Не то, чем кажется

      За своим подчинённым Му Цин хмуро наблюдает исподлобья, не в силах побороть последствия столь «радостного» известия.       Прямой вины Се Тяньмина в происходящем, разумеется, нет, однако с каждым последующим словом, звучащим из его уст, и без того накрепко сцепленные в замок руки Сюаньчжэня напрягаются только сильнее.       Обладай Му Цин чуть более тёмным оттенком кожи — белизна костяшек его пальцев уже давно бросилась бы Се Тяньмину в глаза и, вероятно, заставила бы задуматься о целесообразности продолжения… Однако генерал юго-запада до безобразия светлокожий, а глаза его заместителя всецело прикованы к пергаменту, содержимое которого он продолжает предельно собрано и ровно зачитывать в голос.       Как ему и было приказано.       — Это распоряжение полностью вступит в действие начиная с ближайшего официального мероприятия одной из ныне единых стай.       Размеренность чужого голоса и теперь уже более чем превосходное знание быта обоих вовлечённых в грядущие перемены сторон позволяют Му Цину молниеносно пронестись мыслями по предстоящим событиям и отыскать ответ даже раньше, чем его вслух зачитывает тайан:       — Луна распорядилась так, что первым мероприятием в истории данного указа станет Пир генералов, ежегодно имеющий место в Призрачном городе.       От того, что его догадка оказывается верной, Сюаньчжэнь отнюдь не ликует. Только опускает взгляд к столу, на собственные сцепленные в замок руки, которые, как бы сильно он их не сдавливал, так и не удалось толком согреть, и сжимает губы в тонкую полоску.       — Таким образом, стая призрачных земель будет рада приветствовать генералов стаи Сяньлэ в Призрачном городе на пире, организованном в честь общих заслуг оборотней, оберегающих покой и целостность территорий ныне единой стаи.       Му Цина посещает тень желания прыснуть со смеху от того, насколько смешно всё это звучит.       Хуа Чэн и Се Лянь, удерживая власть над «ныне единой стаей», действуют именно так, как того и стоило ожидать… В попытке объединить два по факту совершенно разных народа, они начинают с более адекватного знакомства с бытом и обычаями друг друга.       Му Цин и сам готов признать, что снять лапшу с ушей северных и южных волков — самый разумный в данной ситуации ход. Раз уж речь вообще зашла о каком-то там «единстве», то показать югу, что дикость севера в большинстве случаев оправдана и местами сильно преувеличена, а северу — что юг не настолько беспомощен и безнадёжен, как у них принято считать, — лучшее из возможных решений. Так сказать, первый шажок, совершив который можно будет задуматься о следующем.       Вот только вместо того, чтобы начать постепенно, Хуа Чэн как и всегда изяществом стихийного бедствия рубит с плеча.       Именно Хуа Чэн, потому что в указе, который ему зачитывает Се Тяньмин, Му Цин не находит присущей Его Высочеству наследному принцу осторожности и такта. Этим указом Собиратель цветов буквально ставит свою стаю в известность о том, что начиная с этого момента они будут обязаны разделить с Сяньлэ все самые светлые моменты своей жизни. А если учесть, что ближайшим из отныне совместных для обеих стай событий станет Пир генералов — практически священное для севера празднество, которому никогда не было места на землях Сяньлэ, — начинает создаваться стойкое ощущение, что именно Хуа Чэн настоял на том, чтобы столь агрессивное сближение стай началось именно сейчас.       Грядущий Пир генералов — это ничто иное, как дань уважения пяти дворцам севера. Тем самым дворцам генералов, чьи действия и решения действительно оберегают покой и целостность территорий, участью которых иначе стало бы разорваться на куски под когтистыми лапами нечеловеческих тварей. Ныне все почести этого пира по праву принадлежат Мингуану, Пэй Су — временно исполняющему обязанности почившего генерала запада — Ши Уду, Сюаньчжэню и Наньяну. Но никак не генералам Сяньлэ, полностью подвластным воле старейшин и не делающим ни шагу без их ведома…       На землях Сяньлэ от генеральского звания всегда было лишь красивое название. На деле же, прав у тамошних главнокомандующих не многим больше, чем у рядовых оборотней, которым они — удостоившись небывалой чести — передают волю достопочтенных старейшин. Жители Сяньлэ, не знавшие невзгод до наступления Юнъань, слишком сильно привыкли уповать на благословение почивших предков для того, чтобы по заслугам оценивать вклад ныне живущих. Настолько сильно, что изменить это кардинально не смогли даже годы кровопролитных войн.       В то же время на призрачных землях никто, будучи в своём уме, никогда не стал бы думать о мёртвых вперёд живых. Здесь — средь тёмных чащ лесов — всем всегда было достаточно совсем немного пораскинуть мозгами, чтобы уразуметь, что предки, сколь бы высоки не были их заслуги, не оживут и не удостоят своим вниманием нуждающихся в спасении. Равно как и не остановят полчища тварей, выползших из Тунлу и заполонивших некогда процветающие земли Сюйли. Зато это вполне могут сделать генералы и служащие их дворцов, а, следовательно, и благодарить жители призрачных земель предпочитают последних.       Му Цину так же сложно представить старейшину, готового отбить поклоны пропахшим кровью генералам, как вообразить в глазах своих подчинённых понимание при вести о том, что за свою более-менее спокойную жизнь им следует поблагодарить тех, от кого остались разве что кости. Так кому, если не Хуа Чэну, могло прийти в голову поставить генералов Сяньлэ с генералами призрачных земель в один ряд и чествовать их на равных?       — Все приготовления к празднеству Призрачный город, как и в предшествующие годы, возьмёт на себя. В случае, если в том появится необходимость, генералы призрачных земель получат соответствующие распоряжения незадолго до назначенной даты.       Сюаньчжэнь снова подымает голову, когда его заместитель наконец заканчивает зачитывать злополучный указ. Взгляд оборотня напротив при этом кажется не менее мрачным и даже заметно обеспокоенным.       В конце концов, кому как не волкам дворца Сюаньчжэня, вынужденным оберегать границы призрачных земель от нападок Юнъань и при этом даже слишком часто иметь дело с генералами из Сяньлэ, известно о том, что могут под собой подразумевать «соответствующие распоряжения», упомянутые в указе Собирателя цветов.       — Что вы об этом думаете?       Се Тяньмин задаёт этот вопрос не сразу, как будто изначально даёт своему генералу возможность самостоятельно выразить негодование, однако, не получив ожидаемого, таки решается поднять интересующую его тему. Му Цин видит, как морщинки в уголках глаз его подчинённого становятся глубже, а губы смыкаются плотнее.       — Думаю, что Хуа Чэн ходит по тонкому льду.       И действительно… Среди генералов призрачных земель едва ли найдётся кто-то, кто останется равнодушным к этому указу. Сюаньчжэнь практически видит перекошенную в гневе морду Водяного самодура в тот момент, когда его дворца достигает это известие.       — Думаете, ничего хорошего из этого не выйдет? — уточняет тайан, явно намереваясь получше разобраться в настрое своего генерала, прежде чем укорениться в собственной позиции.       Му Цин какое-то время молча смотрит в глаза собеседнику, не стремясь делиться своими мыслями, после чего довольно уклончиво, но в то же время устало-искренне проговаривает:       — Думаю, что буду в бешенстве, если в преддверии Пиршества генералов мне доведётся иметь дело с ещё одним недоноском из Сяньлэ. К слову… когда там он уже уберётся?       Се Тяньмин, с полуслова понимая, о ком идёт речь, с готовностью преподносит ответ:       — Служащие дворца Наньяна должны прибыть со дня на день, чтобы сопроводить Генерала Танхуэйя.       Это известие, в отличии от предыдущего, даже успевает в какой-то мере порадовать Му Цина, однако Се Тяньмин и тут находит, чем омрачить зачатки смехотворной радости:       — Вот только… Генерал Танхуэй всё ещё требует встречи с вами и настаивает на том, чтобы до его отбытия вы должным образом наказали Цюань Ичжэня, — на этом Сюаньчжэнь сжимает холодные, и без того накрепко сцепленные пальцы ещё сильнее, а затем слышит то, что таки помогает ему расцепить замок из собственных рук. — Я взял на себя смелость сообщить ему, что вы жутко заняты и потому не сможете никого принять в ближайшее время.       Му Цин по-настоящему благодарен за подобную дерзость, однако, вместо того чтобы признаться в этом и так прекрасно осознающему ситуацию тайану, он лишь манит пальцами и вскоре услужливо получает в свои руки немногим ранее зачитанный указ. По иероглифам, явно не принадлежащим мракобесной руке Собирателя цветов, Сюаньчжэнь бежит отнюдь не из недоверия к словам своего заместителя, а из тщетной попытки представить, как ему и остальным генералам придётся разделить пир в свою честь с Танхуэйем и с кем-то вроде него.       Одна только мысль о подобном повороте горчит достаточно для того, чтобы переключиться на другую тему:       — Что там с Юнъань?       — Всё так же тихо. Уже более двух недель как с их стороны не было никаких попыток приблизиться к границе призрачных земель или к границе земель Сяньлэ.       Новость, несомненно, приятная, однако, вновь встречаясь глазами со своим подчинённым, Му Цин испытывает желание разве что нервно дёрнуть уголками губ.       Можно было бы предположить, что Юнъань наконец угомонилась, смирившись с неизбежным поражением, но первое о чём невольно думает порядком утомлённый мозг Сюаньчжэня, так это об одной лохматой псине, которую Юнъань вероятно внедрила в ряды призрачных земель, чтобы уничтожить психику генерала юго-запада изнутри.       В первый раз поставить Цюань Ичжэня на место было… приятно. Му Цин не соврёт, если скажет, что тогда, опрокинув надерзившую ему собаку на лопатки, он испытал истинное удовольствие.       В тот самый первый раз благодаря победе над не привыкшим к ошейнику, но всё таким же неугомонным юнъаньцем, Сюаньчжэню впервые за долгое время удалось выплеснуть накопившийся пар и почувствовать твёрдую почву под ногами. Во второй раз было тоже неплохо. В третий — излишнее рвение, неизменно приводящее Цюань Ичжэня разве что к ударам лицом в грязь, начало отвлекать и откровенно надоедать. А в четвёртый раз, когда Сюаньчжэнь решительно отказал Ичжэню в спарринге и тем самым оставил того ни с чем, последний переломал палицу — на которых они с Му Цином и сражались, во избежание ненужных жертв — о спину оборотня, донёсшего до него эту неугодную весть. После чего учинил громкую драку, в ходе которой с различными последствиями пришлось поучаствовать с десятку людей Сюаньчжэня, прежде чем взбесившегося юнъаньца наконец удалось скрутить и бросить в темницу.       Этот случай и предшествующие ему инциденты, в центре которых так или иначе оказывался ненормальный тайан, помогли Му Цину быстро уяснить одну предельно простую вещь. Если Хуа Чэн — это стихийное бедствие, от которого никому не укрыться, то Цюань Ичжэнь — пороховая бочка, чем ближе к эпицентру внезапного взрыва которой ты находишься, — тем сильнее тебя задевает взрывной волной. Это же понимание помогло Му Цину принять решение перебросить большую часть ответственности за чужака на плечи своих подчинённых, а самому держаться на умеренном расстоянии, чтобы иметь возможность вмешаться лишь в случае крайней необходимости. И нужно сказать, для Сюаньчжэня это стало наилучшим из возможных решений, пожалеть о котором ему довелось всего один раз.       Этот самый раз произошёл так же внезапно, как и любая другая бесконтрольная вспышка Ичжэня…       В тот день достопочтенный Генерал Танхуэй, ни с того, ни с сего присланный Му Цину «в поддержку» из Сяньлэ, был не в духе. За их недолгое, но весьма продуктивное на расхожесть во взглядах «сотрудничество» Сюаньчжэнь в принципе прекрасно понял, что идея сосуществования на одной территории генералов двух разных стай — пусть теперь и «единых» — в равной степени не нравится им обоим. И это уже не упоминая о том, что Танхуэй, отлично осведомлённый прошлым Му Цина, — прошлым изгнанного из Сяньлэ преступника, посягнувшего на честь всеми любимого наследного принца, — при первом же удобном случае решил, что оборотни юго-западной части призрачных земель, так же, как и их генерал, обязаны подчиняться приказам «несущих волю Сяньлэ».       Му Цину так и не удалось понять, о чём именно думал Хуа Чэн, пуская на их земли кого-то вроде Танхуэйя и предоставляя тому право чувствовать себя на равных с генералом юго-запада.       