Не то, чем кажется

      Четверо. Хуа Чэн вызвал на бой четверых, включая Мо Минъюня, и действительно не стал растягивать это удовольствие надолго.       Кровавая расплата началась уже на рассвете следующего дня и желающих поглядеть на это — как на какое-нибудь увеселительное мероприятие — собралось очень много даже несмотря на такой ранний час. А уж по мере того, как один противник Собирателя цветов сменял другого, толпа только росла, не в пример количеству звуков за пределами арены…       Всё это многочисленное сборище оборотней не издавало ни единого лишнего звука. Кто-то разве что приглушённо охал, кто-то напряжённо суетился на своём месте в особенно опасные моменты, но никто из присутствующих не предпринял ни одной попытки поддержать своего предводителя одобрительным криком или может даже высказать своё неодобрение по поводу того, до чего всё это дошло.       Наблюдая за тем, как Хуа Чэн под предсмертный полный ужаса вой без тени жалости вгрызается в очередного противника, Му Цин в какой-то момент понял, что может разобрать даже стук собственного сердца в груди, но не кого-то, кто находится поблизости. Впрочем, это осознание стало достаточно мимолётным, потому как всё внимание, так или иначе, оказалось приковано к двум волчьим фигурам, одной из которых уже совсем не хватало сил на то, чтобы удержаться на лапах.       До нападения Юнъань Му Цину не был известен ни один случай решения конфликта подобным поединком. Сяньлэ, как одна из самых процветающих стай, всегда жила в мире с собой и с теми, кто находился за границами её земель. На плечи старейшин, которым вожак всецело доверял, была возложена серьёзная миссия — решать вопросы, способные стать причиной распрей, и с разной степенью удовлетворённости принятыми ими решениями, но оборотни Сяньлэ подчинялись мудрейшим, не провоцируя друг друга на то, чтобы всерьёз помериться силами и обзавестись каким-нибудь бессмысленным увечьем.       О диких же нравах севера не раз говорили иное и, наверное, Му Цину изначально следовало быть готовым к тому, во что выльется гнев Хуа Чэна, но подготовиться к чему-то подобному оказалось… непросто. Что уж говорить о Му Цине, если, кажется, стать свидетелями расправы над волками, прибывшими из Юнъань, не были готовы даже те, для кого обычай забирать желаемое силой на протяжении всей жизни не выходил за рамки обыденности.       Иначе с чего бы жители Призрачного города так старательно соблюдали молчание? Единственным достаточно подходящим объяснением, на котором Му Цину удалось остановиться, стала мысль о том, что для остальных наблюдателей, как и для него самого, зрелище раздираемых на куски чужаков оказалось чем-то, способным пустить ощутимый холодок по коже…       Когда дело дошло до Мо Минъюня, исход предстоящего побоища уже был понятен. Хуа Чэн не вышел совершенно невредимым из трёх предыдущих схваток. Его как минимум один раз задели чужие когти, но задели недостаточно, чтобы хотя бы немного усмирить ярость Собирателя цветов. Недостаточно для того, чтобы дать шанс Мо Минъюню, который, став свидетелем преждевременной кончины троих соратников, совершил непоправимую ошибку — позволил неотвратимо подкатывающему страху окончательно овладеть своими мыслями.       Му Цин не единожды представлял себя на месте Хуа Чэна. Представлял, что даже глазом не моргнул бы, выпади ему возможность прикончить подонка, посмевшего перевернуть их с Се Лянем жизни, но, увидев это вживую, ожидаемой радости снова не почувствовал.       Из чувств о себе дали знать разве что инстинктивный страх — изодранный, но в то же время твёрдо стоящий на четырёх лапах одноглазый чёрный зверь, залитый своей и чужой кровью, стал зрелищем достаточно устрашающим — и некая растерянность по поводу того, что тот, кому Му Цин долгое время собирался с духом и силами отомстить, умер так быстро и просто.       В этих же растерянных чувствах и немного оглушённом состоянии Му Цин позволяет себе брести по улице обратно. В сторону дома, который он после бессонной ночи с первыми же лучами солнца покинул в одиночестве, стоило только услышать волчий вой, разнёсшийся по округе.       С Се Лянем они больше не разговаривали и Му Цин даже не был уверен, соизволил ли юйэ в конечном итоге пойти и посмотреть, во что вылились его игры в самопожертвование, вплоть до того момента, пока, уже уходя с арены, не поймал взглядом белое пятно, спешившее к изрядно потрудившемуся победителю…       Чувства по этому поводу у Му Цина тоже остались смешанные и непонятные даже для него самого. После состоявшегося «разговора», в котором они с наследным принцем окончательно разошлись во мнениях, он по-прежнему зол и обижен. А ещё как никогда прежде одинок, ведь вскоре Его Высочество наверняка покинет Призрачный город, чтобы позаботиться о тех, кого оставил в Сяньлэ, а смехотворная, чреватая последствиями помощь Му Цина ему больше не потребуется. Теперь у Се Ляня действительно есть могущественные друзья… Или, точнее говоря, друг. «Друг», намерения которого отныне совершенно не должны волновать Му Цина, ведь их пути с наследным принцем вот-вот разойдутся.       Не должны волновать…       — Помнится, я как-то говорил тебе, что пора двигаться дальше, но это, признаться, не совсем то, что я себе представлял.       На удивление лёгкие, даже смеющиеся нотки в голосе говорящего своей неуместностью остро врезаются в слух, заставляют вынырнуть из мыслей и поднять взгляд как раз вовремя для того, чтобы заметить, как Наньян нетерпимым движением скидывает со своего плеча чужую ладонь.       — Ты напридумывал себе что-то лишнее, Мингуан.       