Не то, чем кажется

      Му Цину не остаётся иного выхода, кроме как провести эту ночь в Призрачном городе… Этот факт, несомненно, удручает, но всё же оказывается сущим пустяком по сравнению с тем, из какой передряги ему приходится выбраться и как сильно её последствия спутывают намеченные планы.       Без лечебного отвара сердце Сюаньчжэня заполошно колотится ещё с полночи, пока он с горем пополам уверяет себя в том, что ничего смертельного не случилось. В конечном итоге, долгожданным забытьём его накрывает только ближе к рассвету, а по пробуждению Му Цин и вовсе приходит к выводу, что от его изначальных планов осталась разве что сама суть.       Теперь ход к Цинсюаню для него окончательно закрыт, а за окном в свои права вновь вступает вечер, неизменно сопровождаемый набирающим силу гулом толпы, — как не посмотри, а по-настоящему Призрачный город оживает именно с наступлением ночи.       Му Цин рассчитывал ещё до сумерек убраться как можно дальше из этой колыбели алого многообразия, но в итоге бессильно проспал. Измотанное сознание ожидаемо отказалось содействовать, равно как и замученный внутренний зверь, и вдвоём они окончательно пустили планы Сюаньчжэня псу под хвост.       Впрочем, бережно перебирая гребнем спутанные волосы, Му Цин придирчиво рассматривает своё отражение и останавливается на мысли, что этот отдых был ему необходим.       Очень необходим, ведь теперь его внешний вид можно считать как минимум терпимым. Тени под глазами больше не кажутся такими всепоглощающими, а общее самочувствие неожиданно даёт понять, что совсем уж губительных осложнений не последовало. Он пережил очередной приступ и на этот раз это заняло у него четыре дня. Четыре дня на то, чтобы почувствовать себя лучше — звучит, как подарок свыше, однако радости столь короткий период лихорадки не вызывает от слова совсем.       Что-то чувствуется ещё более неправильным, чем обычно, и Му Цин с неотвратимо подкрадывающимся к сердцу страхом думает о словах Ши Цинсюаня — рано или поздно его зверь не выдержит такой нагрузки и погибнет. А следом за ним погибнет и сам Му Цин.       Разглядывая шрамы в зеркальном отражении, Сюаньчжэню только и остаётся горько думать о том, что восемь лет назад ему бы и в голову не пришло делить себя и свою сущность на двоих. Эту его мысль и прерывает учтивый стук в дверь.       На ночь — незапланированно переросшую практически в сутки — Му Цину пришлось остановиться в одном из роскошных постоялых дворов Призрачного города.       Казалось бы, такого рода заведение на землях, являющихся домом жутчайшим тварям, должно было в два счёта разориться, но с каждым годом, вопреки ожиданиям, спрос в подобного рода услугах только возрастает. Во власти Собирателя цветов времена действительно очень сильно сменились и теперь в Призрачном городе задерживаются не только те, кому не посчастливилось здесь родиться или пришлось оставить свой родной дом в поисках иного убежища, но и те, кого приманили тайны севера или же вынудил долг службы.       Прежде чем осознать, что никому не должно быть известно, где именно он остановился на ночь, Сюаньчжэнь невольно ловит себя на мысли, что в эту Кровавую луну клиентов у хозяев постоялых дворов, вероятнее всего, будет больше, чем когда бы то ни было…       Стук в дверь повторяется и, как не странно, звучит он всё так же сдержанно, как и прежде.       Му Цин накидывает верхнюю одежду, поправляет ворот и отточенным до автоматизма движением затягивает ошейник достаточно сильно, чтобы никакому порыву ветра не удалось растрепать его одежды и выставить на обозрение одно из самых уязвимых мест любого волка — шею.       Терпеливый стук повторяется вновь только тогда, когда он уже ступает к двери, и Сюаньчжэнь неожиданно находит в этом что-то действительно отрадное.       В последнее время слишком многие взяли на себя смелость врываться к нему без спросу и разрешения, однако на этот раз у порога его комнаты стоит рогатый демон. Улыбается знакомой безысходной улыбкой и покорно ожидает его появления, после чего встречает предписанным учтивым поклоном.       На протяжении многих лет эта маска всегда выглядит одинаково… Её изгибы и цвета ни разу не меняются, равно как и сдержанный нрав её скромного хозяина. Этот син с вечно скрытым от чужих глаз лицом, пожалуй, одна из самых постоянных и надёжных вещей в жизни Му Цина.       — Генерал Сюаньчжэнь, — голос посланника убывающей луны звучит столь же тихо, но чётко, как и всегда. — Собиратель цветов под кровавым дождём ожидает вашего визита этим вечером.       Стоило ли вообще сомневаться в том, что Хуа Чэну известно, где он провёл эту ночь? Этой паршивой собаке известно всё, что касается Призрачного города и даже многим больше. Как будто все эти кроваво-красные улочки — его артерии, неизменно несущие любую крупицу информации прямо к своему хозяину.       