Было ли это попыткой насолить конкретно Сюаньчжэню за нанесённые в далёком прошлом обиды или же Собиратель цветов решил всеми возможными способами угодить старейшинам, дабы лишний раз не сталкиваться с недовольством Сяньлэ… В любом случае, недовольство имело место быть, и первая его волна всколыхнулась со стороны Му Цина и его служащих, совершенно не нуждавшихся ни в «поддержке», ни в напыщенном индюке, гордо вышагивающем по их земле. Генерал Сяньлэ явным непринятием себя любимого и пренебрежением со стороны «дикарей» в итоге тоже остался жутко недоволен. Шепотки и распри, за этим последовавшие, не оставили места ни для чего, помимо новых вспышек неуважения друг к другу, а Юнъань вместо того, чтобы принять часть этого удара на себя, как на зло, совершенно затихла, позволив Сюаньчжэню, Танхуэйю и их людям вдоволь изгрызть друг друга показными любезностями и затаённой ненавистью.       Война, которую Му Цин вот уже долгие годы вполне успешно вёл с Юнъань продолжилась прямо на его земле, только на этот раз воевать ему пришлось с одним из генералов Сяньлэ, а такого варианта, как достать из ножен саблю и решить всё раз и навсегда, предоставлено не оказалось. Если бы не ядовитые твари юго-западных лесов, неизменно перетягивающие часть внимания на себя, Сюаньчжэнь вероятно отравил бы Танхуэйя собственным ядом…       За то, что тот смеет подвергать сомнению его авторитет. За недобрый взгляд исподлобья. За чрезмерно горделивые речи и попытки тайана — высшего блага земель Сяньлэ — напомнить ничтожному сину его место. Напомнить Му Цину то, от чего он сбежал более восьми лет назад и чего так опасался при малейшей мысли об объединении «дикого» севера и «цивилизованного» юга.       Муторность и мерзотность устоев стаи, изгнавшей его и наследного принца по указке чужака из Юнъань, настигла Му Цина в слишком неподходящий момент. А давление Собирателя цветов, который в честь своей необъятной любви к Се Ляню решил заставить всю свою стаю вежливо сплясать вокруг законов Сяньлэ — и вовсе загнало в неизбежность.       За неимением другого выхода Му Цин сделал так, как было велено Хуа Чэном. Встретил и принял Танхуэйя как «дорогого» гостя. Настолько, насколько позволило неизменно жгучее желание плюнуть тайану в морду. И терпит он присутствие генерала из Сяньлэ на своей земле вот уже около луны, а уж дня, когда эту незавидную эстафету перехватит Наньян, Му Цин ждёт так же, как когда-то ждал вести о вручении своего генеральского звания. Попутно захлёбываясь в невозможности высказать всё, что он думает о своём госте, прямо тому в глаза…       Оборотни юго-запада, нужно отдать должное, терпят вместе с ним, на удивление кротко следуя примеру генерала своего дворца. Если кто и не задержался на мысли стерпеть, так это Цюань Ичжэнь…       Вероятно в тот вечер Генерал Танхуэй в собственном накопившемся напряжении от бесконечной конфронтации с Сюаньчжэнем решил, что жалкий юнъанец с ошейником на шее — наилучшая мишень для его гнева. И в этом он точно не прогадал… К тому моменту подчинённые Сюаньчжэня, которым уже довелось натерпеться от невыносимого Ичжэня, ненавидели вечно лохматого тайана ничуть не меньше, чем вторженцев из Сяньлэ, так что никто даже не подумал бы встать на его защиту. Не знал Генерал Танхуэй только того, что Цюань Ичжэнь в чьей-либо защите не нуждался.       Если верить восторженным отзывам очевидцев, комья грязи, которыми Ичжэнь без долгих раздумий решил закидать генерала Сяньлэ и оборотней, бросившихся ему на выручку, летели с поразительной точностью.       Дождь, прошедший накануне, смягчил землю, сыграв тайану на руку. А грязь, облепившая сиятельные фигуры в начищенных до блеска доспехах, в мгновение ока смягчила людей Сюаньчжэня, уже было доведённых Ичжэнем до крайности. Сам же Генерал Танхуэй, то ли от шока, то ли от уязвлённой гордости, в тот день не смог ничего противопоставить разъярённому тайану с ошейником на шее и с руками по локоть в грязи. Ему, равно как и его людям, попавшим под обстрел, пришлось позорно отступать к лагерю под нескрываемые смешки юго-западных оборотней.       Попавшее после этого на стол к Сюаньчжэню требование «со всей строгостью наказать юнъаньца за вопиющую дерзость» Му Цин встретил искренним смехом и снисходительным согласием продлить срок удержания Ичжэня в темнице на пару дней. И пусть написанное трясущейся от гнева рукой «со всей строгостью» определённо значило нечто иное, по-настоящему ужесточать наказание Му Цин так и не стал.       Раз на то пошло, то появись в том необходимость — он собственными руками подавал бы Цюань Ичжэню комья грязи. А уж тот факт, что юнъанец сумел справиться без чьей-либо помощи, и вовсе помог Ичжэню обзавестись некоторым уважением не только со стороны подчинённых Сюаньчжэня, но и со стороны самого юго-западного генерала. В конечном итоге единственным сожалением Му Цина осталось разве что то, что ему не удалось своими глазами лицезреть забросанного грязью Танхуэйя.       По скромному мнению Му Цина, такая «встреча» прибывшему из Сяньлэ генералу подходила гораздо больше… И даже не потому, что слишком много возомнивший о себе тайан прислан из ненавистной Му Цину Сяньлэ, а потому, что, ступив на призрачные земли, этот самый тайан не сделал ровным счётом ничего, чтобы заслужить чего-то большего.       Он не заслужил быть «дорогим гостем», не заслужил уважения, и не заслужил, чтобы его и его свору собак защищали и сопровождали по призрачным землям подчинённые дворца Наньяна. Любые почести на севере нужно заслужить. Всем без исключения. Так всегда было и так должно остаться, потому что на другое Му Цин не согласен и потому что ему откровенно тошно от того, что Собиратель цветов пошёл по пути наименьшего сопротивления, впустив на призрачные земли волков Сяньлэ, но при этом не указав предварительно, где их место.       — Кто сегодня отвечает за Ичжэня? — Му Цин задаёт этот вопрос в некоторой задумчивости разглядывая тайана напротив своего стола.       И ещё прежде, чем Сюаньчжэнь понимает, что запах хвои, принадлежащий сущности Се Тяньмина, за запахом вездесущей тяньши теперь кажется ему почти неразличимым, тайан даёт ответ:       — И Цайпань.       