Голос оборотня, не в пример его собеседнику, не звучит расслабленно от слова совсем. По насупленному — впрочем, как и всегда — лбу даже Му Цину, как постороннему наблюдателю, становится понятно, что псина не горит желанием продолжать этот разговор. Однако услышать его продолжение не получается не потому, что Пэй Мин демонстрирует божественную проницательность и понимание, а потому, что Фэн Синь резко поворачивает голову и громом среди ясного неба сталкивается с Му Цином взглядом.       Полоска чужих губ истончается, разрез глаз сужается и Му Цин почти уверен, что видит, как на чужом лице играют желваки. Почти, потому что кровоподтёк на челюсти генерала выглядит прекраснее чего бы то ни было. А уж осознание того, что это его рук дело, заставляет Му Цина позабыть даже о том, что он и сам после вчерашней потасовки с Наньяном выглядеть лучше отнюдь не стал — слишком уж велика степень удовлетворения оставленной на чужом лице гематомой.       — Да ладно тебе, не принимай близко к… — примирительно посмеиваясь, Пэй Мин явно предпринимает попытку реабилитироваться после сказанного, потому как состроенная Наньяном недовольная рожа ничего иного не оставляет, но, проследив за чужим взглядом, останавливается только на до жути некомфортном, — О…       Му Цин, будучи под пристальным наблюдением уже обоих генералов, напрягается сильнее и даже готовится защищаться — инстинкты наконец позволяют реагировать на внешние раздражители более знакомо и адекватно — но сделать вид, будто он ничего не слышал, не пытается. Наоборот, с упорством порядком уставшего от чужих притеснений человека смотрит в ответ. Ровно в глаза собаке, отпечаток чьих зубов останется неизгладимым шрамом на всю его жизнь.       И, видимо, взгляд Му Цина оказывается достаточно непробиваемым и недружелюбным для того, чтобы Фэн Синь, пропустив по лицу пару не до конца понятных эмоций, в презрении скривил губы и развернулся, твёрдым шагом направляясь прочь.       Му Цин, оставаясь стоять на том же месте, ощущает это как крохотную, но всё равно воодушевляющую победу, чего нельзя сказать о генерале в золотых наплечниках, который растерянно выкрикивает вслед решительно удаляющемуся оборотню:       — Наньян, постой! Ты разве не пойдёшь с нами?       Ответа на это не следует, шаги тайана не замедляются ни на миг, что уже кажется Му Цину предельно ясным ответом, но Мингуан, судя по всему, упорством обладает совсем незаурядным, потому что, немного поразмыслив, с широкой усмешкой ещё громче добавляет весьма важное на его взгляд уточнение:       — Ты зря так спешишь, Наньян, никого из юйэ там быть не должно!       Это ожидаемо чужого решения не меняет, только вызывает пару глухих смешков у проходящей мимо троицы оборотней, которая, вероятно, как и все остальные, в такую рань возвращается с залитой юнанъской кровью арены. А ещё это в который раз заставляет Му Цина задуматься о том, что же такого страшного бравый генерал углядел в «милых и нежных» юйэ, чтобы так яро держать с ними дистанцию и терпеть настолько откровенные насмешки.       Эта мысль оказывается достаточно занимательной для того, чтобы следующий вопрос до неприятного довольного своей предыдущей репликой Мингуана застал Му Цина врасплох:       — Ну а как насчёт тебя?       Встречаясь взглядом со вторым генералом, Му Цин уверен, что смотрит примерно так же недружелюбно, как и прежде, но Пэй Мин на это не реагирует. Только продолжает усмехаться, пускаясь в рассуждения, вынуждающие на этот раз уже бровь Му Цина нервно дёрнуться:       — Ограничитель с тебя сняли. Я затрудняюсь подобрать тебе подходящее определение, потому как что-то мне подсказывает, что идея построить с Наньяном светлое будущее тебя не особо прельщает, но… И заключённым, отбывающим наказание, тебя ведь тоже больше не назвать.       Му Цин не может до конца разобрать, паясничает тайан, чтобы попросту вывести его из себя, или же действительно немного задумчиво запрокидывает голову, без умысла предпринимая попытку как-то обозвать то затруднительное положение, в котором Му Цину довелось оказаться, но в конечном итоге раздражает это одинаково сильно. Даже тогда, когда Мингуан оставляет попытки блеснуть остроумием и расплывается в улыбке уже по-другому поводу.       — В любом случае, кажется, теперь наши стаи союзники в войне, так что… Как насчёт того, чтобы выпить в приятной компании своих доблестных спасителей?       Му Цин хмурится в первую очередь по двум причинам… Потому что абсолютно ничего приятного в подобной компании он не находит. И потому, что стаи у него нет. Но всё же он не разворачивается и не уходит восвояси, подобно Наньяну, тем самым давая Пэй Мину, ни с того, ни с сего решившему наладить дружеские отношения между стаями, возможность сократить расстояние.       От Мингуана несёт чем-то явно высокоградусным и до странного мягким. Му Цину уже удавалось улавливать отголоски этого запаха, но с ошейником на шее он казался чем-то просто налипшим извне — как если бы тайан частенько не брезговал выпивкой. Му Цину не доводилось пробовать дорогой алкоголь, послевкусие которого не вызвало бы желания прополоскать рот водой, но ему кажется, что Пэй Мин носит на себе именно что-то подобное… Что-то способное неслабо вскружить голову, если только генералу того захочется.       Это осознание заставляет существо внутри насторожиться и, несмотря на ненавязчивость чужого запаха, занять некую оборонительную позицию, пока Мингуан, как ни в чём не бывало, довольно двусмысленно продолжает:       — Не волнуйся, никто тебя там не покусает, — Му Цину на мгновение кажется, что тайан собирается добавить что-то из разряда «Наньян же отказался идти», но тот, к счастью, сдерживается и озвучивает, судя по его мнению, совсем уж бескомпромиссное предложение. — К тому же, я угощаю. Что вообще ещё нужно для приятного времяпрепровождения?

