Не то, чем кажется

      Когда Му Цин выходит из зала, в котором произошёл самый странный суд в его жизни, шаги даются ему на удивление легко. И эта лёгкость, в сравнении с пережитым за последний час стрессом, кажется до того неправильной, что что-то в голове усиленно и неприятно трещит. Ломается от несоответствия, не позволяя вовремя осознать, что Се Ляня поблизости больше нет.       Никого нет. И ничего тоже, потому что мыслей и ощущений намного больше. Потому что за ними глаза толком не разбирают дороги, в то время как ноги просто ведут вперёд, по смутно знакомому пути до самого выхода из здания.       Порыв ветра не слишком сильный, но за тщетными попытками разложить по полочкам всё, что только что произошло, шелест ещё не опавших листьев становится пронзительно громким и возвращает воспоминаниями к шуму, который поднялся в зале суда, стоило прибывшим с запада оборотням окончательно осознать, что они угодили в искусно расставленную ловушку.       У Юнъань не было и шанса… Хуа Чэн, его генералы, Мин И — бешеный калейдоскоп, набравший такую скорость, на которой невозможно было не разбиться об стену. И Юнъань, разумеется, разбилась. Заведомо проигрышное сопротивление, которому совершенно не поспособствовало обманчивое численное превосходство, было подавлено настолько быстро, что самой чёткой и безоговорочной из всего бездонного океана мыслей стала всего одна — Хуа Чэн разыграл спектакль длиной не в один и не в два года, а сегодня привёл его к своему логическому завершению.       Или… правильнее будет сказать к логическому началу чего-то страшного и беспощадного. Чего-то, что изменит жизни многих. Чего-то, что уже уничтожило ту Сяньлэ, которую так сильно любила мать Му Цина. Того, что погубило её саму и оставило Му Цина одного.       Неудивительно, что так просто смириться с этим не получается. Равно как не получается понять, какая из эмоций по этому поводу преобладает… Впрочем, это явно не радость от того, что Мо Минъюнь и его прихвостни получат по заслугам. Не злорадство и даже не чувство победы, которое Му Цин на краткий миг испытал в яме, когда ему удалось впиться клыками в главаря подонков, порядком попортивших кровь Сяньлэ.       Это что-то очень неприятное и названия этому нет.       — … закончилось… Му Цин… слышишь…       Взгляд с немалым трудом фокусируется на оборотне, оказавшемся на его пути, но Му Цин всё равно не может разобрать даже обрывки фраз, доносящихся до слуха. Он различает разве что блеск взволнованных, но в тоже время решительных глаз, а ещё чует приятную смесь лечебных трав, благодаря которой и понимает, с кем именно имеет несчастье столкнуться.       — Всё нормально? — Ши Цинсюань с особой осторожностью — так будто от резкого движения в его сторону Му Цин способен разбиться вдребезги — на недолгое мгновение прикасается к его предплечью и только с этим прикосновением Му Цин понимает, что всё это время продолжал бессознательно тереть пальцы о внутреннюю сторону ладони.       Отвечать на чужой вопрос кажется бессмысленной тратой времени и слов.       Нет. Не нормально. Ничего совершенно точно не нормально и справиться с этим слишком сложно. Но Ши Цинсюаня это не останавливает, когда он продолжает делать свои выводы:       — Ты сказал ему, да?       Му Цин с минуту молча смотрит в ответ, впивается ногтями во внутреннюю сторону ладони и чувствует, что когти лезут сами собой. Врезаются до крови, раздирают кожу, неожиданно отрезвляя и запоздало позволяя понять, чего именно от него хочет юйэ, который волей-неволей взялся его «врачевать».       Это возвращает мыслями к другому, ничуть не менее безрадостному факту, который масштабом своей катастрофичности в жизни Му Цина способен переплюнуть даже вторую на его недолгом веку войну. Возвращает и усиленно старается добить то немногое, что ещё борется за жизнь.       — Нет.       От Ши Цинсюаня хочется не просто отмахнуться. От него хочется в ужасе отшатнуться и побежать, как от смертельно опасной болячки, вознамерившейся разрушить те хрупкие останки, которым ещё удаётся дышать и существовать. Зверь внутри тоскливо сжимается до крохотных размеров, доставляя практически физическую боль, а пальцы даже на грани трансформации никак не могут избавиться от ощущения намертво въевшегося в кожу тепла.       Чужая спина оказалась слишком горячей и, кажется, он имел неосторожность серьёзно об неё обжечься…       — Милосердная луна, что ты творишь?! — вскрик Ши Цинсюаня режет слух, но ещё неприятнее становится, когда юйэ перехватывает его ладонь, а до носа доносится слабый запах собственной крови.       Ранки совсем неглубокие и безобидные, по сравнению с любыми последствиями конфликтов, из которых Му Цину не удавалось выйти невредимым, однако Ши Цинсюань смотрит на них так, будто эти кровавые пятнышки грозят Му Цину как минимум смертью. Смотрит, суетится, вытаскивая из кармана какой-то кусок ткани, и причитает, то и дело кивая самому себе на каждой паузе:       — Я скажу… Это неправильно… Так не должно оставаться… Так ведь просто нельзя… — с крайними своими словами юйэ заглядывает ему в глаза, будто искренне пытается убедить, что разрушить жизнь Му Цина окончательно будет наиболее верным решением, и этого Му Цин уже не выдерживает.       Вырывает руку, морщась бросает наземь ненужный кусок ткани, которым ловкие пальцы лекаря буквально за пару секунд оплели его ладонь, и скалится практически бессознательно, защищая то, что ещё можно защитить:       — Не смей лезть в то, что тебя никак не касается!       