Му Цину остаётся только бессознательно нахмуриться при мысли о том, что Хуа Чэну уже вполне может быть известно даже о позорном инциденте в кладовой лекаря, а затем утвердительно кивнуть.       Посланнику убывающей луны не интересно его мнение. Сину в маске демона, по виду, никогда и не было интересно хоть что-то, помимо возложенной на его плечи обязанности — донести послание до нужных ушей. Да и, раз на то пошло, вряд ли в Призрачном городе вообще найдётся хоть один волк, которому будет интересно послушать, что Му Цин думает по тому или иному поводу.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      — Как славно, что Генерал Сюаньчжэнь таки решил почтить нас своим присутствием.       Именно этими словами на пару с неприятной усмешкой Му Цина встречает вожак стаи.       За минувшие годы Хуа Чэн не то, чтобы сильно изменился. Разве что стал ещё крупнее, хотя, казалось бы, куда уж. Да и красного в его гардеробе как будто прибавило. В остальном… Му Цин по-прежнему может припомнить, что восемь лет назад на суде, решавшем его участь, Собиратель цветов так же вальяжно занимал своё место на троне и так же неприязненно усмехался всем, кроме Се Ляня.       — Благодарю за ожидание.       Му Цин всего лишь произносит дежурную фразу, на деле совершенно не раскаиваясь в своём опоздании. У него есть более чем веская причина для этой задержки. И Сюаньчжэню лучше кого бы то ни было известно, что его появление у трона Хуа Чэна в назначенный день было попросту невозможно. Однако это не меняет того факта, что под колючим взглядом вожака ему не по себе.       Собиратель цветов в большинстве случаев предвзят по отношению ко всем своим генералам и это ни для кого не секрет. Вот только для Му Цина это из раза в раз ощущается куда более остро…       Хуа Чэн держит данное им слово — не препятствует Сюаньчжэню на пути к генеральской должности, а по прошествии времени даже самостоятельно вручает ему земли, несущие за собой немалую ответственность. Но в то же время Собиратель цветов держит и иное своё слово… Не проходит ни одной встречи, на которой Му Цин каждой клеткой своего тела не ощутил бы, сколь сильно вожака порадовало бы известие о его смерти. И причиной тому намного более ранние события. События, о которых Сюаньчжэнь вспоминает всякий раз, как в чёрной косице поблескивает алая бусина.       Именно этой побрякушки Му Цину в своё время не хватило для того, чтобы вспомнить грязного, мелкого беспризорника некогда попавшего в поле зрения наследного принца Сяньлэ. Вспомнить, с трудом узнать в вожаке призрачных земель и понять разом и причину чужой ненависти к себе, и столь ярое желание Собирателя цветов уберечь от невзгод того, чьей доброте он, как оказалось, обязан жизнью.       Однако, невзирая на все открывшиеся обстоятельства, под взглядом тайана Сюаньчжэнь держится ровно. По-другому ему попросту не положено. Огорчает Му Цина разве что то, что его зверя, пережившего не одну тяжёлую ночь к ряду, столь сильное напряжение заставляет пугливо забиться под рёбра.       — Теперь-то мы можем разобраться с заточением волка из Юнъань?       Присутствие Наньяна в зале Му Цин, разумеется, заметил даже раньше, чем столкнулся взглядом с вожаком. Заметил, но приложил все усилия для того, чтобы полностью проигнорировать. Удостоил недолгим взглядом даже Хэ Сюаня, с которым по обыкновению не обменивается при встрече и парой фраз, но не Фэн Синя. Наверное, именно поэтому смесь нетерпения и недовольства в чужом голосе становится чем-то пусть и привычным, однако достаточно внезапным, чтобы неподготовленно скользнуть взглядом в сторону тайана.       Наньян не в бешенстве. Однако, по всей видимости, настроен достаточно решительно для того, чтобы поставить точку на том, что, по его мнению, и без того непозволительно затянулось. При всём своём долгом, но крайне скудном знакомстве с генералом юго-востока, Му Цин способен удивительно точно различать грань, за которой Фэн Синь способен взорваться от бешенства.       А ещё Му Цин даже со своего места способен различить на шее Фэн Синя свежие царапины, полностью скрыть которые тайану не позволяет длина ворота…       — Полагаю, что именно этим мы сейчас и займёмся. Если, разумеется, Сюаньчжэнь никуда не спешит сегодня вечером.       Очередная колкость, летящая в его адрес вместе со взглядом одноглазого волка, больше не чувствуется такой острой, как прежде. В конце концов, Наньян теперь тоже раздражённо смотрит в его сторону и Му Цин неожиданно быстро находится со словами:       — Сегодня у меня нет других планов, так что я в вашем распоряжении.       Возможно, снисхождение в его голосе звучит не столь высокомерно, как обычно, но и этого оказывается достаточно для того, чтобы на скулах хмурой собаки мимолётно заиграли желваки.       — Решение насчёт дальнейшей судьбы этого волка должно быть принято сегодня, — крайне бескомпромиссно заявляет Наньян и на этом отнюдь не спешит останавливаться, обращаясь уже к Собирателю цветов. — Я согласился предоставить ему место в одной из камер моего дворца до того, как выяснилось, что он способен разнести её и довести до белого каления моих подчинённых. Он больше не может оставаться там, где пробыл последнюю луну, и, в случае если сегодня мы не придём к решению, я клянусь, что отправлю его восвояси, не взирая на приказ.       По завершению чужой клятвы в голове Му Цина вертится всего пара мыслей. Первая заставляет задаться вопросом, способен ли на самом деле один единственный волк из вражеской стаи учинить такой переполох, чтобы довести Фэн Синя до угроз в адрес вожака. А вторая… Вынуждает перевести взгляд на этого самого вожака и столкнуться с удивительным фактом — тот не спешит спустить шкуру с перечащего его воле оборотня.       — Он разнёс место, в котором его содержали? — больше заинтересованно, нежели задето переспрашивает Собиратель цветов.       — Проделал дыру в соседнюю камеру, — нехотя отзывается Наньян.       Это известие заставляет даже Му Цина, не понаслышке знакомого с толщиной стен северных темниц, удивлённо выдохнуть и более пристально уставиться на хмурого, как туча генерала юго-востока.       — Проделал своими собственными силами? — чуть вскидывая брови, в свою очередь уточняет вожак.       Какое-то время Наньян молчит, после чего делает глубокий вдох и достаточно коротко поясняет, что именно привело его и его подчинённых к подобной степени недовольства:       — Когда он бодрствует, он методично царапает стены и воет.       За этим следует куда более продолжительная пауза, однако Собиратель цветов всё же оказывается достаточно заинтригован, чтобы задать ещё один вопрос:       — О чём именно он воет?       Фэн Синь кривится, как будто припоминает что-то действительно ужасное, и только после этого отвечает:       — Это не волчий вой. Он просто невразумительно и безостановочно горланит в человеческом обличии, пока шкребёт стену волчьими когтями.       Звучит это всё до того дико, что Му Цин и не знает, как реагировать. Только заторможено моргает, пропуская мимо ушей смешок Хуа Чэна и слыша до дрожи суровое: «Не вижу никаких причин для веселья. Это больше похоже на пытку, чем может показаться, и терпеть это дальше я не намерен.»       Проходит ещё немного времени, прежде чем вожак с ещё более широкой усмешкой подытоживает:       — Что ж… Полагаю, что заключённого тоже можно понять. Луна, проведённая в заточении без суда, это довольно жестокая участь.       Му Цину думается, что виной такому долгому сроку заточения вовсе не он и не его проблемы с самочувствием. Виной этому именно Хуа Чэн и его стремительно сузившийся круг интересов. Как не посмотри, а мысли одноглазого волка в последнее время не столь сильно нацелены на дела Призрачного города и, судя по всему, хотя бы капли раскаяния по этому поводу тайан не испытывает. А ещё Му Цину думается, что если бы у Хуа Чэна вообще могли быть любимчики, — Фэн Синь точно вошёл бы в их число…       — Сюаньчжэнь, версию Наньяна я уже слышал. Поведай теперь ты, что именно произошло в тот день, когда вы впервые столкнулись с этим оборотнем.       Му Цин не сразу справляется с мыслью о том, что выступи он с хотя бы близко такой категоричностью, как это сделал Наньян, и даже выбери темой куда более мелкий повод, — его слова таким спокойствием и весельем не встретили бы, но всё же достаточно скоро вспоминает, зачем вообще пришёл сюда, кивает и полностью сосредотачивается на деле:       — В тот день небольшой отряд Юнъань совершил нападение на границу наших с Сяньлэ земель. Прямо говоря, эта затея для них была откровенной дуростью. Чтобы решить эту проблему с головой хватило бы одного нашего отряда, но так уж получилось, что мы с Наньяном… имели счастье столкнуться на поле битвы именно в тот день. Закончилось же всё тем, что ни одному из нас или наших людей и вовсе не пришлось обнажить клинок или обернуться зверем. Весь отряд Юнъань был безжалостно перебит оборотнем, входившим в их число. Он перегрыз их всех с небывалой свирепостью, а затем весь в крови и ошмётках своих товарищей заявил, что теперь он на стороне призрачных земель и Сяньлэ.       Му Цин мог бы вдаться в большие подробности, если бы не понимал, что свидетелей этому кровавому побоищу было предостаточно. Вопрос, заданный Хуа Чэном — не более чем соблюдение формальности. Вожаку наверняка известно всё от начала и до конца и, вероятнее всего, прослушал он эту историю уже не из одних уст. Об этом свидетельствуют и неугасающие смешинки в аловатом глазе, и следующее за ними признание:       — Это действительно так же занимательно, как мне показалось на первый взгляд.       