Это имя сбивает Му Цина с мысли и заставляет немного напрячься. По старой памяти, так сказать… Однако вместо того, чтобы лишний раз нахмуриться и выдать себя, Сюаньчжэнь наконец отбрасывает на край стола указ, прибывший прямиком из призрачной столицы, и откидывается на спинку стула.       — Найди его. Скажи, чтобы они держались подальше от лагеря Сяньлэ и не попадались на глаза ни Танхуэйю, ни его прихвостням. Если надо, пусть привяжет Ичжэня к дереву и переждёт пару дней, пока эта грязь не уберётся из владений моего дворца.       — Я могу забрать бумаги? — принимая приказ как что-то само собой разумеющееся и не подвергая его никаким обсуждениям, лишь деловито уточняет оборотень.       Му Цин скользит взглядом к меньшей из стопок бумаг, с которой он успел покончить до появления своего заместителя, и с тоской думает о том, что Линвэнь была права. Любовь Сяньлэ к разного рода бестолковым бумажкам одолевает призрачные земли, подобно засухе, накрывшей Юнъань. Медленно, но неотвратимо. И это ещё один тревожный звоночек, от которого Му Цину становится неприятно.       Се Тяньмин подхватывает указанные генералом документы и уже двигается к выходу, когда Сюаньчжэнь понимает, что у него перед глазами плывёт тёмное пятно. Спина генерала вновь выравнивается, а подушечки пальцев с силой накрывают сомкнутые веки, в попытке прогнать одолевающую его слабость. Му Цин повторяет про себя, что это всего лишь недосып, однако, вспоминая его причину, чувствует себя ещё хуже.       — Генерал Сюаньчжэнь… С вами всё в порядке?       Му Цин, ненадолго позабывший о том, что он всё ещё не один, отрывает руки от лица и с пару бесконечно долгих секунд слепо смотрит в ту сторону, с которой донёсся голос полезшего не в своё дело оборотня.       — Да.       Для пущей убедительности Сюаньчжэнь хмурится, но по вырисовывающемуся перед глазами силуэту, стремительно возвращающему себе краски, понимает, что Се Тяньмин больше не спешит уходить. Вместо этого тайан чуть погодя снова поворачивается всем корпусом и делает пару шагов обратно, окончательно переступая старательно вырисованную Му Цином черту:       — В эту луну вы не взяли ни одного выходного и не отлучались из дворца даже для того, чтобы поохотиться… Вы уверены, что вам не нужен небольшой… отдых?       — С каких это пор ты взялся следить за моим «отдыхом»?       Недовольство в голосе Сюаньчжэня можно резать ножом и многие из его служащих уже ретировались бы при виде назревающей бури, однако Се Тяньмин напуганным не выглядит. Он только пронзительно смотрит в глаза, отчего не по себе становится уже Му Цину, застигнутому в минуту упадка сил.       — Я бы никогда не подумал следить за вами, генерал, — со всей серьёзностью начинает волк, прядей волос которого за минувшие бок о бок годы уже успела коснуться седина. — Просто мне слишком хорошо известно, сколько обязанностей лежит на ваших плечах и как редко вы в последнее время отрываетесь от работы. Прошу прощение, если влез не в своё дело.       — Влез, — строго и коротко отрезает Му Цин, при этом успешно выдерживая на себе внимательный и даже слишком понимающий — что он вообще может понимать — взгляд заместителя.       За этим следует полный неподдельного почтения поклон, однако и на этом волк с поседевшими прядями не выходит за дверь.       — Что-то ещё?       Сюаньчжэнь искренне надеется, что предыдущую тему они закрыли и что Се Тяньмин в ближайшее время не станет лезть с расспросами по поводу состояния его здоровья, и на этот раз тайан полностью оправдывает его ожидания:       — Это касается тех существ, которых вы выслеживали…       Се Тяньмину не приходится повторять дважды или уточнять, чтобы его поняли. Му Цин в мгновение ока мрачнеет лицом и снова выкладывает заледеневшие руки на стол, сцепляя пальцы в замок. Даже успевает задаться немым вопросом, когда волк возле его стола, сам спешит объясниться:       — Я не упомянул об этом ранее, потому что это всего лишь сомнительный слух, а тот, кого я послал разведать степень его правдивости, ещё не вернулся. Но… ходят разговоры о том, что на болотах, ближе к границе наших территорий с Генералом Наньяном, видели прокажённого волка.       Му Цин снова напрягает костяшки пальцев, впиваясь ногтями в собственную кожу и первым делом думает о том, что если загнанные ими твари уйдут на чужую территорию, — выследить их будет даже тяжелее, чем отыскать среди болот. Только после этого Сюаньчжэнь позволяет себе вспомнить о том, что эта гонка длится уже не один год, а закончить и вовсе тревожной мыслью о том, что такими темпами ему может попросту не хватить времени и сил для того, чтобы довести это дело до конца самостоятельно.       — Я буду держать вас в курсе, — вырывая генерала из глубоких раздумий, напоследок отзывается Се Тяньмин и наконец движется к двери, чтобы оставить Му Цина наедине с гнетущими мыслями.       На этот раз тайан, несущий стопку бумаг, не останавливается и не решает вновь завести разговор о чём бы то ни было, однако переступить злосчастный порог у него всё же не получается. Незваный гость врывается в кабинет Сюаньчжэня так, будто потревожить покой генерала — это что-то в порядке вещей. Врывается, выбивает из рук Се Тяньмина бумаги, которые тяжёлым водопадом рассыпаются по полу, и, видимо, сам не ожидая такой оплошности со своей стороны, заполошно начинает:       — Про… стите! Я… Я не… — запыхавшийся волк сбивается на словах и, кажется, бросается подбирать с пола документы даже быстрее, чем осознаёт, что помимо застигнутого врасплох Се Тяньмина в кабинете находится ещё и генерал юго-запада.       Когда же И Цайпань сталкивается с прожигающим его взглядом Сюаньчжэня, он незамедлительно вскакивает на ноги и, зажимая в руках часть уже собранных бумажек, снова принимается подбито извиняться. Се Тяньмин на это сурово выдирает смятые документы из чужих рук, а Му Цин, отбросив занимающие его до этого мысли, вспоминает одну весьма важную деталь.       — Что произошло? — голос Сюаньчжэня уже на этом не предвещает ничего хорошего и видно именно поэтому без разрешения влетевший в его кабинет тайан, так и не успев до конца отдышаться, начинает нервно выдыхать что-то совершенно невнятное.       Терпение Му Цина трещит по швам, ничуть не удовлетворяясь виноватым видом и бормотанием явившегося к нему оборотня, а предчувствие чего-то неотвратимо ужасного сдавливает нервы в достаточной мере, чтобы рывком подняться на ноги и грозно выпалить:       — Ну же!       Тайан резко прекращает нести поток едва различимого бреда и на силу сглотнув, проговаривает уже достаточно членораздельно, чтобы разобрать каждое слово:       — Я… нигде не могу найти Цюань Ичжэня…