Ши Цинсюань замирает, а по его лицу проносится череда открытых и слишком хорошо различимых эмоций. И всё бы ничего, если бы юйэ ограничился удивлением, непониманием и пришёл к раздражению, но этого не происходит… Вместо этого Му Цина начинает трясти от волны чужой жалости.       В такой ситуации шаги позади только усугубляют дело, а стоит заметить, что выражение лица Ши Цинсюаня меняется с брошенным Му Цину за спину взглядом, как кровь в жилах начинает стыть, предчувствуя приближение конца.       Му Цину не нужно оборачиваться и вдыхать поглубже, чтобы понять, кто там. Ему нужно придумать, как он может за считанные секунды заставить Ши Цинсюаня заткнуться раз и навсегда. И с каждым таким леденящим душу мгновением вцепиться клыками в шею полезшего не в своё дело юйэ становится не самой худшей идеей.       — Хэ-сюн?       Му Цин осекается с удвоенной силой, потому что это явно не то, что он готовится услышать… Неприкрытое удивление в чужом голосе, имя, обращение, округлившиеся ясные глаза напротив и подскочившие повыше аккуратные брови — определённо не соответствуют ожидаемому, поэтому этого становится более чем достаточно для того, чтобы резко обернуться и наверняка убедиться в том, что ему не причудилось.       Запах тяньши усилился не просто так — его осточертевший источник обнаруживается всего в паре широких шагов. Вот только этот самый «источник» показывается на глаза не в гордом одиночестве.       Мин И всегда был тенью… Всегда подкрадывался незаметно — прямо как сейчас — и по виду никогда не делал это намеренно. Просто казалось, что быть никем под рукой у власть имущих было для него нормой… Поразительно, как идеально был отточен этот навык и как хорошо он сыграл на руку тому, кто минут десять назад представился Хэ Сюанем и с высшей степенью хладнокровности привёл доказательства виновности Юнъань. По факту, вечно тихий и покладистый оборотень и глазом не моргнул, прежде чем обрёк того, кому неустанно прислуживал все эти долгие годы, на смерть.       Почему-то назвать это просто «поединком» язык не поворачивался тогда, и не поворачивается сейчас… Даже после того, как Хуа Чэн подтвердил, что намерен официально сразиться с каждым из тех, на кого ему более чем очевидно заведомо указал Хэ Сюань. По очереди. В один день. Практически без передышки. До тех пор, пока не упадёт он или не сдохнет Мо Минъюнь — крайний противник в этой незавидной очереди.       Возможно виной тому слишком восприимчивая к чрезмерному давлению сущность, но в тот момент, когда имена были названы, а генералы не выказали никаких возражений по поводу того, что собрался устроить их вожак, последний точно не выглядел как тот, кто собирается умереть. А следовательно, умереть придётся кому-то другому…       — Я даже не думал, что ты вернёшься так скоро, — создаётся впечатление, что в голосе Ши Цинсюаня пробивается растерянная улыбка, но Му Цин в этом не до конца уверен.       Разобрать становится всё тяжелее, потому что между жалостью, неожиданным всплеском радости и откровенным замешательством начинает пробиваться ещё и что-то совсем уж непонятное, с рассветом чего запах юйэ неуловимо меняется… Му Цин не может разобрать до конца, но, кажется, это больше не лечебные травы, в окружении которых Ши Цинсюань проводит сутки напролёт. Теперь это что-то больше напоминающее букет полевых цветов и эта перемена неслабо сбивает с толку.       — Хэ-сюн, ты что… тоже был на суде?       Находиться рядом с таким количеством эмоций физически некомфортно, однако Ши Цинсюань не понимает, не знает или не может себя сдержать… Понятно только одно — эта какофония и син с длинным хвостом чёрных волос выбивают из головы лекаря то, что Му Цин уже всерьёз было задумывался вырывать клыками.       Сам же «Хэ-сюн», внезапно удостоенный такой щедрой порции внимания, и близко не выглядит как тот, кто с нетерпением ожидал этой встречи. Он не спешит с ответом. Только смотрит своими тёмными, стеклянными глазами, а когда таки открывает рот, звучит коротко и сухо — так, будто и не существует совершенно никакой разницы между тенью Мин И и незнакомым, но пугающим своей хладнокровностью Хэ Сюанем.       — Да.       — Ты надолго? Я думал, что опять пропадёшь как минимум на год… А ещё ты ведь снова даже не попрощался со мной! Что за глупая привычка? У тебя что совсем сердца нет? Я же переживал за тебя! — Ши Цинсюань принимается как ни в чём не бывало отчитывать бледную статую, которую отныне и впредь Му Цин намерен обходить тридесятой дорогой, и от этого в который раз за день становится не по себе.       Ши Цинсюаня не было там в зале, когда всё произошло. Не было и в Сяньлэ, когда Мин И практически в любой прихоти самоотверженно прислуживал Мо Минъюню, но то, что он болтает с этим… Хэ Сюанем, как с давним другом и в запале даже начинает тараторить, не скрывая широкую улыбку на лице — неправильно. Абсолютно точно неправильно, как и всё остальное вокруг.       Пожалуй, именно поэтому желание убраться подальше от этих двоих только крепнет. И, как Му Цин вскоре понимает, нечто подобное преследует не его одного…       Наньян двигается странно. Рвано и неуверенно. Совершенно не похоже на то, с какой решительностью он всякий раз надвигается на Му Цина, когда его терпению приходит конец. Чем-то эта нервозность напоминает даже ту самую, которая всякий раз одолевает бесстрашного генерала в присутствии Се Ляня, но сейчас не подходящий момент, чтобы в этом разбираться или проводить аналогии.       