Не то, чем кажется

      Как не посмотри, а умение Хуа Чэна вводить своих собеседников в состояние растерянного ступора — весьма полезная по жизни вещь. Му Цин и сам неплохо в этом преуспел, годами практики и копившихся обид упорно оттачивая свои навыки до совершенства. Однако столкновение лицом к лицу с Собирателем цветов раз за разом вынуждает его признавать одну неприглядную истину — с его стороны было слишком самонадеянно считать, что в искусстве затыкания чужих ртов он достиг той самой отметки «совершенства», к которой так стремился…       В конце концов, не нужно быть слишком проницательным, чтобы понять, что Хуа Чэну это даётся в разы легче. Без шуток. Одноглазому волку достаточно невзначай бросить пару слов, чтобы насладиться беспомощным видом окружающих. И массовость этого эффекта без преувеличений поражает, особенно если учесть, что для подавления своих оппонентов вожак даже не пытается обратиться за помощью к собственной сущности.       Насколько Му Цин может судить, эмоциональный фон волка, возглавляющего север, остаётся относительно спокойным на протяжении всего «суда», совершенно внезапно набравшего обороты до расторжения давнишних договоров, а потом и вовсе до практически полноценного объявления войны. И это не только невольно поражает… Это бесит, на периферии сознания, не затуманенного потрясением от услышанного, зарождая более чем закономерную зависть.       Легко идти на рожон и давить всех окружающих одними своими речами, сидя при этом на троне и продолжая возвышаться на пьедестале. Ещё легче — когда город, в котором ты находишься подчиняется твоей власти. А совсем легко становится, если ты обладаешь сущностью тайана, от силы воздействия которой ноги будут готовы позорно подогнуться у всех твоих недругов в радиусе метров десяти.       Хуа Чэн не Му Цин, которому приходится зло огрызаться, сидя в по уши вылитой на него грязи. Ему нет нужды радоваться вырвавшемуся за столько лет оскорблению, в конечном итоге так и не озвученному до конца. У него есть власть, которой Му Цин не обладал ни разу в своей жизни, и всю эту власть он получил без лишней бюрократии и обязательных кровных уз. Ему было достаточно просто поблагодарить природу, одарившую его доминантной сущностью, и устранить своего конкурента силой.       Это ли нужно называть справедливостью?       — Как это понимать?       Голос Мо Минъюня звучит незнакомо. Такой смесью хрипящего удивления и закипающего внутри негодования он не одарил даже Му Цина, когда тому хватило смелости сомкнуть зубы на шее Се Ляня и тем самым уничтожить законную возможность Юнъань наложить свои лапы не только на наследника крови Сяньлэ, но и на позарез необходимые им плодородные земли с лесами, полными дичи.       Сейчас, вполне вероятно, впервые за всю его никчёмную жизнь Мо Минъюню открыто грозят смертью и только с подкошенным звуком голоса этого подонка Му Цин начинает чувствовать, как радостно становится на душе.       Мотивы и степень серьёзности Хуа Чэна при этом остаются непонятными, но, положа руку на сердце, Му Цин и не стремится особо в этом разбираться… Перспектива смерти всей душой презираемого оборотня кажется слишком соблазнительной, чтобы копаться в том, какую выгоду это сулит северу, а уголки губ самовольно дёргаются вверх, пока тот, кому отнюдь не смешно, продолжает задавать уточняющие вопросы:       — Вы сейчас… угрожаете мне?       — Я отвечаю на вопрос. Кажется, вы сами поинтересовались, союз в какой войне Призрачный город предлагает Сяньлэ, — от расслабленной позы Хуа Чэна теперь остаётся в разы меньше, чем в начале собрания, но звучит оборотень по-прежнему крайне спокойно.       Неподходяще спокойно, учитывая ситуацию, и от того ещё более вызывающе. Поэтому реакцию это провоцирует именно такую, какую Му Цин представляет себе буквально за секунду до…       — Ты… — в своей злости Мо Минъюнь теряет не только напускную вежливость, он скалится в рычании, стремительно теряя контроль над эмоциями, и первым сознательно или бессознательно приходит к тому, что на подобных мероприятиях делать не положено.       