темы, но, стоит Му Цину поймать взгляд цепкого глаза на себе, как его обладатель снова мимолётно усмехается, обращаясь к старейшине Сяньлэ. — Хотя знаете, я бы не был так уверен на вашем месте… Раз уж вы так хорошо осведомлены, как проходила охота на духа, наверняка знаете и то, что о непонятных взаимоотношениях этих двоих в Призрачном городе судачили ещё до вашего появления на горизонте. Но… я повторюсь, вы задаёте вопросы не тому, кому следует.       Разодрать Хуа Чэна на куски хочется до того сильно, что это желание толстым слоем накладывается поверх ненадолго одолевшей Му Цина паники. Наверное, именно поэтому к тому моменту, как наставник оборачивается и недвусмысленно смотрит за его спину, сердце Му Цина колотится не только от испуга за свою жизнь, но и от стремительно закипающей внутри злости.       Вопроса за этим не следует, однако он слишком очевидно виснет в воздухе, чтобы была хоть какая-то возможность свести его на нет. Наньян позади затягивает молчание, а Му Цин и не хочет ничего слышать. Абсолютно ничего. От одного только факта, насколько легко его будущее перебрасывают из рук в руки, в конечном итоге останавливая этот расчудесный аттракцион на чёрном ублюдке, — трясёт всё существо. И ситуацию для Му Цина не спасает ничего, включая ответ порядком затянувшего с этим оборотня.       — Я не рассчитал силу укуса, а он не юйэ, чтобы рана зажила сама собой… Отсюда и бинты. К тому же… на охоте действительно произошло кое-что непредвиденное. Всем уйти целыми не удалось, — в некоторых местах Фэн Синь делает небольшие паузы, подбирая слова, но в остальном его голос звучит чётко и достаточно собрано.       Му Цин чувствует, что взгляды присутствующих мечутся от него к паскудному генералу за его спиной. Замечает, кажется, даже слышит, как к нему принюхивается целая толпа оборотней, и только сейчас окончательно понимает, что для него выхода из этой ситуации попросту не существует… Возможно, даже у Сяньлэ всё ещё есть шанс на спасение, но явно не у Му Цина, чью судьбу решали до того часто, что у него самого от неё теперь осталась разве что жизнь.       Та самая жизнь, которую начиная с этого момента способно оборвать одно только слово чёрного ублюдка.       — Признаться… это неожиданно… — Мэй Няньцин заметно медлит, в очередной раз лишившись возможности «наказать того, кто нанёс Его Высочеству непоправимый вред», но очень скоро находится с другим вариантом. — Может, тогда он покажет нам, как выглядит метка, и мы все поздравим вас с заключённым союзом?       — А может мне полностью раздеться и сплясать перед вами?       Му Цина больше не трясёт. Чувство самосохранения глохнет под весом настигшего осознания тщетности любых трепыханий, а голос его звучит пугающе серьёзно.       До того серьёзно, что застигнутому врасплох старейшине приходится так же всерьёз ответить:       — Нет, это… не обязательно.       — В таком случае, засуньте свои поздравления себе в…       — Му Цин…       Пальцы Се Ляня сильнее сжимаются на его предплечье, только сейчас напоминая о том, что они по-прежнему там, а в голосе у юйэ не слышится упрёка, способного пошатнуть состояние Му Цина ещё сильнее. Поэтому мягкому предостережению удаётся не только добраться до его слуха, но и заставить его замолчать.       Он не грубил Мэй Няньцину ни разу за всю свою жизнь. Как бы не складывались обстоятельства и что бы сам наставник не говорил в адрес Му Цина — он всегда относился к старейшине с должным почтением и не позволял себе озвучить ничего из того, что крутилось в голове. Пожалуй, именно поэтому теперь лицо старого юйэ выглядит настолько ошарашенно, что от этого зрелища что-то внутри удовлетворённо шевелится.       За годы подле Его Высочества наследного принца у Му Цина накопилось слишком много того, что он мог бы сказать, но он молчит. И причина не в том, что его останавливает Се Лянь, а в том, что уже этой небольшой невиданной грубости ему хватает для того, чтобы напомнить и наставнику, и окружающим, и даже самому себе, что он тоже живой человек.       