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Первой догадкой Му Цина становится лагерь Танхуэйя.       Не касайся дело Цюань Ичжэня, был бы смысл серьёзно усомниться в том, что оборотень, уже оказавшийся на острие ножа, добровольно полезет в логово стремящегося разорвать его зверя, однако с этого чокнутого станется учудить нечто подобное, поэтому такую вероятность Му Цин всё же допускает… Куда больше он сомневается в том, проникся ли сомнительной симпатией к юнъаньцу в достаточной мере, чтобы самому лезть на рожон и лишний раз сталкиваться нос носом с уважаемым тайаном, желающим ему — Сюаньчжэню — поскорее сгнить в ближайшей канаве.       Идея спустить три шкуры с И Цайпаня и отправить того самостоятельно расхлёбывать кашу, которую он заварил собственной безответственностью, кажется намного более привлекательной. Ровно до того момента, пока Му Цин не вспоминает, что Цюань Ичжэнь — это оборотень из поверженной ими стаи, который остался на их территории без какого-либо присмотра…       Выходцу из Юнъань, будь он хоть трижды искусным лжецом, определённо не удастся так просто добраться к мало-мальски стоящей информации, хранящейся в стенах дворца Сюаньчжэня, да и раз на то пошло, никаких стратегически важных сведений, способных переменить ход уже давно решённой войны, попросту не существует, но… Предрасположенность лохматого тайана к абсолютно непредсказуемым и безумным поступкам на пару с его внезапным исчезновением с новой силой закручивают в голове Му Цина уже было поутихшие подозрения и именно это становится главной причиной его беспокойства.       Что, если разведка ошиблась? Что, если подкосившая Юнъань засуха не столь плачевна, а стая, с виду признавшая своё поражение, прямо сейчас накапливает силы для сокрушительного удара? Что, если Ичжэнь таки выведал что-то, способное им помочь? Что, если Му Цин потерял бдительность и поставил под удар весь свой многолетний труд только потому, что позволил себе чуть больше сосредоточиться на своих собственных проблемах?       Что, если его оплошность достигнет ушей Танхуэйя, а у Хуа Чэна наконец появится повод сместить Сюаньчжэня с должности генерала?       Комку местами даже слишком мнительных, но в то же время непреодолимых догадок удаётся закрутиться в голове Му Цина до того лихо, что в итоге ему не остаётся ничего иного кроме как покинуть безопасный во всех смыслах кабинет и заняться пропажей Цюань Ичжэня самостоятельно.       Начало поисков сразу же ощутимо отягощает тот факт, что по территории юго-запада относительно свободно разгуливают представители Сяньлэ и так просто поднять на уши служащих своего дворца Сюаньчжэнь не может. Риск того, что Генералу Танхуэйю станет известно, в каком затруднительном положении оказался Му Цин, слишком велик. А давать посланному старейшинами ублюдку лишний повод для насмешек и обвинений в некомпетентности — в свете последних событий роскошь непозволительная.       Остаётся практически беспомощно надеяться на сообразительность собственных людей и на то, что у кого-то мозгов окажется побольше, чем у виновато плетущегося за ним И Цайпаня, умудрившегося потерять целехонького и далеко не самого тихого юнъаньца, разносящего по округе несочетаемый запах спелого арбуза и миски безвкусного риса. Смесь, если верить словам Се Тяньмина, настолько же дикая и неуместная, как и сам Цюань Ичжэнь…       Му Цин, на данном этапе уже неспособный в полной мере ощутить все прелести этого дивного шлейфа, неприсущего ни одной из тайанских сущностей, знакомых ему ранее, искренне не понимает, как — черти вездесущие — вообще можно было потерять из виду что-то до такой степени лохмато-несуразное. Поэтому, грешным делом, в его голову начинает закрадываться новая порция подозрений…       Что, если И Цайпань взялся за старое? Что, если оборотни его дворца вновь вознамерились вставлять палки ему в колёса? Снова замыслили что-то нехорошее в отношении силой навязанного им когда-то генерала… Пусть не все. Какая-то часть, но сейчас и части будет более чем достаточно для того, чтобы Сюаньчжэнь с лихвой прочувствовал на своей шкуре всю тяжесть предательства.       И чем больше Му Цину приходится расспрашивать своих подчинённых о местонахождении пленника, чем больше те растерянно покачивают головами в ответ, все как один утверждая, что понятия не имеют о том, куда мог запропаститься слишком дорого обходящийся нервам Сюаньчжэня юнъанец, тем тяжелее Му Цину становится бороться с навязчивой мыслью.       В конце концов, не может быть такого, чтобы никто ничего не видел. Не мог Цюань Ичжэнь попросту раствориться в воздухе. А ещё… Сюаньчжэнь неожиданно ловит себя на мысли, что ему уж слишком сильно не хочется верить в то, что спустя столько лет бесконечных усилий все в одночасье от него отвернулись…       Пожалуй, именно поэтому группка оборотней, которая отвечает на его вопросы наиболее подозрительно, становится для Му Цина последней каплей.       Сюаньчжэнь без задней мысли выцеливает в немногочисленном собрании того, кого сможет задавить даже в своём нынешнем состоянии. Выцеливает и дёргает за рубаху, мёртвой хваткой отделяя от толпы быстрее, чем кого-то из тайанов успеют одолеть закономерные инстинкты. Ставит подножку, застигнутому врасплох юйэ, чтобы тот окончательно потерял равновесие и понял, что избежать гнева своего генерала ему не удастся, однако при этом держит достаточно крепко, чтобы попавший под горячую руку юноша не свалился наземь. А затем леденящим душу голосом повторяет свой вопрос уже персонально для не на шутку перепугавшегося юйэ:       — Где. Собака. Из Юнъань.       — Генерал, постойте!       Му Цин ловит краем глаза движение и в следующий момент рявкает до того грозно, что все вокруг таки замирают окончательно:       — Стоять на месте!       Сюаньчжэнь может понять, что двигает его подчинёнными, а потому сильно сомневается, что те будут долго бездействовать, подчиняясь даже настолько не терпящему возражений приказу.       