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Упомянутое «там» — оказывается небольшим заведением, которое Му Цин назвал бы таверной, будь в ней хоть немного более людно и просторно. Однако всего с парой человек за центральным столом, да с оборотнем, который, прислуживая им, отходит от этого самого стола как раз в тот момент, когда Му Цин следом за Пэй Мином переступает порог — это место больше напоминает не увеселительное заведение, а ещё одно мрачное заседание.       По лицу, с которым его встречает уже знакомый своим надменным взглядом генерал, Му Цин понимает, что Пэй Мин не будет самым неприятным экземпляром в компании «доблестных спасителей» и, собственно, тайан, явно недовольный его присутствием, спешит подтвердить это своим вопросом:       — А он что здесь делает?       Му Цин и бровью не ведёт на столь нерадушный приём. Вместо этого молча проходит внутрь и демонстративно двигается к свободному столу, в то время как Пэй Мин решает выступить в качестве своеобразного парламентёра.       — Всё нормально, Ши Уду, это я его позвал… — замечая, что Му Цин усаживается за отдельный стол, тайан ненадолго прерывается, в следующий раз обращаясь уже к гостю, который явно не всем присутствующим пришёлся по душе. — А ты случаем не хочешь сесть к нам?       Му Цин подымает взгляд не сразу, чтобы убедиться, что сможет продемонстрировать Мингуану всю степень своего безразличия к чужому недовольству, а, когда подымает, отрезает предельно ясно и чётко:       — Не испытываю такого желания.       Пэй Мин немного растерянно замирает меж двух столов, раздосадовано дёргает уголком губ и, видимо, по той причине, что в его нежданный план по «сближению стай» это отнюдь не входило, начинает на выдохе причитать:       — Да бросьте вы… Мы ведь теперь как-никак по одну сторону. У нас нет причин враждовать.       Му Цин незаметно тянет носом воздух, прежде чем взглянуть на уже разместившихся за «генеральским» столом оборотней и всей своей шкурой ощутить, до чего сосредоточенно неизвестная ему ранее женщина прожигает его немигающим взглядом.       От этого становится намного более некомфортно, чем от любого недовольства его присутствием… Му Цина даже посещает желание подтянуть ворот повыше, чтобы наверняка убедиться, что шея надёжно спрятана от чужих глаз, а в итоге приходится и вовсе скрестить руки на груди, чтобы удержаться от этого непрошеного жеста.       Разумеется, что ни о каком совместном застолье здесь речи не идёт.       И, видимо, это наконец доходит и до Мингуана, который со смазанным «Ну и чёрт с вами» сдаётся и с шумом опускается за широкий стол генералов прямо напротив ярчайшего образца высокомерия, к которому он обратился как к «Ши Уду».       Му Цин не может точно сказать, на что именно он рассчитывал, когда принимал это приглашение, но он точно не думал, что все трое, расположившись за столом, замолкнут окончательно, а потом так же молчаливо возьмутся за принесённую еду.       Это ощущается огромным упущением, ведь сегодня рядом с Му Цином впервые за долгое время нет никого, кто стал бы самоотверженно надзирать каждый его шаг. Более того, границу его передвижений, судя по всему, оставляют крайне размытой, тем самым предоставляя ему небывалую в свете недавних событий свободу…       Не до конца понятно, причиной тому становится общая суматоха или всеобщее безразличие к тому, где он отныне будет шляться и чем решит заняться, но факт на лицо… Он мог провести этот день в беспрепятственном брождении по улочкам города и выяснении местонахождения всех мало-мальски важных точек, и толку от этого определённо было бы в разы больше, чем от созерцания хмурых генеральских физиономий и обнаружения очередного доказательства того, что на севере дела со съестными припасами обстоят весьма туго.       Меню Призрачного города не может похвастаться и третьей частью того, что при наличии звонких монет была способна предложить даже самая захудалая таверна в Сяньлэ, и Му Цин, с трудом пережёвывая довольно чёрствый кусок мяса, как раз берётся размышлять на этот счёт, когда слышит, как кое-чьё терпение подходит к концу.       — Мы так и будем молчать?       Ши Уду не может похвастаться отличительными чертами располагающего к себе человека. Даже наоборот. Это всего лишь вторая реплика, которую Му Цину доводится услышать из его уст, а звучит она даже более недовольно, чем первая, и это даёт нешуточные основания полагать, что на лице этого оборотня даже усмешка — посетитель не столь уж и частый.       Му Цину хорошо знаком такой тип людей. Подобные ему знают себе цену, будь она даже неоправданно завышена, и видят перед собой только один вариант — поднять её только выше, но никак не ниже. И пусть презрение ко всему и вся во взгляде генерала, ничуть не добавляет к нему тёплых чувств, но зато делает его более знакомым и понятным. Куда более привычным, чем того же Ши Цинсюаня с его необъяснимой тягой помочь всем, во всём и везде. Му Цину даже кажется, что это, должно быть, ошибка… Всего лишь схожее звучание фамилий и чем-то похожие черты лица, но ни в коём случае не родственные связи, ибо различие между этими двумя попросту колоссально.       Генерал, между тем, это только лишний раз доказывает, подстрекая своих сотрапезников к весьма интересному для Му Цина обсуждению:       — Он не имел права принимать такое решение в одиночку.       То, с каким негодованием звучат эти его слова, делает невозмутимость отвечающей ему девушки ещё более удивительной:       — Как вожак стаи — имел.       Му Цин скашивает взгляд, чтобы понять, что, осаждая чужое недовольство, она даже толком не отвлекается от своего дела — продолжает бежать уставшим взглядом по длинному свитку, по-прежнему оставляя свою порцию еды без какого-либо внимания.       — Как вожак стаи, он должен был хотя бы поставить нас в известность! — только сильнее распаляется Ши Уду, шумно откладывая столовый прибор в сторону и, видимо, тем самым лишний раз доказывая, насколько ему не по душе то, что сделал Хуа Чэн. — Это же элементарно, чёрт его дери! Раз уж ему так не терпелось повоевать, мы могли воспользоваться нашим главным преимуществом — внезапностью в наступлении. Но нет… Вместо этого он решил устроить целое представление перед принцем Сяньлэ. Разодрал Юнъань всем на потеху, но при этом не прикончил их всех, а отпустил большую часть на родину живыми и невредимыми, чтобы они всем растрепали, что здесь произошло. И теперь, его стараниями, мы начали войну, к которой не готовы!       Накипевшая отповедь льётся неудержимым праведным потоком, поэтому на подобие сдавленного смешка со стороны Пэй Мина, негодующий оборотень реагирует мгновенно мрачнеющим видом:       — Находишь в этом что-то смешное?       Мингуан на это слегка вскидывает руки для демонстрации своей безоружности, но делает это настолько шутливо, что сразу становится ясно — чужой гнев ему не страшен, а, возможно, и совершенно привычен.       — Не то, чтобы прямо смешное… Просто, если так подумать, — Пэй Мин по-прежнему усмехается и чуть запрокидывает голову, будто что-то припоминая. — В прошлый мой визит в столицу, Хуа Чэн задал нам с Наньяном весьма странный вопрос — «Юнъань или Сяньлэ?». Полагаю, это и было то самое «поставить в известность», о котором ты сейчас говоришь.       Му Цин сидит не за генеральским столом, но даже это не спасает его от волны запаха бушующего над морской гладью шторма, который затапливает всё помещение, в то время как Ши Уду достигает своеобразной точки кипения и повышает голос ещё сильнее:       — Где приказ о подготовке к полноценной войне, которую он затеял ни с того, ни с сего?! Какой вообще толк от невразумительного предупреждения всего двух генералов?!       Му Цин кривится, уставившись в поверхность своего стола и даже чуть сжимает пальцами край столешницы, чтобы привыкнуть к тому, сколь сильным оказывается недовольство Ши Уду принятыми его же вожаком решениями.       Но нужно признать, слова тайана звучат даже логично, а негодование кажется обоснованным. Если только не пускаться в дальнейшие размышления, что Му Цин и делает, таки не справившись с желанием потянуть ворот повыше.       Се Лянь как-то сказал, что северные волки живут в непрерывной борьбе с тварями. В бесконечном сражении не на жизнь, а на смерть. Каким пустяком для них должно быть сойтись в битве с самыми обычными оборотнями, если изо дня в день они нос к носу сталкиваются с существами, подобными тому, которое забралось к Му Цину под кожу? И насколько же в таком случае была не подготовлена к нападению Сяньлэ, если Ши Уду так яро переживает о неготовности своей стаи — стаи, веками живущей бок о бок с нечистью — выстоять в бою с Юнъань?       Ответ находится очень быстро, стоит только генералу снова открыть рот и теперь уже тише, но так же хмуро задать следующий вопрос:       — Я ещё могу понять, почему Наньян получил это «предупреждение», но с чего вдруг Хуа Чэн задал этот вопрос тебе, а не генералу запада? Твои территории даже не граничат с Юнъань.       Дело не в войне. Абсолютно точно не в какой-то там дополнительной возможности расстаться с жизнью… Дело лишь в том, что затеял её никто иной, как Собиратель цветов. А ещё в том, что он не посчитал нужным дать своеобразный намёк на свои дальнейшие планы Его Генеральской Непревзойдённости.       И, судя по всему, Мингуан тоже это прекрасно понимает, потому что лишь продолжает усмехаться, делясь и не делясь информацией одновременно, будто специально дразня и без того взбешённого своей неосведомлённостью товарища:       — Ну… Думаю, сейчас нет смысла скрывать, что Собиратель цветов дал мне некоторые поручения, смысл которых раньше был не до конца понятен, — Пэй Мин начинает так, как будто действительно собирается добавить что-то ещё. Что-то весьма важное, даже несмотря на то, что Му Цин здесь — посторонний, которому не составит труда услышать, о чём идёт речь, однако в итоге разговор приобретает совсем уж неожиданный поворот. — Кстати говоря, в ходе выполнения этих поручений, мне довелось побывать в Юнъань и познакомиться с одной весьма очаровательной особой. Она, конечно, генерал, но это ничуть не портит её…       — Успокойся, — женский голос встревает в чужой воодушевлённый поток слов всё так же невозмутимо, однако на этот раз Му Цин замечает, что взгляд её таки отрывается от свитка, чтобы как маленькому ребёнку пояснить ситуацию уже было пустившемуся в восхваления чужой красоты Мингуану. — Она из Юнъань. Теперь у нас с ними война, а она ещё и генерал вражеской стаи. Тебе ничего не светит.       Пэй Мин, кажется, только сейчас всерьёз задумывается о том, с какой трудностью столкнулся, потому что улыбка медленно, но верно сползает с его губ, а сам он не находит, что сказать в ответ.       Му Цин даже ощущает некую неловкость за не до конца озвученные, но ясные как день намерения Мингуана, но, по-видимому, он единственный, кому столь прямое признание в любовном интересе кажется чем-то… личным и смущающим. Единственный, потому что тот же Ши Уду спешит напомнить о том, что он по-прежнему недоволен:       — Как бы там ни было, он просто планирует сделать нас щитом Сяньлэ на безвозмездной основе.       — Основа не такая уж и безвозмездная.       Она и тут находит, что возразить, однако заткнуть Ши Уду оказывается не так просто, как задумавшегося о дальнейшей судьбе Пэй Мина. Тот, получив своеобразный отпор, таки демонстрирует свою способность зло усмехаться и ничуть не смущается присутствия Му Цина — выходца из Сяньлэ, когда начинает откровенно поносить чужую стаю:       — Да ладно тебе, Линвэнь. Это всё тот же договор о защите. Сяньлэ как никогда беспомощны и без того нам обязаны. Только вот теперь мы должны защищать их не только от тварей, но ещё и от Юнъань.       — А они, в свою очередь, теперь обязаны обеспечивать продовольствием чуть ли не весь север.       Му Цин уже не скрываясь наблюдает за тем, как девушка устало выдыхает, опуская свиток, и, в отличие от своих сотрапезников, беспристрастно озвучивает нужные Му Цину факты:       — Сяньлэ способны помочь нам, а мы им. Разорвать договор с Юнъань было даже разумно, учитывая тот факт, что они и сами себя теперь прокормить едва ли в состоянии. Увы, на словах всё куда проще, чем на бумаге, но можно считать, что Хуа Чэн избавил нас от лишних хлопот.       — И нашёл новые… — тут же отвечает ей Ши Уду.       Создаётся нешуточное впечатление, будто весь мир для тайана попросту схлопывается до размера спора с собеседницей, посмевшей сказать ему, что он не прав, поэтому Му Цин ничуть не удивляется тому, что на этом он не останавливается.       — Раз уж он решил поиграть в героя — взял бы и действительно предложил бы чёртов брачный договор. Получил бы гарантию, что Сяньлэ беспрекословно выполнят свою часть условия, а в перспективе, может, даже наши земли расширил бы.       — Нет особой разницы… — устало потирая глаза, в очередной раз перечит девушка, по-видимому, сокрушаясь о наболевшем. — Что договор о браке, что союз в войне — для Сяньлэ всё бумажная волокита, в которой, судя по их мнению, никто на севере ничего не смыслит.       Му Цин более чем уверен, что Ши Уду и на это найдёт, что сказать, но неожиданно в этот разговор снова по-рыцарски встревает Пэй Мин, перетягивая удар на себя:       — К тому же это был бы достаточно бесчестный поступок по отношению к юйэ, попавшему в беду и нуждающемуся в защите. Брачный договор не оставил бы Его Высочеству выбора, а у нас вынужденные браки не практикуют.       Му Цину, прожившему по законам Сяньлэ всю свою сознательную жизнь, это простодушное заявление кажется даже более смешным, чем прыскающему то ли от смеха, то ли от злобы Ши Уду.       — Я тебя умоляю… Для кого из нас секрет, что между наследным принцем и этим болваном, который своими выходками погубит всё, что мы имеем, разве что бабочки не летают?       Признавать это неприятно, но тайан прав. Му Цина чуть ли не с самого начала их пребывания в Призрачном городе напрягают взаимоотношения Его Высочества и Собирателя цветов не просто потому, что последний проявляет к первому чрезмерный интерес. Главная причина беспокойства в том, что Се Лянь, даже если не осознаёт это до конца, чужую заботу принимает и отвечает на неё взаимностью… Не так, как когда-либо отвечал другим. Му Цин это видит, и он бы соврал, если бы сказал, что это его не беспокоит.       А Ши Уду тем временем, не сбавляя обороты, продолжает:       — Да и по твоей логике получается, что заманить Юнъань на наши земли и судить по нашим законам — дело чести, а сыграть по законам Сяньлэ, у которых не было бы лучших перспектив кроме как отдать Хуа Чэну своего наследника крови, перед которым он и без того меховым ковриком стелется, — уже низко и бесчестно.       Му Цин понимает, что от запаха разбушевавшегося моря начинает побаливать голова и ловит себя на мысли, что ничего нового больше здесь не услышит.       Он и без того уже услышал многим больше, чем изначально надеялся. Ему стало понятно не только отношение отдельных генералов к войне и к Хуа Чэну, он узнал даже о том, на основе чего Призрачный город и Сяньлэ построили свой договор о сотрудничестве. А ещё он в достаточной мере понял, с кем именно ему придётся жить бок о бок, чтобы остановиться на решении держаться подальше от всех троих.       От женщины с неизвестной должностью и совсем неразличимым за шлейфом морской волны запахом в том числе…       Это решение кажется Му Цину ещё более разумным, когда ей всё с тем же хладнокровием таки удаётся поставить окончательную и бесповоротную точку в этом бесконечном поношении Хуа Чэна:       — Как бы там ни было, у каждого из нас есть возможность занять место вожака. Хочешь попробовать? — крайний вопрос она задаёт, повернув голову к Ши Уду, однако тот впервые не находит ответных слов, что даёт ей возможность продолжить. — Даже по нашим законам нельзя вызывать вожака на бой чаще, чем раз в луну. А он сегодня по очереди уложил четверых и вышел из этого практически невредимым… Не видела я, чтобы кто-то просился стать пятым.       Над генеральским столом повисает мрачная тишина, а в голове Му Цина проносятся отрывки особенно невероятных и беспощадных выпадов, которые Хуа Чэн с лёгкостью проделывал на арене. Какой-нибудь обычный волк не смог бы их повторить. Му Цин не смог бы… Неудивительно, что в какой-то момент ему даже показалось, что одноглазый оборотень должен быть каким-нибудь демоном, наподобие тех, которые, разлагаясь, так же неестественно быстро выскакивали из тьмы, чтобы нанести удар по кому-то, кто находился у паланкина.       И вполне может быть, что сейчас Му Цин размышляет об этом не в одиночку… Наверняка это тоже входило в план Хуа Чэна. Не просто разодрать Юнъань, но и показать своей стае — в особенности столь очевидно недовольным им генералам — насколько он силён и каковы будут последствия брошенного ему вызова.       Му Цин думает именно об этом, когда слышит немного растерянный голос всё той же девушки:       — Ты то чего такой довольный?       Взгляд снова фокусируется и бежит в сторону генеральского стола, чтобы увидеть, что Мингуан действительно снова растягивает губы в улыбке.       — Я тут подумал, война — это война, любовь не должна её касаться. Что если она разделит мои взгляды и мы сможем найти что-то общее за пределами поля боя.       