Попытка Фэн Синя по широкой дуге обойти их с Ши Цинсюанем, внезапно сосредоточившим всё своё внимание на «Хэ-сюне», может и выглядит странно, однако это ни что иное, как драгоценный подарок свыше.       Поэтому Му Цин так и стоит, не подавая никаких признаков жизни. Только, затаив дыхание, настороженно наблюдает за чужим отступлением и снова впивается пальцами во внутреннюю сторону уже настрадавшейся от его когтей ладони.       Так легче держать себя в руках. Легче удержать себя на месте, когда чёрный волк напоследок — прежде чем развернуться и двинуться прочь — бросает на него короткий, непонятный взгляд. А ещё… легче прийти к пониманию, что хотя бы на этот раз всё обошлось.       Долго ли продлится эта невероятная удача — непонятно. Но по крайней мере, сегодня ночью ему уже точно не придётся столкнуться с тем, на кого Хуа Чэн с немалой долей злорадства возложил все решения по поводу дальнейшей судьбы «бешеного» сина.       Этого совсем немного, но уже достаточно для того, чтобы порадоваться, поэтому удаляющаяся ровная спина, за которую Му Цин бессознательно цеплялся пальцами в зале суда, заставляет успокоиться и прийти к пониманию, что ему тоже пора уходить.       Этим он и собирается заняться под звук льющихся изо рта Ши Цинсюаня вопросов, направленных на одного конкретного оборотня, когда на улицу выходит Эмин.       Му Цин замирает снова и какое-то время молчаливо наблюдает, однако мальчишка поднимает взгляд лишь на мгновение — всего на секунду встречается с ним глазами, после чего спешит снова уставиться в землю.       В конечном итоге Эмин обходит столпившихся у выхода из здания по ничуть не менее широкой дуге, чем удалившийся восвояси генерал, которому с какого-то перепуга стукнуло в голову подтвердить подлинность метки, появившейся на шее и вдоль плеча Му Цина. Метки, которая оказалась на его теле вследствие откровенно паршивого стечения обстоятельств и малолетних заключений этого самого недалёкого щенка.       Му Цин размышляет ещё пару секунд, прежде чем понимает, что чрезмерная осторожность главной причины его бед снова вызывает в нём временно уступившее апатии, шоку и страху раздражение, а с этим понимаем чувствует и неожиданный прилив сил, разливающийся от кончиков пальцев по всему телу.       Нет. Он не уйдёт зализывать раны так просто, как было намеревался это сделать… Не оставит в покое того, о чьём участии в собственной судьбе уже успел было позабыть в ходе безжалостно встряхнувшего все мысли суда. Поэтому он сдвигается с места следом, мрачнея на глазах и набирая скорость, чтобы нагнать чуть отошедшего в сторону оборотня.       — Эй, — Му Цин окликает его со спины. Немного хрипит от напряжения, но в то же время звучит достаточно чётко и громко, чтобы его хорошо расслышали. Вот только… никакой реакции за этим всё равно не следует.       — У меня есть вопрос, — Му Цин пытается снова, однако и на этот раз наблюдает перед собой лишь удаляющуюся сгорбленную спину.       Такое неприкрытое пренебрежение вынуждает зло оскалиться и грубо дёрнуть чужое плечо, дабы обратить на себя внимание.       — Я к тебе обращаюсь, — рычащие нотки рвутся сами собой и положение не спасает даже широко распахнувшийся от удивления глаз мальчишки.       Му Цину в принципе плевать с высокой колокольни на то, что там творится у юнца в голове в этот момент, и почему тот так заторможено реагирует. Его интересует всего один вопрос и именно его он спешит озвучить рваными отрывками собственных мыслей:       — Ошейник. В лесу. Ты специально не снял его, когда меня укусила та тварь?       Направленный на него взгляд единственного глаза особым пониманием не отличается, поэтому Му Цин не испытывает особого удивления, когда в ответ слышит лишь непонимающее: «Что?». Вместо этого он испытывает искреннюю, всепоглощающую злость…       — Идиотом не прикидывайся! — слова звучат даже громче, чем Му Цин изначально планирует, но остановиться уже не получается. — Я слышал, как Наньян тебя звал! Но ты ведь специально не снял ошейник, да?!       После того, как лихорадка отступила, у Му Цина было достаточно времени, чтобы бесчисленное множество раз прокрутить в голове произошедшее с ним в лесу… Воспоминания врывались в его голову даже бессознательно, раз за разом подкидывая то, что, казалось бы, уже было полностью стёрто из памяти. То, что в момент неистового ужаса и осознания, что он вот-вот умрёт — стоит только паразиту под кожей добраться до головы — было далеко не так важно, чтобы обращать на это внимание…       В частности то, что, прежде чем распороть клыками его кожу, Генерал Наньян попытался найти другой путь. Чёрный волк, собаки его раздери, звал Эмина, определённо понимая, что тот способен расщелкнуть застёжку на ошейнике и избавить его от необходимости марать зубы. Му Цин справился бы и сам… Будь у него только возможность вгрызться в собственную кожу клыками или вспороть когтями, он бы избавился от паразита самостоятельно.       Наньяну не пришлось бы ни с того, ни с сего рисковать своей жизнью, а Му Цину — терпеть последствия этого отвратительного и непрошеного самопожертвования. Ничего из этого не случилось бы, стоило только Эмину затолкать поглубже себе в глотку желание отомстить за угнетённого и всеми обиженного Се Ляня! Стоило ему просто расстегнуть грёбаный ошейник чуть раньше и ничего из этого не было бы!       — Я спрашиваю ещё раз и этот раз будет последним, — Му Цин рычит, потому что во взгляде Эмина до сих пор нет необходимого ему понимания, а пасть мальчишки всё ещё не извергла членораздельного ответа на крайне простой вопрос. — Ты хотел, чтобы я сдох, и поэтому специально не снял с меня ошейник в лесу?       — Я… — Эмин явно теряется, пытается выдавить из себя что-то ещё, но делает он это слишком медленно.       А для Му Цина это выглядит не более чем попыткой выдумать что-нибудь более-менее правдоподобное, чтобы сбросить с себя ответственность, или же попросту уйти от ответа, поэтому что-то внутри несправедливо пострадавшего от чужих поспешных выводов оборотня окончательно обрывается и тяжело ударяется о реальность, в которой не придётся загнуть и двух пальцев при пересчёте тех, кто желает ему добра.       Вовремя отреагировать и уйти от удара у мальчишки не получается и на этот раз… Му Цин снова нападает без предупреждения, так как привык это делать в ситуациях, когда силы не равны, и делает он это без зазрения совести, потому что в его нынешнем состоянии, ему действительно может не хватить сил даже на то, чтобы хорошенько поколотить малолетнего сина.       Поэтому после того, как кулак впечатывается в лицо мальчишки, Му Цин даже не даёт себе возможности насладиться чужим вскриком боли — он бьёт снова. Незамедлительно и точно под дых. Выверенным годами движением, которое может и не обладает той же силой, что обычно, но свою цель всё равно не щадит.       Эмин не успевает сгруппироваться, однако успевает выпустить когти и в попытке хоть как-то защититься вспарывает не только ткань одежды на руке нападающего, но, кажется, и кожу. Эта мысль посещает Му Цина, когда тыльную сторону до этого целого предплечья прошивает болью, но раздумывать о полученных увечьях в пылу драки — значит проиграть, поэтому он, игнорируя смазанный выкрик со стороны, снова заносит кулак для удара.       К сожалению, только заносит, прежде чем чувствует на запястье захват, от силы которого крепко сжатые пальцы так и норовят разжаться. Чужая ладонь не только неистово давит, она снова обжигает, не позволяя двинуть рукой ни вперёд, ни назад, ни высвободиться в конце концов для того, чтобы замахнуться по новой.       Му Цин сжимает зубы до скрипа, когда сталкивается глазами с полезшим не в своё дело генералом, и продолжает со всей доступной ему силой дёргать перехваченной рукой, упорно сжимая пальцы в кулак. В глазах при этом, вероятно, сверкает звериный огонёк, потому что Фэн Синь отвечает ему знакомым золотом во взгляде и скалящимися в ровном ряду зубов клыками.       — Какого хера ты делаешь? — рычит.       По-звериному низко и опасно, сверкая волчьими глазами и продолжая сжимать пальцы до фантомного хруста запястья.       Скорее всего, ни о каком хрусте на самом деле речи не идёт, но Му Цину очень больно уже от одного осознания, что он не может освободиться и дать отпор. А ещё больнее становится тогда, когда зверь внутри, вместо того чтобы вскинуться и зарычать ещё более грозно, позорно и горестно скуля, уступает.       Это разбивает сильнее, чем разбило бы предательство даже самого близкого человека… Это предательство собственной сущности, с которой ты всю свою жизнь являешься одним целым. Предательство того единственного существа, которому до этого момента ты всегда, даже в самой плачевной ситуации, мог доверять безоговорочно.       — Отпусти.       В этот момент Му Цин больше всего на свете жалеет о том, что из его уст это не похоже ни на рычание, ни уж тем более на угрозу. Это разве что что-то среднее между приказом и просьбой порядком измученного человека. И это Му Цину совершенно точно не нравится, равно как и то, что с непрошеным вмешательством Наньяна внезапно посетивший его прилив сил исчерпывает себя буквально в мгновение ока.       Это отвратительно, а то насколько горячая у тайана ладонь, особенно в тех местах, где ткань рукава пострадала от когтей Эмина, а чужие пальцы сжали оголённую кожу запястья, — вообще невыносимо.       — Отпусти меня, — Му Цин таки показывает зубы, когда понимает, что выпускать его не спешат.       Всполошившиеся инстинкты даже не знают, чего и от кого именно ждут. Удара? От Наньяна или от Эмина, который кряхтит поблизости, но взглянуть на которого нет сил, потому что непредусмотрительно, да и попросту боязно отрывать взгляд от сузившихся зрачков Фэн Синя. Выговора и нового ошейника? Или может «отказа» со стороны генерала, который на этот раз таки позволит Мэй Няньцину увести его на родину — в Сяньлэ — и воздать по заслугам за содеянное? Инстинкты ждут чего угодно, но уж точно не того, что хватка чужих пальцев начинает слабеть…       Запястье ощутимо жжёт. Му Цин хочет побороть это непроизвольное движение, однако не успевает и обхватывает его пальцами второй руки, чтобы хоть немного остудить. Собственная кожа в сравнении с прикосновением Наньяна ощущается ледяной глыбой, а глаза, которые наконец удаётся оторвать от лица тайана, замечают собравшихся чуть поодаль от этого небольшого представления зевак.       — Я задал вопрос. Какого чёрта ты творишь? — это из горла чёрного ублюдка вырывается на грани всё того же рычания, от которого табун мурашек спускается по спине, но Му Цин очень быстро находит им противовес.       В немногочисленной толпе незнакомцев, неспособной заставить Му Цина почувствовать хоть что-то свыше того, что он уже испытывает, обнаруживается Ши Цинсюань. И одного только вида лекаря, явно не намеренного и дальше оставаться безучастным зрителем, становится достаточно для того, чтобы сердце зашлось в знакомой панике, а ноги оказались быстрее мыслей и сами развернули его в противоположную сторону.       