Причина чужого веселья не до конца понятна — скорее всего Собирателя цветов веселит сам тот факт, что кто-то разорвал своих сородичей, а потом с простотой достойной дверной ручки заявил, что всё… надоело здесь, хочу теперь к вам. Но, положа руку на сердце, Му Цина не особо интересует, что именно по этому поводу думает вожак. Вместо этого он просто продолжает пересказывать события того дня, подводя к сути проблемы, собравшей их сегодня вместе:       — Я выступил за то, чтобы пленить предателя, допросить и умертвить. Генерал Наньян рассудил, что оказать медицинскую помощь и принять с распростёртыми объятиями волка, который и глазом не моргнул, прежде чем разодрать членов своей стаи у нас на глазах, куда более разумное решение.       Му Цин умалчивает о том, что это разногласие вызвало между ними до жути шумную и не менее ожесточённую словесную баталию прямо там — посреди поля боя, на глазах у подчинённых и того самого чужака. Об этом Хуа Чэну тоже уже наверняка известно, да и сам Наньян очень спешит напомнить, сколь громким он умеет быть, когда считает это нужным:       — Я такого не предлагал! Я просто сказал, что нам не стоит спешить с выводами!       Му Цин фыркает непроизвольно. Этот звук срывается с его губ так же естественно, как и бровь ползёт выше, когда он задаёт очевидные вопросы:       — С выводами по поводу чего? Того, что это было показательное представление для внедрения в наши ряды шпиона?       Фэн Синь, впрочем, не оценивает его сарказма и продолжает с прежней серьёзностью:       — В данный момент на нашей стороне сражается множество оборотней, не являющихся выходцами из призрачных земель, но это не делает их всех шпионами. Он вполне мог признать очевидное и предпринять попытку перебежать на сторону тех, чья победа выглядит решённым делом. Не тебе ли знать, что подобным образом поступили многие до него?       Крайний вопрос, брошенный в пылу чужой тирады, выливает на Му Цина по меньшей мере ведро ледяной воды. Разрез его глаз становится уже, а зубы сжимаются покрепче, прежде чем разомкнуться с опасным:       — На что это ты сейчас намекаешь?       Фэн Синь по какой-то причине замолкает. Как будто даже на мгновение теряется от направленной в его сторону злобы, однако быстро берёт себя в руки и чётко проговаривает, припечатывая каждым своим словом:       — Я ни на что не намекаю. Я говорю прямо, что не он первый и не он последний, кто постарался перейти на нашу сторону, преследуя собственную выгоду.       За этими словами на просторный зал опускается тишина, а Сюаньчжэнь слышит, как гулко начинает отбивать его сердце в груди.       Каждому волку призрачных земель известно, что, став генералом, Му Цин хорошо преуспел и в то же время нанёс немалый удар по прежнему властителю юга.       Восемь лет назад Наньяну принадлежала вся южная территория севера, а с началом войны и заключением союза с Сяньлэ, власть Фэн Синя стала и того больше… Это было очень тяжёлое время, когда Хуа Чэну отчаянно не хватало генералов, способных держать под контролем не только тварей и выходцев из Юнъань, но и тех, кого не устроило решение наследного принца вступить в военный союз с дикой стаей призрачных волков.       Среди генералов севера тоже были недовольные подобным союзом, но их число было откровенно ничтожно по сравнению с уроженцами Сяньлэ. Поднятая Ци Жуном и его приспешниками волна разрослась до таких масштабов, что в какой-то момент начала грозить Се Ляню не просто свержением, но даже преждевременной кончиной. Неудивительно, что сидеть сложа руки Хуа Чэн не мог.       Фэн Синь стал не просто первым генералом севера, официально ступившим на земли Сяньлэ. По слухам, его роль даже граничила с ролью верного телохранителя Его Высочества наследного принца и какое-то время Наньян — одним предкам известными силами — справлялся со всеми возложенными на него обязанностями.       Му Цин тогда был без остатка занят собственным обучением, войной и самосовершенствованием, но даже ему доставало времени на то, чтобы удивиться, восхититься и позавидовать — чёрному ублюдку хватало сил, смекалки и преданности подчинённых, чтобы не только защищать подвластные ему территории от тварей и нападений Юнъань, но и для того, чтобы оказывать посильную поддержку законному наследнику Сяньлэ, тем самым распространяя своё влияние среди тех, для кого он ранее был не больше, чем дикой псиной, обитающей в тёмных лесах.       Сдавать свои позиции подчинённые Наньяна начали только тогда, когда Юнъань, прознав о недостающем числе генералов, конкретно насела на южные границы севера — те самые земли, которые главному защитнику юга пришлось оставить под присмотром своих заместителей. Решение Хуа Чэна в связи с этим стало оглушающим и, как многие считают по сей день, крайне несправедливым.       За многочисленные заслуги вожак наградил Фэн Синя тем, что разбил его земли и людей надвое… Отобрал и того, и другого ровно половину. Сузил власть верно служившего под его началом волка до юго-востока, укрытого от нападок Юнъань, а юго-запад отдал тому, чью генеральскую позицию оспаривали ещё долгое время после её получения.       