Как не посмотри, а для жителей призрачных земель закон о защите юйэ отнюдь не шутка и не что-то, что можно исковеркать в угоду собственной выгоде. Му Цин готов поспорить, что не будь он генералом, на него бы уже набросились как минимум с кулаками, потому что прилюдно угрожать юйэ — далеко за гранью дозволенного. Потому что любой тайан, сколь бы предан он ни был своему долгу и генералу, не позволит навредить юйэ. И потому что сам Му Цин далеко не на лучшем счету у этих людей.       Но пока что никто ему не препятствует и терять эти драгоценные мгновения Сюаньчжэнь не собирается. Он снова пронизывает повисшего в его руках юношу взглядом и холодно предупреждает:       — Я не буду больше повторять свой вопрос.       Юйэ, который в момент своего не до конца состоявшегося падения инстинктивно вцепился в Сюаньчжэня, в попытке удержаться на ногах, сжимает пальцы сильнее. Му Цин уже было решает, что юноша собирается оказать ему сопротивление, когда тот начинает сбивчиво рассказывать:       — Я… Мы… Я честно не знаю, где он… Он всех достал, и мы просто пошутили… Мы не думали, что он… Он же не мог поверить в…       Последний обрывок фразы больше напоминает вопрос и, судя по взволнованному взгляду, который юйэ бросает на застывших без движения товарищей, адресован он отнюдь не Сюаньчжэню.       Му Цин даже не знает, что сбивает его с толку сильнее… То, что ему так и не дали чёткого ответа, лишь проблеяв что-то про шутку, то, что на него всё ещё не набросились негодующие тайаны, или то, что даже сам юйэ, на которого он практически напал, покорно висит в его руках, не предпринимая попыток отбиться.       — Как вы «пошутили»? — Му Цину таки приходится опасным прищуром задать ещё один вопрос.       Всеобщее молчание непозволительно затягивается, а задумчиво-растерянные морды собравшихся явно не спешат обрадовать его ответом самостоятельно. Не остаётся ничего другого, кроме как подтолкнуть… И, видимо, лучше всего этот «толчок» срабатывает на того, кому уж точно никак не сбежать.       — Мы сказали, что такими темпами вы никогда не снимете с него ошейник, а потом невзначай добавили, что севернее растёт цветок, станцевав и отбив поклоны которому, можно загадать любое желание…       Му Цин, как и любой другой оборотень, достигший хотя бы пятилетнего возраста, превосходно знает, что никаких цветов, исполняющих желания, не существует, поэтому в ответ на это он лишь пару раз заторможено моргает. Представляет, как Ичжэнь — твари его раздери — принимается выплясывать ритуальные танцы у первого попавшегося ему на пути растения. Моргает ещё раз и желает навсегда распрощаться с невольно мелькнувшей в голове картинкой.       А юйэ в захвате его рук тем временем продолжает ещё более растерянно:       — Это же смешно, никто никогда в такое не поверил бы… Мы просто хотели…       — Севернее… — хмуро перебивает Му Цин, обрывая чужую реплику и концентрируясь на куда более важном моменте, нежели на цели, с которой служащие его дворца решили распространять тупые бредни.       Юноша при этом моментально затыкается, будто и без продолжения понимая, что именно так сильно обеспокоило сорвавшегося на нём генерала, а потом таки оступается и неловко заваливается задницей наземь. Сразу после того, как его с силой встряхивают и резко выпускают из захвата.       — Вы хоть представляете, что эта псина может натворить на землях Пэй Су?!       Вопрос вырывается громом средь ясного неба и пусть Му Цин при этом не рычит, видимо, его интонации и сопутствующих действий вполне хватает для того, чтобы натолкнуть на мысли о возможных последствиях. А, судя по тому, что наказывать Сюаньчжэня за столь грубое обращение с юйэ не спешат даже сейчас, что-то облепившие его оборотни таки осознают… По крайней мере, зло пробегаясь глазами по затихшим физиономиям собравшихся, Му Цин обнаруживает тяжёлые мыслительные процессы, после чего выплёвывает ещё более мрачно:       — Вот и я не могу представить, чем закончатся эти ваши «шутки»!       Севернее дворца Сюаньчжэня находится западная часть призрачных земель. Территория, которая после безвременной кончины прежнего генерала запада попала под управление Пэй Су. Под временное управление, как это любит уточнять Хуа Чэн, потому что генеральского звания оборотень, находящийся в каком-то неясном для Му Цина родстве с Пэй Мином, так и не дождался.       И тут не нужно обладать особо острым умом, чтобы понять, что именно эти неугодные Собирателю цветов родственные связи и стали для Пэй Су главной помехой в дальнейшем продвижении по службе, сделав его лишь «временным исполняющим обязанности западного генерала». И, даже несмотря на то, что по слухам эти самые обязанности Пэй Су вот уже несколько лет исполняет более чем прилично, что-то подсказывает Сюаньчжэню, что заветного повышения тот так и не дождётся… Уж Хуа Чэн постарается сделать всё и больше для того, чтобы влияние трёх опухолей не захватило призрачные земли целиком. Поэтому Му Цин практически готов поставить на то, что в один прекрасный день вожак их стаи подыщет на место западного генерала кого-то более «подходящего» и более сговорчивого, чем вышедшего из-под крыла Мингуана Пэй Су.       Что же касается взаимоотношений самого Сюаньчжэня и временного генерала запада, то их по факту нет. От слова совсем. Даже несмотря на то, что географически их земли соприкасаются. Му Цину о Пэй Су известно разве что то, что он вежлив в общении, не имеет привычки распространять или участвовать в создании сплетен, — чем уже выгодно выделяется на фоне трёх опухолей, с которыми его все неизменно связывают, — не любит появляться на Пиршестве генералов, к которым полноценно не относится, и держит тварей западных земель в узде. Этого уже более чем достаточно для того, чтобы между юго-западом и западом царили мир и гармония. И Сюаньчжэнь искренне надеется, что так оно останется и впредь. Особенно крепка эта надежда стала после того, как Му Цин имел неосторожность — извиняться за которую он определённо не намерен — накликать на себя гнев Водяного самодура.       Цюань Ичжэнь же, сбежавший из-под стражи и будто созданный для того, чтобы наводить смуту, в свете сложившихся обстоятельств является ещё той коварной пакостью, разбираться с которой Сюаньчжэнь всей душой не желает. И, судя по всему, его гневного выпада становится достаточно для того, чтобы оборотни в его подчинении уяснили, что им не стоило так бездумно шутить с кем-то вроде тугодума Ичжэня.       