Мэй Няньцин смотрит на него в упор, будто не видел уже сотню лет, и, по-видимому, так и не обнаружив и доли раскаяния за сказанное, снова скользит взглядом ему за спину:       — Этот мальчишка принесёт вам одни беды, генерал, но вы можете избавиться от него, пока ещё не поздно.       — Пока ещё не поздно… — губы Му Цина сами вздрагивают, когда он повторяет за старейшиной, а из горла вырывается что-то близкое к нервному смешку.       Он чувствует, как взгляды буквально всех присутствующих снова обращаются к нему, но взгляд того, кому он должен «принести одни беды» ощущается спиной особенно чётко. Настолько, что хочется обернуться и когтями проехаться по генеральской физиономии. Вот только ситуация позволяет разве что повернуть голову и ядовито проговорить, кривляя слова наставника:       — Ну давай. Избавься от меня пока ещё не поздно, генерал.       Зал, наполненный довольно большим количеством оборотней, повторно оглушает гулкая тишина, в которой Му Цин через плечо пялится на растерянно застывшего позади него чёрного волка.       Обзор не слишком хороший, но и этого оказывается достаточно, чтобы столкнуться взглядами. Удивительнее всего то, что при этом столкновении Му Цин впервые за всё время нахождения в этом зале не переживает о том, что на него могут напасть со спины.       Терять ему в принципе больше нечего, так что и озадаченностью Фэн Синя неожиданно удаётся насладиться сполна.       Жаль только, что продолжается это не так уж и долго, прежде чем тишину разрывает смех.       — Вы находите в происходящем что-то смешное? — Хуа Чэн, притихший на какое-то время, неотрывно смотрит на белого волка, и Му Цин, нахмурившись, вскоре следует его примеру.       Мо Минъюнь веселится слишком очевидно, чтобы остался хоть какой-то шанс насладиться застигнутой врасплох мордой Наньяна. И за это в горло юнъаньца лишний раз хочется впиться клыками. Даже прежде, чем тот открывает свою пасть, чтобы ответить на вопрос:       — Да просто пришло в голову, что, раз уж этого бешеного заклеймили, то, получается, этот ваш генерал заграбастал себе не только больного на голову сина, но и юйэ, толку с которого теперь вообще нет. Или как такое вообще должно работать? — ладонь волка движется от Му Цина с Се Лянем к Фэн Синю, а потом обратно, в то время как губы продолжают неприкрыто смеяться.       Му Цин всё ещё чувствует пальцы наследного принца у себя на предплечье и слишком хорошо помнит, что именно им удалось немного унять его эмоциональный всплеск, а оттого мрачнеет раза в два стремительнее в то время, как Мо Минъюнь только больше располагает к открытому нападению, подобному тому, которое Му Цин когда-то совершил в яме.       — Значит, теперь ни мне, ни вам с вашим «новым», я так полагаю, брачным договором здесь больше ничего не светит.       Улыбка ещё более мерзко растягивает его губы и, судя по виду, Мо Минъюнь действительно ждёт чего-то похожего от Собирателя цветов, но лицо последнего ничуть не меняется.       — Я предлагаю союз в войне, а не брачный договор.       Мо Минъюню приходится немного поумерить своё веселье, чтобы с усмешкой разъяснить вожаку чужой стаи, как маленькому ребёнку:       — В какой ещё войне? Юнъань победила. Сяньлэ пала. Нет больше никакой войны.       Хуа Чэн до непередаваемости вальяжно скидывает ногу, которая всё это время покоилась на другой его ноге, на пол, позвякивая при этом серебром на сапоге и впервые отрывая спину от спинки своего трона, чтобы в свою очередь разъяснить тоже крайне очевидную, судя по его тону, вещь:       — В той самой, которую Юнъань так или иначе объявит северу после того, как поймёт, что один из их предводителей и часть его людей не вернётся домой в живых.