В Сяньлэ воздействовать сущностью на участников любого рода мало-мальски важного собрания настрого запрещено… По той простой причине, что немало достопочтенных старейшин по природе своей являются юйэ, а следовательно, доминантное влияние достаточно сильного тайана может оказать на них давление. Достаточно сильное давление для того, чтобы решение, ради которого может быть созвано это самое собрание, было «подкорректировано» в угоду источнику воздействия.       Проще говоря, будь в Сяньлэ всё, как прежде, при такой подавляющей вспышке ярости её инициатору не то, что не дали бы слово — его без лишних разборок отстранили бы от принятия решения. Либо временно, либо раз и навсегда. Но так или иначе, терпеть такое невообразимое хамство прежние старейшины не стали бы.       Не в пример Мэй Няньцину, который заметно содрогается, оказавшись к источнику угрозы ближе всего, но покорно молчит, оглушённый то ли инстинктивным страхом, то ли пониманием, что законы Сяньлэ на севере ни во что не ставят. А может, и тем, и другим вместе взятым.       Му Цин чувствует, как каменеют пальцы на его предплечье, как сущность Се Ляня опасливо прячется за ним, даже быстрее чем её обладатель успевает сообразить, у кого именно он старается отыскать поддержку, и сам, вопреки желанию, не может побороть наплыв мерзкого липкого страха.       Он слишком устал, чтобы достойно противостоять подлой попытке Мо Минъюня инстинктами подавить всё и всех вокруг без разбора. По факту, ни о какой защите наследного принца тут и речи не идёт… Му Цину не удаётся толком защитить даже самого себя от хлынувшей со стороны тайана волны негодования, щедро приправленной гниловатым запахом опавшей листвы, и из-за этого сердце по новой берёт разгон, побуждая организм соблюдать дистанцию.       В понимании порядком потрёпанного зверя, напряжённо притихшего внутри, всё более чем просто. Не можешь выстоять — беги. Само же осознание, что бежать ему некуда — разве что шарахнуться в противоположную часть зала, тем самым вызвав в лучшем случае гул насмешек — лишь сопутствующий отвратительному положению фактор…       — Не притворяйся идиотом! Ты, вшивая псина, на месте вожака всего ничего и смеешь угрожать мне при всех, думая, что тебе сойдёт это с рук?!       Голос Мо Минъюня взлетает на несколько тонов, а Му Цин чувствует, что его руки, по-прежнему сжатые в кулаки, снова начинают подрагивать от давящих инстинктов и абсолютно невыносимой беспомощности.       И без того тревожное дыхание сбивается, становясь чуть более шумным и выдавая Му Цина с потрохами точно в тот момент, когда его без преувеличений шикарный угол обзора на тайана, теряющего последние крохи своего душевного равновесия, загораживают неожиданно решительным движением.       За ровной спиной легче… Му Цин даже не отдаёт себе отчёта, насколько быстро это происходит, прежде чем тяньши становится преградой к восприятию удушливого запаха листвы, а из горла тяжёлым выдохом вырывается двоякое облегчение. Двоякое, потому что Наньян, своеобразно отгородивший их с Се Лянем и взявший «удар» на себя, и сам не ощущается как безмятежный столб спокойствия. Скорее уж как тот, кто не будет долго раздумывать, прежде чем сорваться в ответ. Разница разве что в том, что чёрный волк не давит, а… до дрожи чуждо защищает.       Пусть даже Му Цину, которого тяньши преследует с самого момента пробуждения в «Лавке знакомств», это спасением отнюдь не кажется. Вместо этого только лишний раз пробирает до костей… А что ещё страшнее — вызывает совершенно предательский отклик собственной сущности, за которым заметить Пэй Мина, оказавшегося куда ближе к Се Ляню — к которому оба генерала наверняка и бросаются на выручку — удаётся не сразу.       Чтобы им обоим дурно стало вместе с белой псиной, потерявшей все рамки дозволенного…       — Уважаемый… — выдавая подобие улыбки и будто бы не зная, как ещё обратиться к вроде как важному нарушителю спокойствия, кривит губы Пэй Мин. — Вы не могли бы вести себя чуть более сдержанно? Здесь как-никак находятся те, кому ваше поведение особенно неприятно.       