Му Цин понимает, что Пэй Мин снова возвращает разговор к той самой «очаровательной особе», которую ему довелось повстречать в Юнъань, но не может до конца поверить в то, что всё то время, пока остальные обсуждали животрепещущие темы, тайан продолжал размышлять о том, как бы «найти что-то общее» с вражеским генералом.       Впрочем, остальные не выглядят слишком шокированными этим открытием…       — Когда-нибудь твоя любвеобильность выйдет тебе боком, помяни моё слово, — беспристрастно замечает Линвэнь, на что Мингуан только шире улыбается, явно не принимая чужое предостережения всерьёз.       Вместо этого он вполне заботливо двигает к девушке её порцию и ненавязчиво тянет из рук свиток, с которым она никак не желает расстаться.       — Дражайшая Цзе, не волнуйся так сильно обо мне, ты лучше отложи это в сторону и перекуси, бумажки от тебя никуда не убегут.       Только тут Му Цин понимает, что несмотря на то, что Мингуан тоже тайан, в споре с Ши Уду он не теряет голову и не позволяет запаху алкоголя посоревноваться с шумно разбивающимися об обоняние всех присутствующих волнами. Сложно сказать, дело в самоконтроле, заботе об удобстве окружающих или же привычке, но Му Цин ему благодарен. По той причине, что, начни ещё один тайан самоутверждаться в таком небольшом помещении, — пришлось бы не просто мечтать о глотке свежего воздуха, а и вовсе спешить к выходу.       Му Цин думает об этом, попутно наблюдая за тем, как Линвэнь медленно сдаётся и берётся за столовый прибор, поэтому вошедшего в таверну оборотня замечает только следом за враждебной репликой Ши Уду:       — А я уже было думал, что этот день хуже стать не может.       Ненадолго успокоившийся тайан, снова пышет концентрированным запахом моря, будто именно этим собирается выставить за дверь, по всей видимости, ещё более неугодного ему посетителя, чем Му Цин. А потом и вовсе повторяет свой самый первый вопрос таким тоном, будто пришедший волк не порог общественного места переступил, а как минимум ворвался в личные покои Его Генеральской Светлости:       — Какого чёрта ты здесь делаешь?       Впрочем, нужно отдать должное, Хэ Сюань замирает в дверном проходе ненадолго. Судя по виду, только для того, чтобы окинуть присутствующих взглядом и понять, как сильно ему не повезло. После этого син, не меняясь в лице, бросает короткое «Есть хочу» и достаточно невозмутимо двигается к самому дальнему столу. Подальше от всех живых существ в помещении.       Му Цин сначала наблюдает за этим, а спустя какое-то время так же внимательно смотрит на то, с каким аппетитом знакомый ему под именем «Мин И» оборотень вгрызается в кусок такого же чёрствого мяса. А ещё за тем, как Ши Уду чуть ли не трясёт от недовольства, когда Линвэнь, немного подкрепившись, озвучивает ещё одно своё наблюдение:       — Раскрывать Хэ Сюаня в самом начале войны было неразумно, но это ещё одно доказательство взвешенного решения.       Сам Хэ Сюань на разговоры о себе и ухом не ведёт, продолжая трапезничать с таким аппетитом, что Му Цин невольно задумывается, а не подали ли им мясо разного качества. А вот Ши Уду нетерпимо хлопает донышком кружки о поверхность стола и вопросительно смотрит на Линвэнь, видимо, не находя слов от невообразимой наглости Хэ Сюаня, который вместо того, чтобы исчезнуть из виду, посмел сесть есть, как и собирался.       — Доказательство того, что Хуа Чэн затеял эту войну задолго до того, как объявил о ней, — спокойно поясняет свои слова девушка. — Он заслал в стан врага Хэ Сюаня, кое-как предупредил Наньяна, дал поручения Пэй Мину. Мы воевали и с меньшей подготовкой. Не говоря уже о том, что за всю историю Призрачного города никто из здешних предводителей не лез в дела соседей, в то время как происходящее на севере всегда было достоянием общественности.       Вопреки беспристрастному тону Линвэнь, который наталкивает разве что на мысль о пространственных рассуждениях, посетивших её голову с появлением Хэ Сюаня, Ши Уду словами подруги остаётся крайне недоволен. Судя по оскорблённому виду, даже воспринимает это как похвалу чужой стратегии, однако на этот раз, вместо того чтобы наброситься на Хуа Чэна, бросается на того, кто находится с ним в одном помещении:       — И какой же теперь смысл в том, что он годами просиживал штаны под командованием того неудачника из Юнъань?       Хэ Сюань, несмотря на очевидную грубость в свой адрес, продолжает жевать как ни в чём ни бывало. А Му Цин приходит к выводу, что чем-то нелюдимый «Мин И» умудрился насолить Его Генеральской Светлости даже больше, чем Хуа Чэн, раз тот так быстро меняет главную мишень своего осуждения.       — Сидел бы уже там до конца своей жизни, глядишь и был бы какой-то толк с его существования. В Призрачном городе его всё равно никто не ждёт.       Будь это направленно в сторону Му Цина — он бы не стал молча терпеть. Укусил бы по крайней мере словами, если бы не смог пустить в ход зубы, но Хэ Сюаню по виду настолько плевать, что это возвращает Му Цина мыслями ко всем тем разам, когда син во служении Мо Минъюня стойко выдерживал даже самое пренебрежительное отношение.       Наверняка на вражеской стороне Хэ Сюаню столько раз довелось услышать в свой адрес нечто подобное, что теперь, даже будучи дома, он по привычке не придаёт чужим словам какого-либо значения. Непонятно только, почему столь искусно и успешно сыгравшего свою роль оборотня даже дома встречают таким отторжением, но что-то подсказывает Му Цину, что этому должно быть объяснение. И это самое объяснение, так кстати, даёт о себе вполне чёткое представление вместе со следующими словами Мингуана:       — О как… А мне кажется, что в Призрачном городе всё-таки есть кое-кто, кто всегда его ждёт.       