И на самом деле… готов ли север и его жители признать, что Му Цин стал тем, без кого положение их дел было бы в разы хуже, — вопрос сейчас довольно второстепенный. Му Цин и без чужой благодарности слишком хорошо знает цену своим усилиям, а потому не позволил бы макать себя в грязь, даже будучи на смертном одре.       Об этом он и напоминает, прожигая генерала юго-востока ледяным взглядом:       — Я родом из Сяньлэ, с которой Призрачный город заключил союз. А ещё… если ты вдруг запамятовал, я стал генералом в разгар войны. Когда тебе и остальным здесь присутствующим не хватало сил, чтобы поддерживать порядок. А этот ненормальный пришёл, когда победа уже считай у нас в кармане. По-твоему, здесь есть что-то схожее?       Му Цин не понимает тень замешательства на чужом лице. Не понимает, почему Наньян не отпирается и не кричит в ответ, как он это умеет, а ещё не понимает, почему голос чёрной псины наоборот становится глубже:       — Это не отменяет того, что намерения этого оборотня могут быть чисты. В конце концов… не всем плести интриги и водить окружающих вокруг пальца.       — А это ещё что должно значить? — Сюаньчжэнь слышит, как его вопрос срывается на что-то схожее с глухим рычанием и сам не понимает, как так вышло.       Его звериная сущность всё реже и реже даёт о себе знать в пылу пререканий с кем бы то ни было, но стоит только всерьёз сцепиться с Фэн Синем, как у неё открывается второе дыхание, а окружающим не остаётся ничего иного кроме как наблюдать за этим бедствием и его последствиями со стороны.       Впрочем, в отдельных случаях находятся те, кому хватает смелости предотвратить катастрофу. Хуа Чэн, конечно же, входит в число этих смельчаков, и поэтому прерывает назревающий конфликт враждующих генералов со свойственной ему безмятежностью:       — Хватит.       Голос вожака звучит достаточно спокойно, но всё же повелительных ноток в нём хватает для того, чтобы понять, что это была отнюдь не просьба.       Му Цин вдыхает поглубже в попытке успокоить разошедшееся сердцебиение и разорвать зрительный контакт с оборотнем, в пылу спора с которым уже было забыл о присутствии посторонних. А Собиратель цветов тем временем переключается на участника собрания, за всё это время не промолвившего ни единого слова:       — Хэ Сюань, что тебе известно об этом… чрезвычайно целеустремлённом заключённом?       Сюаньчжэнь делает над собой усилие, чтобы таки перевести взгляд на бледный профиль обладателя самого настораживающего характера, который ему только доводилось встречать на призрачных землях. Перевести и увидеть, что Хэ Сюань с самого начала собрания даже головы в их сторону не потрудился повернуть.       Син только теперь устремляет свой взор к вожаку, тем самым давая понять, что он не мраморная статуя, облачённая в чёрные одежды, а голос его при докладе, как и все разы до этого звучит до того бесцветно, что понять, какие мысли роятся в голове Хэ Сюаня, видится попросту невозможным.       Это, к слову, ещё одна константа в жизни Му Цина…       — Имя пленённого Генералом Сюаньчжэнем и Генералом Наньяном волка — Цюань Ичжэнь. Он тайан, родился в Юнъань. По слухам, характер у него довольно тяжёлый. Совладать с ним трудно, поскольку он вечно ищет драки и по этой же причине его не слишком жалуют. Поговаривают, что он бесхитростен и очень принципиален в том, что считает верным. А ещё… многие придерживаются мнения, что он просто не в своём уме.       Крайняя характеристика невольно кажется Му Цину наиболее близкой к истине.       Не нужно особо напрягать извилины, чтобы понять, что что-то в этом Цюань Ичжэне не так… Во всём его поведении, начиная с момента внезапного кровавого побоища, заканчивая заключением, которое довело Наньяна до клятв о несоблюдении приказа. В конце концов, какому нормальному волку вообще придёт в голову безостановочно царапать стены своей темницы и при этом надрывать криками человеческие голосовые связки? Вот только… можно ли принимать это поведение за чистую монету или же это просто искусно сыгранная роль?       По-видимому, не один Сюаньчжэнь приходит к этой мысли, потому что Собиратель цветов подпирает подбородок кулаком и прямо спрашивает того, чьему актёрскому мастерству следует позавидовать:       — И что думаешь? Цюань Ичжэнь способен вести двойную игру?       Хэ Сюань с ответом не спешит.       