Это вынуждает Мо Минъюня оторвать взгляд от на удивление молчаливого вожака и грозно взглянуть в сторону генералов.       Наньян загораживает обзор, но Му Цину всё равно удаётся за высоким почти таким же коротким, как у него самого, но куда более тёмным хвостом волос, увидеть, какими молниями мечет юнъанец и как быстро на его лице загорается нездоровая усмешка.       Смысл слов Пэй Мина как будто и не добирается до его слуха, но благодаря этому вмешательству Мо Минъюнь начинает откровенно веселиться, вскидывая ладонь и снова возвращаясь взглядом к оборотню, восседающему на троне.       — Да ни для кого не секрет, что твои генералы спят и видят, как бы глотку тебе перегрызть! — веселье вырывается из чужой пасти хриплым смехом.       Му Цин ловит себя на мысли, что от подобного зрелища в нынешнем состоянии он вероятнее всего таки предпринял бы попытку попятиться назад, но вместо этого чувствует, как забитый зверь внутри благодарно выпрямляет уши и опасно концентрируется на эмоциях другого тайана. Того, который, к немалому счастью, даже не смотрит в его сторону, предпочитая не сводить взгляда с «уважаемого гостя».       За чужой спиной не по себе. Не так. Неправильно. Спокойнее. И одновременно с тем невыносимо, потому что сущность без разрешения своего хозяина выворачивается наизнанку, вскидывает морду и тоскливо завывает в рёбра, снова разгоняя кровь и как будто бы отчаянно жалуясь на всё то, что ей довелось вытерпеть за последнее время.       Это без каких-либо преувеличений ужасно…       — Ну и? — насмешливый голос Мо Минъюня доносится словно сквозь пелену несуществующего шума и Му Цину приходится сделать над собой немалое усилие, чтобы понять, что тот снова смотрит в их сторону с явным намерением потешаться дальше. — Кто из вас пойдёт за тем, кто бездумно развязывает войны и нарушает договоры по собственной прихоти?       Ни один из генералов не даёт на это ответ, а Му Цин, неожиданно сильно дезориентированный вмешательством Наньяна, не успевает мысленно обработать этот вопрос, прежде чем белый волк продолжает скалиться:       — Может вы и сильны, но Юнъань не какая-то там пустышка, которую можно задавить, подобно пресловутой Сяньлэ. Сделаете это и пощады не ждите. Вы сдохнете. Все по очереди. А тех, кому удастся сбежать, добьют ваши расчудесные «сожители».       Он должен заткнуться… Кто-то должен его заткнуть и это всё, о чём сейчас получается думать у Му Цина, потому что чёртов чёрный волк в опасной близости от него закипает. Точно так же, как делал это уже не единожды в его присутствии, но в то же время по-другому. Нещадно щекоча нервы тому, кому природой положено быть слабее, и доводя до чего-то, чему Му Цин не может дать название. Чего-то нового и неизмеримо пугающего…       — А знаете, я всё же задержусь в этом вашем городе, — снова зло хохотнув, сообщает Мо Минъюнь.       Му Цин на силу различает, как тот поворачивается всем корпусом обратно к вожаку, чтобы объявить о своём решении:       — Посмотрю, кто из твоих «сторонников» перегрызёт тебе горло первым. Ведь так у вас здесь принято приходить к согласию?       Назвать Хуа Чэна взбешённым, даже несмотря на всё, что уже было сказано белым волком, язык не поворачивается. Когда Собиратель цветов наконец нарушает отчего-то так тщательно соблюдаемую им тишину, он выглядит разве что немного задумчиво и хмуро.       — Любой из них вправе бросить мне вызов, если посчитает, что я поступаю не по законам Призрачного города, — голос вожака звучит всё так же ровно и собрано, как и в начале собрания. Он окидывает взглядом тех, кто собрался на «его» стороне, только после этого добираясь до того, кто всё это время чуть ли слюной не плевался в его сторону. — Вот только тебе и некоторым твоим друзьям посмотреть на это не удастся. Вам придётся поучаствовать в своём поединке и, если я доживу до боя с тем, кому моё решение окажется не по нраву, — вы уже будете мертвы.       