Бегство — абсолютно точно меньшее из зол. Пусть даже Эмин на этот раз не получит по заслугам, Наньян подавится чувством собственного превосходства, а самому Му Цину в спину прилетят смешки по поводу его трусости… Зато Ши Цинсюань не сможет сболтнуть лишнего, а следовательно, хоть что-то в жизни Му Цина останется под контролем.       Точнее под подобием контроля, за лишнюю секунду которого Му Цин уже без преувеличения готов расшибиться в лепёшку. Жаль только, что Наньян плевать хотел на все его попытки удержать эту дырявую лодку на плаву…       Чужая ладонь дёргает Му Цина за плечо так же грубо и неприятно, как он сам проделал это с Эмином, но ощущается это, понятное дело, в разы хуже.       Му Цин запинается на полушаге. Дыхание его перехватывает, а перед глазами немного плывёт, пока он пытается, сообразить, что именно идёт не так и почему его правое плечо так резко и ощутимо тяжелеет.       А Фэн Синь тем временем пышет искренним негодованием, сжимает пальцы сильнее и, хмурясь до глубокой складки на лбу, принимается высказывать накопившиеся у него претензии:       — Вместо того, чтобы продолжать творить несусветную херню, лучше бы сказал спасибо. Я спас тебе жизнь. И, если ты не заметил, это случилось уже не единожды.       Му Цин нервно ведёт плечом, пытаясь избавиться от тяжёлой ладони и сделать вдох, однако чувствует только, как медленно, но верно задыхается, пусть даже лёгкие и наполняются воздухом.       Оказывается… Ему нужно сказать «спасибо».       Руки рефлекторно сжимаются в кулаки и несмотря на то, что в данный момент сущность скорее готова пойти на любые уступки и низости, лишь бы почувствовать себя нужной, — сил на то, чтобы противостоять здравому рассудку ей всё же не хватает.       Му Цин сталкивается глазами с генералом всего на долю мгновения, прежде чем бьёт. Здоровая рука всё ещё заблокирована чужой лапищей, поэтому в ход приходится пустить левую — перебинтованную и изглоданную всеми, кто только не поленился. И, видимо, именно тот факт, что Му Цин не жалеет увеченной конечности, застаёт Фэн Синя врасплох, позволяя проехаться кулаком по его недовольной физиономии.       Удар получается далеко не таким сильным, как хотелось бы, но и этого хватает, чтобы вывернуться и отодрать от себя чужую лапу. А ещё… Этого хватает для того, чтобы прокушенная призрачной тварью ладонь сокрушительной волной послала по мышцам вспышку ослепительной боли, а перед глазами всё заметно поблекло.       Му Цин успевает разве что прокусить внутреннюю сторону щеки до крови, прежде чем его неумолимо сбивает с ног. Затылок и спина при отнюдь не мягком столкновении с землёй добавляют болезненных пятен перед глазами, а мир окончательно теряет чёткую окантовку. Правая рука идёт в ход уже не столько осознанно, сколько рефлекторно. Как вбитая с детства мысль, что, если он не защитит себя сам, — никто не защитит. Неудивительно, что упорствовать в попытке отбиться Му Цину не мешает ни повреждения левой, ни пострадавшая от когтей Эмина правая, ни сам Генерал Наньян, самоотверженно вдавливающий его в землю и принимающий глухие удары какой-то воистину каменной грудью.       — Спасителем себя возомнил? — вот теперь Му Цин действительно рычит, не взирая на природу своей сущности. Прямо так, как хотел изначально.       Извивается, рычит, скалится и выворачивается ядовитой гадюкой, чтобы нанести очередной удар да побольнее, однако чёрный подонок отдаётся этой опасной возне ничуть не меньше. Вдавливает собой в землю, перехватывает и выворачивает более-менее здоровую руку, а ещё душит не только злым рычанием, но и бесчестно подавляющей сущностью.       На какую-то долю мгновения Му Цина посещает желание подставить шею под острые клыки, которым уже довелось безжалостно распороть его плечо, и это пугает его даже сильнее, чем крики Ши Цинсюаня, безрассудно вцепившегося в руку разъярённого тайана, навалившегося на Му Цина сверху. Из горла против воли рвётся что-то болезненно нечленораздельное, потерявшая чувствительность левая ладонь тянется к карману, но в итоге лишь беспомощно шкребёт по земле в поисках хоть чего-то, что сможет помочь переломить ход потасовки.       А потом чёрт его знает, что именно происходит, но железная хватка генерала буквально на мгновение ослабевает и этого мгновения Му Цину хватает для того, чтобы бросить клочок земли в горящие волчьим золотом глаза.       Наньян оглушает ещё более грозным рычанием, когда болезненно жмурится и спешит прикрыть лицо ладонью, а для Му Цина это становится единственной возможностью выкарабкаться, поэтому он в какой-то агонии забывает обо всём и обо всех…       Он бьёт ещё несколько раз, прежде чем Фэн Синь немного заваливается набок, однако приходится напрячься ещё сильнее, чтобы помочь тайану встретиться лопатками с землёй. Силы на этот рывок берутся из ниоткуда, ладони что-то голосящего Ши Цинсюаня теперь впиваются уже в его одежды, однако Му Цина это никоим образом не останавливает. Он безжалостно вдавливает Наньяна коленом в грудь и таки ныряет правой рукой в карман, прежде чем генералу удаётся сориентироваться и скинуть его с себя.       Се Лянь отдал её Му Цину после того, как они вернулись в Призрачный город… После той самой злополучной охоты на духа новобрачного.       