Му Цин всё ещё прекрасно помнит безмерную преданность, которую Мин И превосходно сыграл для Юнъань. Помнит, как этот самый Мин И чуть ли не с благодарностью сносил любые нападки Мо Минъюня в свою сторону и как следовал любому его приказу. Помнит, как уже Хэ Сюань показал свою истинную личину и в этом самом зале с лёгкостью предал того, кому прислуживал долгие годы. А ещё Му Цин помнит, как на следующий день в таверне Ши Уду плевался в сторону Хэ Сюаня и говорил, что теперь-то никакого проку с него точно не будет. Чего Му Цин не помнит, так это того, чтобы старший брат Цинсюаня ещё хоть раз так сильно ошибался…       У Хэ Сюаня нет генеральской должности и мало-мальски понятной позиции в иерархии севера, взамен этого у него есть странное доверие Хуа Чэна и пугающее количество источников информации не только среди волков Юнъань, но и среди оборотней Сяньлэ. Му Цин вряд ли ошибётся, если озвучит предположение, что так эффективно подавить восстания сторонников Ци Жуна Хуа Чэну удалось отнюдь не без помощи Хэ Сюаня и жуткой паутины связей, которой тот незаметно, но надёжно оплёл все три стаи.       По этой же причине, сложно представить более подходящую кандидатуру для вопроса о возможном предателе и ответ Хэ Сюаня звучит столь же благоразумно, как Сюаньчжэнь того ожидает:       — Я не знаком с Цюань Ичжэнем лично, поэтому не стану что-либо утверждать. Но иногда слова окружающих могут не соответствовать действительности, даже несмотря на количество тех, кто их произносит.       Сам Хэ Сюань и есть наилучшее тому подтверждение, а ещё живое доказательство того, что под любой личиной может скрываться нечто крайне опасное, однако, вопреки всему этому, Наньян всё ещё находит, что сказать в противовес:       — Если Цюань Ичжэнь действительно заработал славу бесхитростного и принципиального человека, разве это не должно говорить о том, что он не замышляет плохого?       — Предки милосердные, да сколько можно… — Му Цин глухо и даже как-то устало выдыхает, прежде чем понимает, что озвучивает эти свои мысли вслух.       Фэн Синь смотрит в упор и снова сводит брови к переносице, провоцируя продолжение:       — Что?       — Тебе буквально только что сказали, что он может быть не тем, чем кажется на первый взгляд, что бы там о нём не говорили, — Сюаньчжэнь кривится, складывает руки на груди и как глупому ребёнку разжёвывает второму генералу сказанное Хэ Сюанем. — Тут следует посмотреть на то, что сопутствовало его появлению. И, раз на то пошло, обстоятельства этому Цюань Ичжэню на руку не играют. Те волки из Юнъань по-любому встретили бы свою смерть, столкнувшись с нами. Не слишком ли удобное стечение обстоятельств, что нам не пришлось даже руки марать, а они всё равно все до единого передохли у нас на глазах?       Му Цин всё же надеется, что шестерёнки в чужом мозгу хотя бы со скрипом, но закрутятся, однако упрямство Наньяна неизменно берёт верх:       — Если в Юнъань его не жаловали, мало ли какие разногласия могли быть между этими оборотнями? Это могла быть обычная месть, а то, что она случилась у нас на глазах, может оказаться простым стечением обстоятельств.       — Сам-то ты веришь, в то, что это всё просто удачная случайность? — хмуро фыркает Сюаньчжэнь, краем глаза замечая, что тайан в раздражении копирует его позу — складывает руки на груди.       — Я не отметаю такой возможности и явно смотрю на эту ситуацию менее предвзято, чем того требуют твои радикальные методы.       — И в чём же это они радикальные?       — Да в том, что ты можешь приговорить к смерти ни в чём неповинного оборотня, твою мать! — Фэн Синь явно не выдерживает, повышая голос и срываясь на ругань, а Му Цин не успевает напомнить ему, что между ними с Юнъань не просто какая-то там незначительная вражда, а самая настоящая война.       Вместо этого он старается не выдать невольно ползущей дрожи по позвоночнику от очередного всплеска эмоций тайана. Тогда-то он и слышит радостный возглас Хуа Чэна, который таки заставляет его вздрогнуть.       — Чудесно! — вожак отнимает руку от подбородка и усмехается слишком настораживающе — так, будто ему только что помогли найти ответ на весьма сложный вопрос. — В таком случае, решено. Раз уж вас двоих так сильно волнует судьба этого Цюань Ичжэня, вы сами и вынесете ему приговор.       Слова Собирателя цветов вводят в ступор и не оставляют ничего иного, кроме как непонимающе наблюдать за тем, как одноглазый подымается с трона, шелестя своими серебряными побрякушками.       — Думаю, пары лун будет достаточно для принятия окончательного решения, так что… продолжим этот разговор уже по их истечению.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Му Цина неслабо потряхивает, когда он ступает следом за широкой спиной Фэн Синя.       Всё только что произошедшее кажется ещё той издёвкой и Сюаньчжэнь действительно не до конца понимает, как следует к этому относиться.       Хуа Чэн не дал им решения. Вместо этого он приказал им решить самостоятельно, перекинув добрую часть своих обязанностей на плечи подвернувшихся под руку генералов. И Му Цин может понять, чем именно руководствовался вожак. Банальным нежеланием забивать свою голову чем-то посторонним в свете приближающегося празднества, которое обещает запомнится, как волкам северных земель, так и тем, кто по такому случаю наверняка прибудет из Сяньлэ. Му Цин может понять… Но принять это оказывается слишком сложно и поэтому его потряхивает от негодования.       