Если раньше всё это ещё можно было бы списать на крайне неудачную шутку и пусть с оглушительным треском, но всё-таки попытаться сдать назад, то этими своими словами Хуа Чэн с поразительной сосредоточенностью отрезает для себя и для всех остальных любую возможность на более-менее мирное завершение вечера.       Му Цину не положено сейчас говорить, но даже если бы была его очередь высказаться — он не нашёлся бы со словами, равно так же, как и остальные присутствующие. Он ведь уже успел мимолётно порадоваться… Ещё тогда, когда Хуа Чэн впервые пригрозил смертью подонку, выжавшему из них с Се Лянем все соки. Но тогда это было что-то как не крути нереальное… Что-то, что могло просто «прийтись к слову». Ненастоящее. Просто очередной изощрённый способ для того, чтобы поиграть на чужих нервах. Что-то похожее на то, что вожак Призрачного города без зазрения совести делает со всеми, кто попадается ему на пути.       Однако не теперь… Теперь обещание убить вместе с серьёзным взглядом алеющего глаза перестаёт быть пустой угрозой для поддержания статуса или забавы. Оседает неверием и дополнительной порцией ошеломления. И, судя по голосу Мо Минъюня, Му Цин не один находится в процессе осознания, что на этом шутки закончились.       — Это вызов? — вожак чужой стаи хрипит.       Наверное, причиной тому шок, может, всё та же злость, но разобрать эмоции тайана у Му Цина больше не получается. Катастрофически мешает Генерал Наньян и предательски поселившееся внутри желание не высовываться из-за его спины.       — Да. Это вызов, — Хуа Чэн медленно кивает и снова замолкает, явно не желая тратить на всё это ни время, ни слова.       Именно поэтому Мо Минъюню приходится и дальше пробираться сквозь терни к пониманию самостоятельно:       — С чего бы мне принимать его?       — Согласие не обязательно. С тем обвинением, по которому я вызываю тебя и твоих… сопровождающих на поединок, права на отказ ни у тебя, ни у них нет, — так же сдержанно ставит в известность Собиратель цветов.       — И что же это за «обвинение» такое?       С ответом на этот вопрос Хуа Чэн медлит достаточно для того, чтобы Му Цин заметил, как пальцы правой руки вожака — той самой, на которой привычно вьётся красная нить — силой проходятся по быльцу тронного стула.       — Преднамеренный вред юйэ.       Сердце Му Цина замирает в оцепенении и, кажется, его примеру следует всё остальное в этом зале… По крайней мере, Му Цин ничего не слышит, неверяще наблюдая за Хуа Чэном.       — Это… шутка такая, да?        Вопрос Мо Минъюня доходит до сознания с трудом, не в пример леденящей душу вкрадчивости в голосе Собирателя цветов:       — Похоже, что я шучу?       Мельком в голове Му Цина проскальзывает мысль, что после этого суда — если это «после» вообще настанет — ему, несмотря на обстоятельства, таки придётся добровольно наведаться к Ши Цинсюаню… За какой-нибудь чудодейственной травкой, которой будет под силу угомонить его мечущееся между остановкой и нервным приступом сердце. Но длится эта мысль лишь краткий миг, прежде чем он понимает, что это не его пульс.       Он чувствует, как заполошно отбивает сердце Се Ляня лишь через хватку его пальцев на своём предплечье и, как бы печально это не звучало, не находит в чужом состоянии ничего удивительного. Просто потому, что и сам не верит до конца в то, о чём зашла речь.       — Это полный абсурд, — резко отрезает заметно севший голос белого волка.       — Почему же? Этот закон прожил дольше всех нас вместе взятых и в Призрачном городе, в отличие от остальных стай, не терял своей силы ни разу за всю его историю. Я разве не прав?       На секунду Му Цину кажется, что Хуа Чэн, смотрит прямо на него.       Отрывает взгляд от того, кого по неведомым причинам вознамерился морально и физически уничтожить, и смотрит смесью назревающей бури, способной снести всё, что окажется на пути. Одного этого взгляда становится достаточно для того, чтобы кожа покрылась мурашками, а пальцы бессознательно вцепились в ткань чёрных одежд Наньяна, но нет… Хуа Чэн смотрит не на Му Цина, а ему за спину. Туда, где остался стоять тот самый даже с виду высокомерный генерал, имя которого так и не было названо.       