Вероятно, заметил, что нервозность Му Цина подскочила к отметке «дальше некуда» и решил подарить хоть какое-то средство успокоения. Вслух же сказал только то, что Му Цину она будет больше к лицу, чем ему. Открыто соврал, потому что подобные вещи явно не для Му Цина и кого-то вроде него…       Подобные украшения они для наследных принцев. Для роскошных длинных волос, уход за которыми Му Цин никогда не смог бы себе позволить ни в материальном плане, ни в плане времени. Его уделом всегда был разве что скудный, короткий хвост и ни о каких роскошных заколках с драгоценными камнями тут и речи идти не могло. Однако Се Лянь настоял на этом, и порядком подпортившая и без того поганую репутацию Му Цина вещица снова вернулась к нему в руки. Точнее к нему в карман.       И вернулась совсем не зря, потому что теперь, в опасной близости от чужого глаза, этой бесполезной, как когда-то Му Цину казалось, безделушке удалось заставить мощное тело под ним замереть.       Трудно представить, как именно он выглядит в этот момент, но отражение в чужом зрачке, равно, как и с опаской застывший под ним Фэн Синь, наталкивают Му Цина на мысль, что достаточно устрашающе, чтобы задать ещё один порядком потрепавший его нервы вопрос:       — Почему не когтями?       Выходит тихо. Практически задушено. Однако Му Цин видит, что тот, кому этот вопрос предназначен, под угрозой потери глаза, хорошо различает даже малейший его вдох. Различает, но вместо того, чтобы дать ответ, молчит, следит за ним немного покрасневшими глазами и напряжённо дышит, на каждом рваном вдохе чуть приподымая Му Цина над собой.       — Постой, не надо… Он не виноват в этом…       Му Цин только сейчас краем уха улавливает попытки Ши Цинсюаня докричаться до него. Чувствует, как юйэ пытается осторожно стащить его с тайана, не причинив при этом дополнительной боли, и понимает лишь то, что переходить на более решительные действия лекарь не решится. А следовательно, в совершении задуманного никак ему не помешает.       — Почему. Не. Когтями, — Му Цин рычит снова.       Предчувствует, что его тело вот-вот затрясёт от нервов, боли и перенапряжения, а потому спешит и пока что не дрожащей рукой давит острым концом заколки на чужую глазницу, со всей искренностью обещая:       — Отвечай, если не хочешь, чтобы с завтрашнего дня тебя принимали за очередного брата вашего грёбаного Хуа Чэна.       Этого становится достаточно для того, чтобы окончательно убедить чёрного оборотня в твёрдости своих намерений и наконец заставить запинающийся язык заворочаться в пересохшем рту.       — Б-было поздно… Мог… не рассчитать силы…       Му Цин хмурится, потому что осмыслить эти невразумительные отрывки в данной ситуации весьма тяжело, а потом слышит то, что таки заставляет его затрястись.       — Не подумал тогда… об этом… что можно когтями… Не подумал…       Всё существо внутри неистово воет от боли и непонимания, а губы подрагивают, когда Му Цин на грани слышимости озвучивает одну из самых горьких и ясных для него мыслей:       — Ты настоящий ублюдок…       А потом становится совсем больно.       Му Цин списывает это на свою врождённую слабость, потому что появление Се Ляня — единственного, кого он до недавнего времени считал частью своей несуществующей стаи, заставляет его расчувствоваться и снова закусить прокушенную щёку, чтобы глаза не заволокло пеленой предательской влаги.       Ладони юйэ без колебаний накрывают его. Практически невесомо гладят. В то время как голос наследного принца звучит куда глубже, увереннее и понятнее, чем заполошные крики Ши Цинсюаня:       — Му Цин, успокойся… Всё хорошо. Вставай. Пойдём домой.       Му Цин и рад бы пойти домой, но проблема в том, что никакого дома у него больше нет.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      — Но как же так… Что же это такое…       Ши Цинсюань суетится. Рядом с методично и молчаливо обрабатывающим старые и новые повреждения Се Лянем — раздражает. Фонит дикой смесью трав и цветов, нервируя не на шутку обострившееся после воссоединения с внутренним зверем обоняние, и потому своим пыхтением только больше настраивает против себя.       Незадачливого лекаря, у которого всё буквально валится из рук, хочется как минимум выставить за дверь, на дорожку пожелав всего самого худшего, однако язык присыхает к нёбу, а сил у Му Цина больше ни на что не остаётся. Что думает по поводу постороннего присутствия Его Высочество — непонятно. По большей мере он просто не обращает на второго юйэ никакого внимания.       Се Лянь в принципе уже позабыто молчалив и мрачен. Даже мрачнее той безжизненной тени, которой было суждено стать вынужденным спутником жизни Мо Минъюня.       Вот только Му Цину слишком больно для того, чтобы снова задуматься даже о своих собственных переживаниях, не говоря уже о чужих. Он из последних сил закусывает губы, чтобы вытерпеть жжение обработанных царапин и практически невидящим взором прожигает заколку, которую его окаменевшие пальцы выпустили из железной хватки только тогда, когда Наньян остался далеко позади.       — Ты ударил Эмина? — вопрос Се Ляня не окрашен эмоциями.       Он просто имеет место быть, и в отличие от запутавшегося в бинтах Ши Цинсюаня, толком ничего не вызывает. Только заставляет глухо отозваться ответным вопросом:       — Что, если так?       Его Высочество наследный принц не отвечает. Вместо этого он мягко обхватывает запястье Му Цина, приподымает его руку и снова тянется к склянке с лечебной мазью — находит ещё одну царапину, которую не заметил прежде. Это становится ясно, когда к спектру расчудесных ощущений присоединяется ещё одна вспышка беспощадного жжения, от которой в уголках глаз таки скапливается непрошенная пелена.       — Ты зол, — Се Лянь не спрашивает. Только констатирует факт и перехватывает из трясущихся пальцев Ши Цинсюаня другой конец бинта, лишая того возможности принести хоть какую-то пользу. — И твоя злость понятна… Но он всего лишь мальчик. Он не понимал, что происходит тогда и вряд ли до конца понимает сейчас.       Му Цин жмурится и молчит. Отказывается смотреть в сторону наследника крови, чтобы тот ненароком не рассмотрел, до чего горько и больно становится от понимания, что на этот раз даже наследный принц отказывается встать на его сторону, предпочитая вместо этого сделать Му Цину выговор насчёт «всего лишь мальчика».       — А ты, значит, понимаешь? — голос некрасиво ломается, губы болезненно изгибаются, а левую руку приходится снова напрячь, чтобы заколка перед глазами окончательно не поплыла.       Однако прокомментировать свой отвратительный срыв Му Цин не позволяет. С силой давит на глаза, избавляясь от попытки то ли рассудка, то ли тела пуститься в слёзы, а, убрав ладонь от лица, смотрит уже холодно и зло. Выплёвывая следующие свои слова прямо в лицо Его Высочеству:       — Что ты, твою мать, вообще понимаешь?       — Постойте, вы ведь не… давайте сейчас просто поговорим обо всём спо… — Ши Цинсюань не выдерживает, в который раз за этот вечер вмешиваясь в то, что никоим образом его не касается, и явно намереваясь и дальше следовать своим смехотворным убеждениям, однако договорить у него не выходит.       Му Цин не позволяет, грубо срывая накопившееся внутри на каждом из юйэ по очереди. И начинает он с того, кого в «их доме» даже быть не должно.       — Тебе больше заняться нечем, кроме как совать нос не в своё дело? Заткнись и выметайся отсюда к чертям собачьим. Никому из нас не нужна твоя «помощь», чтобы ты там себе не напридумывал!       Эта недружелюбная отповедь таки вынуждает постороннего юйэ придержать язык за зубами, а Му Цин тем временем не сбавляет обороты, сверкая глазами уже в сторону Его Высочества.       — Ецзысянь… — незнакомое до этого дня название всплывает в памяти на удивление легко и заставляет чужие плечи напрячься ещё до того, как Му Цин озвучивает главный вопрос. — Ты ведь знал, да? Знал, что этот подонок ко всему прочему ещё и травит тебя.       В итоге это даже на вопрос мало похоже, потому что Се Лянь просто не мог не знать… С талантом Его Высочества в обучении чему бы то ни было, проницательностью и заинтересованностью в травах какая-то там отрава попросту не могла укрыться от его глаз.       Наследный принц знал, что один из подонков, пошедших на Сяньлэ войной с запада, чувствуя свою безнаказанность, взял на себя смелость не только поиздеваться над единственным выжившим наследником крови физически, но ещё и приложил немало усилий для того, чтобы насладиться последствиями своего «веселья» подольше. Знал и по уже привычному обыкновению терпел.       — Я начал догадываться об этом за пару дней до того, как ты меня укусил, — очень глухо, но всё же не особо меняясь в лице, признаётся Се Лянь. — Его царапины не затягивались… и до сих пор не затягиваются, поэтому я подумал, что этому должна быть причина…       — Это не «царапины», — Му Цин выплёвывает это с такой злобой, что сам себе поражается.       Эта злость росла в нём не одну луну, подпитывалась непониманием всеобщего безразличия и неожиданным смирением самого наследного принца. Неудивительно, что теперь преуменьшение чужих «заслуг» из уст того, кто пострадал больше всего, заставляет что-то внутри яростно закипеть.       — Это следы когтей тайана, который целенаправленно и без зазрения совести калечил тебя, пока ты, твои достопочтенные старейшины и все те, ради кого ты решил сдохнуть, делали вид, что всё вокруг расчудесно.       На это Его Высочество молчит. Невидяще смотрит уже мимо глаз Му Цина, куда-то в сторону всё той же злополучной заколки. А Ши Цинсюаню внезапно не хватает сил сдержать холодящее кровь и мысли любопытство:       — Это он сейчас… о чём? — голос юйэ звучит на грани слышимости, однако на этот раз Му Цин ему даже рад.       Он хмуро кивает на руки замеревшего без движения Се Ляня и беспощадно продолжает озвучивать то, о чём они с наследным принцем в своё время даже не сговариваясь решили молчать:       — Ну ты ведь сам горел желанием посмотреть, что там прячется под его бинтами. Вот тебе небольшая предыстория на случай, если вдруг Его Высочеству надоест терпеть всё на свете, и он таки решит обратиться за помощью.       Его слова встречает ещё более глухая тишина и продолжается она достаточно долго для того, чтобы в голове Му Цина мелькнула мысль, что он окончательно перегнул палку. Вот только правда в том, что после того, что Хуа Чэн устроил в зале суда, Му Цину плевать на чужие чувства, равно так же, как всем остальным плевать на его…       Он рискнул всем, что у него было, ради того, чтобы спасти того, кто однажды дал ему возможность стать чем-то большим, чем просто «недостойным сином». Ради того единственного человека, который проявил участие после смерти его матери. И в итоге он лишился даже большего, чем мог себе представить, а теперь оказывается, что самого наследного принца более чем устраивало его положение мученика. Настолько устраивало, что он был готов молча мириться не только с увечьями, но даже с отравлением.       — Ты считаешь, что у кого-то из нас был выход?       Внезапный в этой тишине вопрос Се Ляня, с виду окончательно ушедшего в себя, пускает по коже холодок, однако Му Цин противится этому чувству и смазано хмыкает, отводя взгляд в сторону:       — А чем тебе не выход? Вон одноглазый ради тебя или чёрт знает чего ещё новую войну объявил. Или, по-твоему, после того, как старейшины наплели тебе, что союз с Юнъань — единственный выход, правильнее было сложить лапки и действительно сдохнуть ради тех, кто ради тебя и пальцем не пошевелил?       На душе от этого разговора мерзко и противно, однако держать это в себе больше нет никаких сил. А Му Цин держал… Из уважения, сострадания, просто из нежелания лишний раз подымать неприятную тему, не произносил вслух ни слова. Ни тогда, когда запах Его Высочества накрепко смешался с кровью и стал ассоциироваться с болезнью, ни тогда, когда бледность принца начала соревноваться с цветом его одежд, ни тогда, когда юйэ окончательно превратился в мрачную тень самого себя. Му Цин не подымал эту тему даже тогда, когда кошмар Се Ляня остался позади, а он сам медленно, но верно начал оживать в Призрачном городе.       Но теперь это всё накипело и наболело, а что подстрекает говорить ещё больше, так это то, что, судя по сжатой полоске губ и серьёзному ответному взгляду, Его Высочество наследный принц не разделяет его точку зрения.       — Союз с Юнъань был единственным выходом, — голос Се Ляня звучит с той твёрдостью, которую Му Цин не слышал уже очень давно, а глаза смотрят прямо, и где-то здесь Му Цин улавливает осуждение. — Я наследник крови. На мне лежит ответственность за стаю, лишившуюся вожака. Поэтому ради шанса на то, что война закончится и все заживут спокойно, ради того, чтобы больше не было бессмысленных смертей, я был готов пойти на это. И да, я бы терпел до последнего. Так долго, как смог бы, ради вашего благополучия. А теперь… Теперь умрёт ещё больше непричастных людей. Ещё больше потеряют любимых. И я не считаю это «выходом». Мне не нужно, чтобы ради меня кто-то воевал, — губы юйэ кривятся, а пальцы нервно тянутся к предплечью Му Цина, чтобы закончить с перевязкой.       Му Цин импульсивно отдёргивает руку, уходя от чужого прикосновения и не менее решительно осуждает в ответ:       — А почему же ты тогда так легко принял то, что я укусил тебя? — он дёргает уголком губ в некрасивой усмешке, подкидывая в свой голос так много яда, как это только возможно. — Объявил бы «метку» недействительной, коей она и является, посмотрел бы на то, как меня загрыз бы твой «суженный» и терпел бы себе дальше его выходки до конца своих дней. Думаю, в честь твоей жертвы и целости своих шкур старейшины вполне могли закрыть глаза на то, что тебя «попортили клыки сина» и особым препятствием на пути к слиянию стай это не стало бы.       Му Цин даже не думает о том, что именно в этот момент чувствует Ши Цинсюань, на которого нежданно-негаданно выливаются не только откровения о том, почему они с Его Высочеством без разрешения пересекли границы призрачных земель, но ещё и новость о том, что его собственная стая оказалась на пороге войны с западом. Му Цин смотрит только на Се Ляня и с трудом удерживает себя от того, чтобы не подняться и не отстраниться — до того неуютно находиться подле того, кому поперёк горла стоит единственное «спасение», на которое Му Цин в тот момент был способен.       — Что? — из-за этого самого чувства Му Цин и не унимается.       Чувства, которое, пока наследник крови молчит, вгрызается изнутри, вторя о том, что всё, что он сделал, было зря. Что он мог просто уйти из Сяньлэ и никому не было бы до него дела. Он был бы свободен и мог бы сам распоряжаться своей жизнью. Мог бы… А, впрочем, уже неважно, что он мог бы. Но по крайней мере, оставь он тогда Се Ляня гнить в лапах Мо Минъюня, сейчас у принца не было бы возможности осуждать его за напрасное решение, стоившее Му Цину его свободы и будущего.       Именно поэтому он никак не может остановиться, всё с той же горькой насмешкой провоцируя на ответные эмоции:       — Что-то пошло не так в твоём плане «Я просто потерплю»? Неужто о своём собственном благополучии вдруг подумалось?       Му Цин таки подымается рывком из-за стола и обходит его с другой стороны. Находиться рядом с Его Высочеством становится невыносимо и с каждой лишней секундой это чувство скручивается в разрушительный комок злости, обиды, необходимости защититься и поскорее увеличить расстояние. Именно это Му Цин и делает, прежде чем слышит ответ.       — Да… Подумалось… — юйэ признаётся тихо, на выдохе, как будто действительно безмерно сожалеет о принятом решении, но потом снова набирает в лёгкие воздуха и подымает взгляд на окоченевшего Му Цина. — Но теперь… возможно, мы сможем вернуться в Сяньлэ и…       — Я не вернусь туда.       Мысли оформляются в слова даже быстрее, чем Му Цин это понимает. Он чувствует, как под опешившим взглядом наследного принца что-то в нём окончательно рвётся, кровоточит и умирает, но не даёт волю эмоциям, внешне холодно ставя точку на том, кого он так сильно старался вырвать из лап старейшин:       — Можешь возвращаться, куда тебе вздумается, и делать всё, что тебе угодно. На то ты и принц. К тому же теперь у тебя появился могущественный «друг», судя по всему, готовый сыграть в твои невразумительные жертвенные игрища, а я на этом всё… Ноги моей больше не будет на землях Сяньлэ и плевать я хотел, что на их судьбы, что на твою.