И тогда, когда они с Наньяном наперебой оспаривают озвученное Собирателем цветов решение, и тогда, когда одноглазый волк даёт понять, что их возмущения ничего не изменят, откровенно насмехаясь и предлагая им немного поработать вместе, чтобы прийти к общему решению и избежать увеличения назначенного срока. А особенно Му Цин бесится, когда даже извечно идеальный посланник убывающей луны делает вид, будто оступается, открывая перед ними с Фэн Синем дверь. Наверняка выигрывает себе время, чтобы чуть больше посмеяться под своей маской над недовольными гримасами южных генералов.       А ещё Сюаньчжэня подбешивает то, как стремительно Наньян несётся к выходу, тем самым заставляя и его ускорять шаг — лишь бы не отстать от сорвавшейся с места чёрной псины.       — Эй! Ты случаем ничего не хочешь обсудить?       Му Цин рявкает это вслед юго-восточному генералу, потому что не поспевает. Потому что чувствует, что его тело ещё не готово к таким забегам и попросту не справляется с одышкой, что грозит выставить его в ещё более жалком свете. Поэтому он просто даёт волю накопившемуся гневу и выплёскивает его на того, кто, собственно, и довёл ситуацию до того, что они имеют теперь.       Наньян останавливается и оборачивается до того резко, что приходится в экстренном порядке сбавлять шаг самому. В конечном итоге расстояние, оставшееся между ними, по мнению Му Цина, оставляет желать лучшего, однако это всё равно и близко не стоит с тем безобразием, которое происходило в кладовой Цинсюаня, поэтому Сюаньчжэню таки удаётся подавить желание отступить назад.       В ноздри забивается терпкий аромат тяньши, позволяющий даже слепому понять, что его обладатель не в лучшем расположении духа, и Му Цину снова становится не по себе... Возможно, что даже степень негодования на его лице немного смазывается и не соответствует тому, насколько недовольно на него в ответ взирает Фэн Синь.       Тайан напротив сжимает губы в узкую полоску и молчит, ненавидя Сюаньчжэня одним только взглядом. Эта небольшая пауза и даёт последнему возможность взять под контроль смешанные чувства, а в конечном итоге даже нарушить безмолвный обмен любезностями достаточно ровным тоном:       — Мне нет дела до того, какое решение ты примешь. Так что забирай его себе и будем считать, что мы решили эту проблему.       — По-твоему я теперь один должен с этим разбираться?       Густые брови Фэн Синя хмурятся, явно намекая, что с таким раскладом он абсолютно не согласен, а Му Цин складывает руки на груди, чтобы хоть как-то отгородиться, и с натугой фыркает:       — А разве не ты только что вовсю кричал, что этот юнъанец невиновен? Это уже не говоря о том, что воспитывать щенков явно по твоей части. Так что считай, что я просто великодушно передаю все заботы о нём в твои надёжные лапы.       Му Цин находит в себе силы демонстративно повести рукой и даже усмехнуться, разглагольствуя о своём великодушии, а Наньян теряется. Это видно по тому, как всё те же брови сдвигаются чуть выше, а рот тайана на вдохе приоткрывается, пока он пытается отыскать слова.       — С чего ты вообще взял, что меня интересует воспитание щенков?       Недоумение в чужом голосе заставляет Сюаньчжэня негромко хмыкнуть, а затем озвучить свои давние наблюдения:       — Помнится, с Эмином тебе очень даже нравилось возиться. И, судя по твоему сегодняшнему рвению, ты совсем не прочь повторить этот опыт.       Фэн Синь определённо не ожидает именно такого объяснения, потому что в ответ только безмолвно пялится и, нужно сказать, мелькает в этом его взгляде что-то такое, что Му Цину не удаётся разобрать. Это внезапно напрягает Сюаньчжэня только сильнее, пока Наньян наоборот собирается с мыслями и предлагает-озвучивает, судя по всему, уже обдуманное им решение:       — По одной луне. Одна луна у меня. Другая у тебя. Я не собираюсь разгребать это самостоятельно, так что в случае, если тебя что-то не устраивает, можешь вернуться и высказать это ему.       Фэн Синю не нужно уточнять, кому именно он предлагает высказаться, но тайан всё равно мрачно кивает в сторону коридора, ведущего обратно к залу с тронным стулом Хуа Чэна.       Му Цин на это поджимает губы, потому что им обоим прекрасно известно, что озвученный Собирателем цветов вердикт оспаривать бесполезно, и думает о том, как всё это некстати.       У него нет ни времени, ни сил, ни желания разбираться в том, насколько чисты помыслы Цюань Ичжэня. Даже одна луна — срок на самом деле немаленький. А если этот ненормальный тайан из Юнъань действительно больной на голову или же решительно настроен сыграть роль сумасшедшего — эта луна грозит дворцу Сюаньчжэня показаться ещё более долгой, чем обычно.       