И нет ничего удивительного в том, что ответ на свой вопрос Собиратель цветов так и не получает. Куда страннее выглядит то, что Мо Минъюню хватает этой крохотной передышки для того, чтобы продолжить храбриться и строить из себя несправедливо обиженного.       — И кому же это я по-твоему «преднамеренно причинил вред»?       — Мне правда нужно это объяснять? — и без того хмурое выражения лица волка на троне темнеет ещё больше, но оборотня из запада это не останавливает.       — Будь добр объясни, а то пока что это всё походит на бред сумасшедшего.       Му Цину тоже интересно знать, о ком идёт речь. Потому что ну не может Хуа Чэн говорить о… Или может, учитывая его чрезмерный интерес к наследному принцу…       Додумать ни одну из этих мыслей толком не получается. Пальцы непроизвольно сжимают ткань одежды на чужой спине сильнее. Не до треска, но до состояния опасно близкого к этому, потому что вместо ответа Хуа Чэн слитным движением поднимается на ноги, а затем и вовсе начинает спускаться вниз по ступеням, неумолимо надвигаясь на собравшихся перед его тронным стулом. Этого становится достаточно для того, чтобы положение «за чужой спиной» перестало казаться чем-то постыдным и даже попросту неприятным.       С приближением Собирателя цветов хочется не просто отступить… Хочется вырваться из зала, чего бы это не стоило, но ноги немеют, вязнут в начищенном до блеска полу. Так, что в итоге остаётся только бессознательно цепляться за что-то куда более устойчивое и ждать неизбежного.       Этим неизбежным становится одно единственное слово, которое Хуа Чэн угрожающе-чётко выговаривает, пристально глядя в глаза вожаку Юнъань:       — Ецзысянь.       Не проходит и пары секунд, как предплечье Му Цина становится легче.       Поначалу он не может осознать, что именно изменилось — замысловатое название ему не знакомо, поэтому Му Цину остаётся разве что пару раз безрезультатно прокатить его в своей голове — но спустя пару бесконечно долгих мгновений до мозга таки доходит причина внезапного чувства лёгкости.       Жаль только, что это никак не отменяет того факта, что отвести взгляд от источника нещадно бьющей по нервам опасности, оседающей на языке привкусом металла, не получается. Остаётся разве что слегка покоситься, чтобы понять, что Се Лянь действительно впервые за всё это время выпустил его руку из своей.       А ещё этого внезапно оказывается достаточно для того, чтобы наконец заметить, во что бездумно вцепился сам… Заметить и постараться разжать окаменевшие на спине Генерала Наньяна пальцы несмотря ни на что.       — Постойте… — Мэй Няньцин звучит глухо. Прямо как оживший мертвец. И, нужно сказать, выглядит он с отхлынувшими от лица красками ничуть не лучше. — То, о чём вы сейчас говорите, это…       — Я понятия не имею, о чём он говорит, — Мо Минъюнь врезается в попытку старейшины заговорить воистину бессмертным упорством, но на этот раз голос его таки подводит.       Дрожит и с потрохами выдаёт нешуточное напряжение своего обладателя, в то время как голос Хуа Чэна наоборот становится ниже. То ли ласковее, то ли опаснее — уже чёрт его разберёт.       — Гэгэ… Может, ты объяснишь, что это такое? — взгляд алого глаза снова проносится в пугающей близости, а Му Цин на силу пропускает добротную ткань сквозь пальцы, царапая чуть нервно дёрнувшуюся под его рукой спину.       Не когтями, только ногтями… Даже несмотря на желание вцепиться, разодрать хоть что-то и хоть как-то помочь себе справиться с неуравновешенными колебаниями внутреннего зверя.       — Это такое… — Се Лянь говорит еле слышно и почти сразу запинается.       Му Цин больше не чувствует его пульса. Он вообще отказывается что-либо чувствовать и бросает все оставшиеся силы на то, чтобы перестать так остро реагировать на парад животных инстинктов — своих и чужих — но он всё равно уверен, что сейчас юйэ сбоку от него практически не дышит, выдавливая из себя слова.       — … ядовитое растение. Оно… пагубно влияет на организм, но… просто так понять, что ты отравился им… не выйдет…       — А как можно понять, гэгэ? — не унимается тот, от чьей тихой металлической злости весь зал без преувеличения пребывает на грани «обращайся зверем или беги, спасайся». А лучше и то, и другое разом.       Се Лянь же не произносит больше ни слова. Вместо этого едва различимый шёпот доносится уже со стороны Мэй Няньцина.       — Ецзысянь без запаха и вкуса, но когда она уже попала в кровь, любая даже самая незначительная царапина будет приносить в разы больший вред и затягиваться куда дольше обычного…       — Что-то напоминает? — злым смешком срывается с губ Хуа Чэна, провоцируя новую волну паники.       Однако одновременно с тем становится и чуть легче… Нечастая для Му Цина рассеянность и слабость, меркнет под гнётом неизвестных ему ранее фактов. И происходит это достаточно быстро для того, чтобы чётко расслышать, с каким напором Собиратель цветов наседает на неосторожно подавшего голос старейшину.       — Неужто это шокирует вас больше того, о чём вам и без того было известно?       — Хуа Чэн…       Се Лянь явно пытается сделать то же самое, что до этого проделал с Му Цином. Остановить, успокоить. Но теперь юйэ звучит далеко не так убедительно и это ничуть не мешает Хуа Чэну продолжить зло кусать насмешками.       — То есть, если бы следы когтей под бинтами затягивались так, как нужно, то — так тому и быть? Потерпит. Заживёт. Времена такие. Не до интересов наследника крови… Не до того, кого ты воспитывал чуть ли не с пелёнок.       Теперь шлейф всякой вежливости теряет и Хуа Чэн, но его негодованием хлещет гораздо ощутимее, чем сошедшим на нет гневом белого волка. Оттого ещё удивительнее, что у Его Высочества находятся силы на то, чтобы повысить голос и таки осадить разбушевавшегося оборотня.       — Хуа Чэн!       — Я сказал что-то не то, гэгэ? — от резкого поворота головы в исполнении вожака встряхивает.       Заставляет подсознательно готовиться к нападению, но вместо того, чтобы напасть, чёрный волк только смотрит. И есть в этом взгляде что-то такое, отчего никто не спешит расслабляться. Даже несмотря на то, что всё своё внимание Хуа Чэн снова концентрирует на наследном принце.       — Это… всё… — юйэ и правда пытается что-то сказать, но замолкает слишком быстро для того, чтобы озвучить хотя бы частично связную мысль.       Это даёт возможность подать голос тому, кого неотвратимо тянет на дно.       — Это полный бред! Я отказываюсь участвовать во всём этом! — нервозные нотки просачиваются в этот возглас, делая его недостаточно возмущённым и давая понять, что всё действительно не так просто, как до этого казалось даже Му Цину. — Но можешь радоваться, ты своего добился! Считай, что этими беспочвенными обвинениями ты действительно начал войну!       Эти крики не вынуждают Собирателя цветов даже голову повернуть. Одноглазый волк всё так же неотрывно смотрит на Его Высочество, когда на выдохе делится тем, что любому слепому щенку при знакомстве с Хуа Чэном стало бы понятно:       — Я не хороший человек, гэгэ… — с этим вожак севера таки переводит взгляд обратно на белого волка и больше его слова не отдают и тенью сожаления, превращаясь в леденящее душу обещание. — Мне известно имя каждого, кто к этому причастен, и я не почувствую укола совести, когда заставлю каждого из них захлебнуться в собственной крови… Я выслежу даже тех, кого он не привёл сегодня с собой. А тех, кого привёл, разорву на куски, пока он будет смотреть и ждать своей очереди.       С лица Мо Минъюня сходят остатки любой спеси.       Му Цин мечтал увидеть белошёрстного ублюдка таким с первого момента их знакомства, но насладится этим как следует всё равно не получается. Так внезапно открывшаяся для всех истина всё ещё пытается осесть в мозгу, чтобы собраться в целостную картинку, поэтому на этот раз с онемевшими конечностями и мыслями Му Цин справляется не первым.       Сорвавшийся с места оборотень ему знаком.       