Говоря это, генерал усмехается уголком губ, но ответная угроза в голосе и во взгляде Ши Уду таки заставляет Пэй Мина распрощаться с усмешками и пакостливым настроением:       — Это ты сейчас о ком?       И действительно… Единственным, кто встретил Хэ Сюаня радостью, облегчением и неудержимым потоком слов, стал Ши Цинсюань. Му Цин сам был тому свидетелем и теперь вопрос о родстве двух совершенно разных оборотней, одинаково охотно отзывающихся на фамилию «Ши», даже слишком сильно теряет в вопросительной интонации.       Довольно дружеская подколка со стороны Мингуана, встреченная Ши Уду подобно удару в спину, — лучшее объяснение столь откровенной неприязни Его Генеральского Величества. Достаточно только предположить, что слишком очевидная предрасположенность Ши Цинсюаня к одному конкретному, но, быть может, совершенно не угодному Ши Уду оборотню, — это то самое больное место, вынуждающее хмурого генерала бросать все силы на то, чтобы посильнее оскорбить Хэ Сюаня, мирно сидящего в своём углу.       В любом случае, Пэй Мин не иначе как чувствует, что сболтнул лишнего, и впервые за всё время обращает внимание на пригревшего уши Му Цина:       — Кстати говоря, если поразмыслить, Сяньлэ и Юнъань одинаково сильно хотят твоей смерти. Значит ли это, что мы будем иметь удовольствие считать тебя своим гостем дольше, чем Его Высочество наследного принца?       Му Цин буквально примеряет на себя роль ширмы, за которую предусмотрительно прячется Пэй Мин, чтобы укрыться от всплеска ярости Ши Уду.       Это ощущение отнюдь не из приятных, поэтому какое-то время Му Цин соблюдает молчание, прежде чем берёт себя в руки и подтверждает чужие догадки:       — Я не собираюсь отсюда уходить.       — А чем же в таком случае планируешь заняться?       Му Цин смотрит в хитрые, умные глаза Мингуана, сосредоточенные — Линвэнь, в презрительный прищур — Ши Уду и понимает, что преждевременно наживать себе врагов — идея крайне плохая. Они все и без того догадаются, чем именно он собрался «заняться», но пусть сделают это как можно позже, чтобы не успеть лишний раз вставить палки ему в колёса.       — Полагаю, как и все остальные, буду воевать.       Му Цин не говорит только о том, что воевать он планирует не только с Юнъань, но и с до боли знакомыми генералам тварями. А однажды ещё и под званием ничуть не ниже их.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Перед отбытием Се Ляня обратно в Сяньлэ не проходит и недели. Всё это время Му Цин держится от Его Высочества на расстоянии и в итоге они не обмениваются ни словом, прежде чем их пути расходятся окончательно.       Му Цин со стороны наблюдает за процессией, которую Хуа Чэн отпускает вместе с Се Лянем. Не приближается и даже не понимает до конца, что чувствует, когда видит рядом с наследным принцем Эмина.       От мысли, что раньше на этом месте был он, определённо становится плохо, но назвать испытываемые по этому поводу чувства одним словом у Му Цина попросту не получается. Это дикая смесь из боли, разочарования, злости, обиды, сожаления и даже страха перед тем, что теперь он действительно остался один. И пусть, внешне Му Цин вполне успешно изображает безжизненную статую, однако внутренне справиться с этими чувствами оказывается невозможно.       Он буквально наблюдает за тем, как всё, что осталось от его прошлой жизни, уходит, оставляя его на произвол судьбы. Неудивительно, что в таком состоянии застать Му Цина врасплох становится очень простой задачей.       — Язык отсох бы, если бы попрощался?       От звука этого голоса волоски на затылке мгновенно становятся дыбом, а голова резко дёргается в сторону. Вопросом остаётся только то, как Му Цин мог не услышать звон серебряных побрякушек, которые по обыкновению с избытком навешаны на Хуа Чэне, и острый запах металла, от которого щекочет язык и появляется кисловато-ядовитый привкус, стоит только тайану оказаться поблизости.       Вожак севера стоит рядом и смотрит этим своим презрительно сузившимся зрачком, от чего у Му Цина непроизвольно сжимаются кулаки.       Собиратель цветов, разумеется, целёхонек. Кажется, что если и была там какая-нибудь царапина, то ей с головой хватило пары дней для того, чтобы затянуться окончательно, и теперь преисполненный сил волк, судя по всему, избирает своей следующей целью Му Цина.       — Чего ты хочешь?       Му Цин планирует остаться на этой земле и никакая призрачная тварь не способна испугать его в достаточной мере, чтобы заставить изменить это решение, но Хуа Чэн смотрит до того пристально, что Му Цин таки ловит себя на мысли — одной твари всё же не составит никакого труда выпнуть его за пределы своих владений.       Именно это «проваливай» Му Цин и опасается услышать, когда до его слуха доносится то, что сбивает с толку даже сильнее:       — Когда-то очень давно, мы с тобой уже встречались. Совсем не узнаёшь меня?       Собиратель цветов смотрит испытующе и, видимо, остаётся вполне доволен полученным в ответ замешательством, потому что сам же и отвечает на свой вопрос, при том делая это с таким видом, будто именно этого и добивался:       — Конечно не узнаёшь… Зато я узнаю тебя.       По звучанию этого «узнаю тебя» становится очевидно, что ничего хорошего оно под собой не подразумевает. Му Цину приходится судорожно напрячься, чтобы вспомнить, о чём именно идёт речь. Вот только… Он действительно не узнаёт… А ещё ему никогда прежде не доводилось пересекать границы северных земель, поэтому следующий вопрос напрашивается сам собой:       — Ты из Сяньлэ?       Хуа Чэн на это только довольно пугающе усмехается, не давая дополнительных подсказок, и от этого всё существо внутри Му Цина паникующе сжимается, даже несмотря на то, что тайан ничуть не пытается для пущего эффекта воздействовать на него своей сущностью.       — Я что-то сделал тебе, и ты хочешь за это отомстить? — продолжая гадать самостоятельно, опасливо предполагает Му Цин.       Опасливо, потому что, если он действительно успел нажить себе врага в лице Собирателя цветов, то, пожалуй, переживать о других недовольных им личностях и вовсе не стоит… Остаётся только задуматься о том, как уйти из Призрачного города живым.       Увы, стоя в паре шагов от источника металлического запаха, посреди города, который всецело подчиняется его воле, отыскать ответ на этот вопрос оказывается даже слишком сложно и Му Цин не успевает даже толком сообразить, в какую сторону лучше броситься в попытке спастись бегством, прежде чем лицо Хуа Чэна искривляет какая-то непонятная эмоция.       — Ты… помог гэгэ.       Вся эта фраза — а в особенности слово «помог» — облегчения не приносит от слова совсем. По факту обстановка становится только более напряжённой, потому что, вопреки смыслу сказанного, Собиратель цветов явно не выглядит довольным той «помощью», которую Му Цин оказал Его Высочеству. Чужой тон, а затем и тягостное молчание вынуждают сдавленно вдохнуть и нервно царапнуть ногтями по внутренней стороне ладони.       — Зачем тогда ты заговорил со мной об этом, если не хочешь мести?       Му Цин не может разобрать, что именно прячется во взгляде тайана, хоть тот и смотрит своим единственным глазом в упор, когда даёт ответ:       — Затем, что мне нечего скрывать.       Первой волной приходит непонимание, а следом за ней о себе даёт знать желание беспомощно рыкнуть… Напряжение зашкаливает и Му Цин, кажется, всерьёз собирается прорычать что-то о том, что раз уж «нечего скрывать», так почему бы прямо не предъявить всё, что столько лет покоя не давало, однако Хуа Чэн его опережает:       — А тебе? — губы подонка изгибаются в насмешке, которая тревогой впивается в душу. — Есть, что скрывать?       Му Цин и без того дышит через раз, не отводя взгляда и практически не моргая, но с этим вопросом немеет окончательно и чувствует, как сердце внутри глухо бухается в пятки.       — Я не понимаю, о чём ты.       Собиратель цветов усмехается, наверняка дополнительно потешаясь тому, как сел голос Му Цина, и даже чуть склоняет голову набок:       — Мне думается, что придумать более изобретательную месть, чем ту, которую ты сам себе нажил, мне бы даже не удалось, так что можешь выдохнуть. Убивать тебя я не собираюсь… — снисходительно сообщает вожак, после чего становится уже серьёзнее. — Но я хочу, чтобы ты знал, что то, что ты помог гэгэ, твою жизнь здесь никак не облегчит.       Му Цин изначально не рассчитывал на то, что кто-то проявит к нему снисходительность в чём бы то ни было, но огрызнуться на это уже совершенно не получается, потому что Хуа Чэн смотрит на него так, будто считывает каждую его мысль.       — Можешь остаться в Призрачном городе и делать всё, что пожелаешь, — всё с тем же снисхождением позволяет тайан. — Можешь даже попробовать стать генералом, — усмехается ещё шире, от чего душа совсем леденеет, ведь Му Цин ни словом никому не обмолвился о своих намерениях. — Но я буду надеяться, что ты в скором времени сдохнешь, уж не обессудь.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Без Его Высочества дом, который им с Му Цином предоставили для временного проживания, выглядит пустым и мрачным.       Будь Му Цин хоть немного более собран после разговора с Хуа Чэном, он наверняка задался бы вопросом, как скоро его погонят отсюда взашей, но он не может.       Не сейчас, когда руки по-прежнему трясутся, а зверь внутри испуганно мечется. И уж точно ни тогда, когда даже возможность добиться высокого звания, невзирая на ярлык, навешенный на него с самого рождения, отступает на задний план. Сейчас Му Цин может разве что беспорядочно ступать со стороны в сторону и судорожно прикидывать, что именно Собиратель цветов имел ввиду под «местью, которую он сам себе нажил».       И Му Цин действительно с заходящимся в галопе сердцем мечется из одной комнаты в другую… Вероятно, даже повторяет этот хаотичный маршрут несколько раз, прежде чем находит в себе силы остановиться и обратить внимание на кое-что, чего прежде не было.       За этим столом они с Се Лянем делили пищу. Здесь произошёл один из худших ужинов в жизни Му Цина. За этим столом Му Цин обрабатывал незаживающие раны наследного принца, а спустя недели уже ему самому пришлось сидеть смирно, пока Се Лянь накладывал бинты поверх его ран. За этим же столом они в последний раз говорили друг с другом… Или, правильнее будет сказать, кричали друг на друга, потому что разговором нечто подобное трудно назвать.       А теперь на этом столе стоит три склянки со знакомой жидкостью, лежит как минимум четыре мотка бинта, та самая заколка с красным камнем и даже слишком хорошо знакомая Му Цину полоска кожи. Ошейник, который он носил большую часть своего пребывания в Призрачном городе. Тот самый ошейник, который Хуа Чэн с радостью преподнёс Се Ляню, стоило юйэ только попросить об этом.       Трудно сказать, сколько ещё времени Му Цин стоит без движения, прежде чем протягивает уже не дрожащую ладонь и кончиками пальцев прижимает лист бумаги к поверхности стола.       Там что-то написано… Му Цин не видит, потому что лист сложен вдвое, но знает это и потому далеко не сразу решается потянуть бумагу к себе.       А когда решается, чувствует, что каллиграфический почерк Его Высочества — как и прежде без каких-либо изъянов — слово за словом доводит его до слёз:       «Не все решения, которые я принял, были верны. Я не имею права просить, но прости меня за те, которые причинили тебе боль. Спасибо тебе за всё. Надеюсь, в следующий раз увидеть тебя в добром здравии. Береги себя.»