То, что, погрузившись в свои размышления, он невидяще прожигает взглядом шею Фэн Синя, Му Цин понимает только тогда, когда тайан напротив прочищает горло и прикрывает раздобытые в кладовой царапины рукой. Почесать затылок в смущении или негодовании — тоже довольно привычный для Наньяна жест. И, может генерал юго-востока действительно надеется, что это поможет ему как-то сгладить углы, вот только именно благодаря этому неловкому движению Сюаньчжэнь замечает ещё и отпечатки своих зубов на чужой ладони.       Замечает и чувствует, как сердце ухает вниз.       Это слишком… Му Цин было представлял бессонной ночью, как спустит с Фэн Синя, а заодно и с Пэй Мина, шкуру за то, как они надругались над его моральным и физическим состоянием, но сейчас это слишком, потому что вспоминать, а тем более говорить вслух о произошедшем внезапно становится невыносимо стыдно. И скорее всего, виной тому не только бегающий взгляд генерала юго-востока, но и зашедшееся с новой силой сердце при воспоминании о том, как его вжимали в полку, пока широкая ладонь тайана зажимала ему рот.       — Почему ты не надел на заключённого ошейник? — Сюаньчжэню самому приходится поспешно прочистить горло и поскорее сменить тему, чтобы Наньян, предки упаси, не вздумал упомянуть произошедшее вслух.       Благо Му Цин ощутил желание узнать ответ на заданный им вопрос ещё во время собрания — когда слушал о нелёгких буднях служащих дворца Наньяна — и теперь ему не приходится говорить что-то совсем невпопад, чисто для того, чтобы спасти положение.       Фэн Синь, к слову, тоже с готовностью хватается за возможность сменить тему и, отнимая руку от шеи, отвечает примерно с такой же простотой, с которой Цюань Ичжэнь решил пополнить их ряды:       — Он дал мне обещание не оборачиваться зверем и не причинять вред моим людям, пока дожидается решения Хуа Чэна.       Сюаньчжэнь размеренно моргает ещё раза три, прежде чем задаёт уточняющий вопрос:       — Ты просто взял «обещание» с оборотня, стая которого уже восемь лет спит и видит, как бы тебя прикончить?       — Да… — видимо, постановка вопроса или же взгляд Му Цина таки заставляют Фэн Синя задуматься о том, что где-то он мог просчитаться, потому что ответ тайана звучит чуть менее уверенно, чем прежде.       Наблюдая за чужой кратковременной запинкой, Сюаньчжэнь невольно задаётся вопросом, всегда ли Наньян был таким… простым.       В те времена, когда Му Цин носил на шее действующий ограничитель и был не более чем преступником, чёрный пёс уже входил в число генералов, но кажется, что с тех пор ничего толком и не изменилось… Фэн Синь как был, так и остался поборником справедливости и для него как будто действительно неприемлем сам тот факт, что кто-то в этом мире может быть несправедливо осуждён или наказан за злодеяния, которых не совершал.       И одно дело, если бы это было просто показушное благородство, коих Му Цин повидал порядком, а совсем другое, когда тайан перед ним без шуток принимается искренне отстаивать честь своего врага, который оправдал его доверие небольшим обещанием:       — На самом деле Цюань Ичжэнь держит данное им слово, — начало получается более бодрым, чем его продолжение, потому что дальше Наньян снова запинается и начинает заметно тщательнее подбирать слова. — В целом… Мне доложили, что в зверя… полностью он ни разу не оборачивался, а вреда… физического вреда он моим людям не причинил.       Му Цин чувствует, как уголки его губ дёргаются выше, когда Фэн Синь старается умолчать о моральном вреде, которым его подчинённые наверняка с лихвой обзавелись, слушая бесконечные вопли сдержавшего своё слово психопата, но особого веселья, вопреки ожиданиям, по этому поводу не чувствует.       Когда-то очень давно — сразу же после охоты на духа новобрачного — Фэн Синь точно так же легко встал на его сторону. Отнюдь не из личной симпатии, которой не было ни в одном глазу, или выгоды, а просто потому, что в тот момент посчитал это верным…       — Как славно, что вы нашли общий язык. Так может всё-таки не будешь отказывать себе в удовольствии и понаслаждаешься его воплями обе луны?       От слов Му Цина веет прохладой, потому что всплывшие в памяти события можно по праву считать одним из самых худших периодов в его жизни, но Фэн Синь, судя по виду, принимает этот тон на свой счёт.       Тайан раздражённо стискивает зубы, поигрывая желваками, а затем открывает рот, наверняка намереваясь выразить своё недовольство вслух, однако, к своему превеликому сожалению, Сюаньчжэнь слышит совсем не голос юго-восточного генерала.       — Му Цин?       По позвоночнику неумолимой волной пробегает неприятный табун мурашек, а мысли Му Цина на пару секунд умирают, прежде чем из уст стоящего перед ним Наньяна слетает приветственное:       — Ваше Высочество наследный принц.