Это понимание настигает его тогда, когда Му Цин подобно остальным оборачивается на звук шагов и видит в панике несущуюся к выходу спину одного из тех подонков, которые практически круглосуточно вились вокруг Мо Минъюня во время их пребывания в Сяньлэ. Одного из тех, кто, чувствуя свою безнаказанность в компании таких же недоносков, не только не давал прохода Му Цину, но порой даже не стеснялся задеть неосторожным словом Его Высочество наследного принца.       В совершенно неподвижном зале выглядит этот побег весьма… комично. А ещё в немалой степени безнадёжно, потому что, хоть Хуа Чэн и не предпринимает попытки помешать задуманному, там за дверью целый город оборотней, находящихся в его подчинении.       Впрочем, более тесно познакомиться с жителями Призрачного города стороннику Мо Минъюня, не выдержавшему давления Собирателя цветов, и не удаётся…       От удара, пришедшегося в лицо, его опрокидывает на пол.       Му Цину, несмотря на изрядную долю удивления — на которое, как ему казалось, он уже и вовсе не способен — в первую очередь думается о том, что по большей мере тут сыграла не сила, а внезапность и методично расшатанные металлическим запахом Хуа Чэна нервы… Хотя с потоком хаотично несущихся мыслей утверждать наверняка становится всё тяжелее. Просто потому, что в памяти напрочь отсутствуют воспоминания даже о совсем незначительном конфликте, в который оказался бы втянут Мин И.       Мин И не просто не конфликтный. Он никакой и ощущения от любого взаимодействия с ним остаются примерно такие же… Никакие. Как не посмотри, а он один из самых идеальных синов, известных Му Цину, — его не видно и не слышно, он всегда держится в стороне, но как преданная собака всё же находится поблизости, в любой момент готовый услужить.       Вполне вероятно, что будь Му Цин таким же — он куда больше пришёлся бы по душе Мэй Няньцину… Но так уж вышло, что он «неуправляемый» и врезать кому-нибудь по лицу в порыве истинной ненависти — это скорее его путь. Но уж точно не того, кто и на этот раз молчаливо держится в стороне. Куда ближе к выходу, чуть ли не у самых колонн. И именно поэтому при внезапной и воистину хладнокровной демонстрации силы не один Му Цин оказывается застигнутым врасплох.       Неудавшийся беглец, ошалело хватаясь за нос, становится самым лучшим тому доказательством, когда срывается на отвратительно пронзительный крик:       — Какого чёрта ты творишь, Мин И?!       Му Цин ловит слабый запах крови в воздухе, что даёт основания полагать, что тому самому «не конфликтному» Мин И хватило всего одного меткого удара, чтобы сломать чужой нос, но на лице последнего всё такой же штиль. Ни одной эмоции, пусть он и перебирает пальцами пошедшего в ход кулака, прежде чем подымает взгляд, устремляя его в противоположную сторону зала.       — Я бы вас познакомил, если бы был в чуть более хорошем расположении духа, но не в этот раз… — голос Хуа Чэна звучит всё так же низко, как если бы нелепой попытки побега и не было.       Он смотрит на Мин И в ответ без какого-либо удивления. А следующим, что подсыпает ещё горсть пока что не оформившихся до конца подозрений, становится появление волка с маской злого духа на лице. Не само появление, как таковое, а то, что, показавшись из-за одной из колонн, находящихся у самого выхода, он становится практически плечом к плечу с тем, кого должен был бы считать своим врагом, и тем самым дополнительно преграждает путь к эфемерному спасению.       Это видится захлопнувшейся ловушкой, но оглушает не столько устрашающей силой, сколько тем, до чего внезапно и легко Мин И переходит на противоположную сторону.       — Могу только сказать, что «беспочвенными» мои обвинения не останутся. Об этом уж точно не стоит переживать, — ещё одно обещание, адресованное конкретно оцепеневшему Мо Минъюню, после чего вожак севера возвращается взглядом к тому, кому не хватило сил выстоять на месте, и повышает голос настолько, чтобы быть услышанным каждым из присутствующих. — Боюсь, тебе всё же придётся ненадолго у нас задержаться. Сейчас я назову имена тех, кто на рассвете будет драться со мной за свою поганую жизнь, и так уж вышло, что твоё имя станет первым в этом списке.