Жаль только, что одно это осознание не вернётся в прошлое и не заткнёт рты этим весёлым шутникам. Ну или на крайний случай не отыщет юнъаньца в мгновение ока и не успокоит разбушевавшиеся нервы Му Цина.       Сюаньчжэнь, впрочем, не на что и не надеется, когда массирует ледяными пальцами кольнувшие болью виски. Он лишь вспоминает о том, что из-за ошейника юнъанец не мог уйти далеко, когда в его мысли врываются неожиданным:       — Генерал Сюаньчжэнь, я возьму след…       И Цайпань, хранивший до этого гробовое молчание, выглядит решительно, однако, ловя на себе взгляд генерала, становится менее уверенным и спешит себя поправить:       — Если вы позволите, я возьму след и найду его…       Му Цин в ответ на это лишь продолжает прожигать тайана, однажды уже неплохо попортившего ему кровь, недоверчивым взглядом, поэтому И Цайпаню не остаётся ничего иного, кроме как продолжить нервно объясняться:       — Теперь, когда стало известно, куда он мог уйти, шансы на успех гораздо выше. А после того, как он отыщется, я приму любое наказание, которое вы посчитаете соответствующим степени моего проступка.       Сюаньчжэнь не понимает, стоит ли ему верить услышанному. Не знает, не имитирует ли тайан нервную дрожь в пальцах, чтобы убедить его в искренности своих намерений. А уж сам факт того, что И Цайпань добровольно вызывается исправить свою ошибку и понести за неё наказание, настораживает только сильнее.       Му Цин всё так же испытующе пялится, когда тайан по виду не выдерживает и резко склоняется в почтительном поклоне, видеть которые на регулярной основе Сюаньчжэнь привык разве что в исполнении беспрекословно подчиняющегося ему Се Тяньмина.       — Это моя вина. Я его упустил и заслужил наказание. Но сначала, пожалуйста, позвольте мне всё исправить, — И Цайпань произносит всё это всё так же сгибаясь в поклоне — возможно просто прячет глаза, чтобы Му Цин не разглядел в них подвоха.       Однако Сюаньчжэнь не успевает дать этой мысли ходу, потому что юйэ, которого он грубо встряхнул и опрокинул на землю, резко подскакивает на ноги и вводит Му Цина в ещё больший ступор:       — Я тоже. Я… Нам не стоило так шутить, и я приложу все силы, чтобы его выследить!       Сюаньчжэнь чувствует, как сердце заходится быстрее, и очень надеется, что его лицо не выдаёт этого волнения.       Оно слишком… личное. Слишком непривычное и, возможно, совершенно необоснованное. А уж от того, какой уверенностью сверкают глаза паренька, на котором Му Цин чуть ранее сорвался, становится совсем не по себе.       Ровно до тех пор, пока один из тайанов, которому следовало бы защитить честь несправедливо обиженного юйэ, не добивает окончательно:       — Генерал Сюаньчжэнь, мы обязательно найдём этого полоумного и притащим его к вам раньше, чем что-то произойдёт.       Из-за внезапно проявленной всеобщей инициативы Му Цину ещё меньше верится в то, что намерения его подчинённых чисты. Однако, стоит признать… ему очень хочется верить, что это обещание они всё же сдержат.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Вероятность того, что Цюань Ичжэнь не поверил в сказочный бред, родившийся с одной единственной целью — обвести его вокруг пальца и выставить дураком — существует. Но других зацепок Му Цин не находит и, пробираясь сквозь лесную чащу следом за одним из волков, идущих по следу, думает о том, что, если они действительно отыщут Ичжэня, пляшущим у какого-нибудь цветочка, можно будет успокоиться и остановиться на том, что лохматый тайан просто повредился рассудком при рождении.       Сюаньчжэнь сильно сомневается, что хочет увидеть юнъанца в процессе его танцев, но если это будет значить, что Ичжэнь не успел никого побеспокоить на землях Пэй Су, тогда Му Цин посмотрит. Возможно даже похлопает, если сумеет переварить увиденное и сдержать порыв сходу пнуть неугомонную псину под зад, а затем за ухо утащить обратно к своему дворцу.       Сюаньчжэнь пока что не думает о том, как накажет остальных участников этой вылазки, но уже знает, что не пощадит никого из них. Ни И Цайпаня, упустившего доверенного ему пленника, ни шутников, неумышленно подсыпавших дров в этот чреватый последствиями костёр. Не пощадит хотя бы по той простой причине, что, если Ичжэнь действительно отправился на поиски несуществующего цветка по напутствию утомлённых его выходками оборотней, то именно эта «безобидная» шутка вытащила Му Цина из более чем уютного кабинета и вынудила на своих двоих обшаривать лес в сопровождении вполне уверенно ведущего его за собой И Цайпаня.       Раньше Му Цину не потребовался бы никакой «ведущий». Он справился бы самостоятельно и сделал бы это получше многих. Однако сейчас он не чувствует необходимой ему для этого связи с внутренним зверем и, как бы горько от этого не было, чёрная шерсть провинившегося оборотня — на данный момент единственное, что не позволяет Сюаньчжэню свернуть не туда.       От этого, разумеется, становится тревожно, поэтому для собственного успокоения Му Цин укладывает руку на рукоять чжаньмадао — своей двуручной сабли — ещё задолго до того, как в поле зрения появляется хоть что-то свидетельствующее о необходимости нападать или защищаться. Кладёт руку и не спускает цепкого взгляда с ведущего его в неизвестном направлении волка, попутно размышляя о том, что будет, если юнъаньца они так и не найдут.       Спать спокойно с мыслью о том, что где-то там бродит Цюань Ичжэнь, — кажется невозможным. Чуть легче становится разве что с предположением, что лохматый тайан нарвался на какую-нибудь опасную тварь и, по-прежнему будучи в ошейнике и не имея при себе оружия, благополучно отправился к предкам.       Как не посмотри, а выбирая между преждевременной кончиной юнъаньца и изнурительным скандалом с Пэй Су, Му Цин предпочтёт первое… Вот только поверить в то, что Ичжэнь так просто оставит его в покое, у Сюаньчжэня, увы, не получается. Тайан чрезвычайно живуч. И силён… Слишком силён, как для того, чьего зверя сковали ограничителем.       Следуя за чёрным волком, Му Цин невольно думает о том, что одержал три победы над юнъаньцем отнюдь не без усилий, а вспоминая, что оборотням его дворца приходилось и вовсе сбиваться в небольшие стаи, чтобы обуздать неугомонный нрав Ичжэня, понимает, что у того есть все шансы постоять за себя и снова всех удивить. А ещё на стороне Цюань Ичжэня определённо есть незаурядная удача, раз уж он умудрился дожить до своих лет. Настолько незаурядная, что оковы ошейника на её фоне перестают казаться такими существенными.       По этой самой причине Сюаньчжэню не остаётся ничего иного, кроме как снова прийти мыслями к самой желанной развязке. Пусть сбежавший тайан будет жив, — Му Цин сможет с этим смириться — но пусть при этом он не успеет натворить что-то, способное подорвать их довольно нейтральные отношения с западом. В своей собственной удаче Сюаньчжэнь уже давно и заслуженно сомневается, но пусть ему повезёт хоть в чём-то…       То, что и на этот раз везёт ему примерно так же, как обычно, Му Цин понимает далеко не сразу.       Он безошибочно ловит взглядом напряжение во вставших дыбом ушах И Цайпаня ещё прежде, чем тот дёргает мордой в его сторону. Видит, что волк тяжело замирает на месте, однако, не понимая причины лишь ждёт, пока тот объяснится. И, видимо, получает Сюаньчжэнь это самое объяснение в виде задушенного тявка. Получает, но совершенно не понимает, от чего чувствует себя ещё более ничтожным и хмуро приказывает:       — Обернись и скажи по-человечески.       Оборотень в ответ на это только пятится, чуть путаясь в лапах, и снова предпринимает попытку что-то протявкать, по какой-то причине явно не спеша менять четыре лапы на две ноги, а под конец и вовсе позволяет себе задрать голову и глухо, протяжно завыть.       Му Цин понимает, что И Цайпань взывает к остальным волкам, отправившимся на поиски юнъаньца, однако тот факт, что он не может разобрать ни слова в некогда без труда узнаваемом тявканье и вое, приводит Му Цина к порогу совершенно ненужной ему сейчас тревоги.       Вариантов дальнейшего развития событий видится не так уж и много. Либо впереди опасность, которая вынуждает И Цайпаня пойти на попятную и предупредить остальных, либо это подстава, представляющая собой угрозу разве что для Му Цина, потому что вполне возможно сюда уже мчаться остальные его подчинённые. В обоих случаях освободить чжаньмадао из ножен больше не кажется преждевременным решением, поэтому именно это Сюаньчжэнь и делает. Крепко ухватившись за рукоять обнажённой сабли, он по въевшейся в мозг привычке пытается потянуть носом и учуять нечто, что могло бы взволновать приведшего его в эту часть леса тайана, однако ничего не находит. Не чует, не видит и не слышит совершенно ничего необычного. А ещё он абсолютно не понимает, что в его сторону тявкает чёрный волк…       Не рычит — уже хорошо, однако Му Цин не спешит поворачиваться спиной к оборотню, ослушавшемуся его приказа, и хмуро повторяет снова, тем самым нехотя признавая свою несостоятельность:       — Хочешь что-то сказать — обернись.       Звериные зрачки ни на секунду не становятся более похожими на человеческие, вопреки повелительному тону генерала, а волчья морда снова вскидывается в ту сторону, в которую они до этого двигались.       Сюаньчжэню это надоедает… Его гложит сам тот факт, что он больше не в состоянии разобрать звуки, вырывающиеся из волчьей пасти, не в состоянии самостоятельно выследить Цюань Ичжэня и не в состоянии справиться с накатившим волнением. А теперь ему оказывается не под силу справиться ещё и со своеволием собственного подчинённого.       Когда вдалеке слышится такой же непонятный волчий вой, Му Цин не выдерживает и решительно ступает вперёд, чтобы своими глазами убедиться, есть ли что-то там, куда с виду встревоженно поглядывает И Цайпань. При этом за своим подчинённым Сюаньчжэнь достаточно внимательно следит краем глаза, чтобы вовремя заметить выпад в свою сторону и острым лезвием рассечь воздух прямо перед псовьим носом. За этим следует глухой звериный взвизг, а по струйке крови Му Цин понимает, что таки немного задел волка саблей.       В такой момент любой тайан постарался бы не просто отбиться, но и надавить собственной сущностью, чтобы тем самым запугать и показать, что подобное обращение недопустимо, однако чужого давления Сюаньчжэнь, вопреки ожиданиям, не чувствует. Вероятнее всего, Му Цин попросту больше не может ощутить его так, как ощутил бы раньше, ведь обозлённый тайан с кровоточащим носом всё так же стоит перед ним на изготовке, пусть и разумно опасается снова попасть под остриё.       Насколько бы потрёпанной не была к этому моменту связь Му Цина с его внутренним зверем, есть кое-что, чего у него никак не отнять… Навыки владения саблей и рядом заклинаний, способных оказать помощь в бою, Сюаньчжэнь оттачивал годами, вне зависимости от того, была ли согласна с его решениями его сущность. Именно благодаря этому упорству теперь ему совсем не обязательно оборачиваться зверем для того, чтобы убить. И, судя по всему, И Цайпань это тоже прекрасно осознаёт, потому что за его коротким, единоразовым выпадом ничего не следует.       Два волчьих глаза только неотрывно смотрят на Сюаньчжэня, пока тот аккуратно отступает назад, сверкая перед чужим рассечённым носом чжаньмадао.       — Сделаешь ещё один шаг в мою сторону, и я тебя убью, — холодно обещает Му Цин, прожигая оборотня перед собой взглядом и продолжая потихоньку продвигаться вперёд спиной.       Из пасти И Цайпаня вырывается уже что-то куда более близкое к рычанию, однако Сюаньчжэнь снова ничего не разбирает и в лице не меняется. Только так же мрачно предупреждает, подсознательно дёргая верхней губой в попытке продемонстрировать клыки:       — Рычать на своего юйэ будешь, но уж точно не на меня.       Этого оказывается достаточно для того, чтобы тайан не только замер на своём месте, но и окончательно заткнулся, а Му Цин в свою очередь почувствовал себя более уверенно и продолжил этот путь в одиночку.       Чтобы понять, что происходит, или чтобы избежать кровавого столкновения с остальными служащими своего дворца — пока непонятно.       В любом случае, к нынешнему положению дел Сюаньчжэнь решает отнестись с предельной осторожностью и не раз убеждается в том, что чёрный оборотень его не преследует, прежде чем позволяет себе чуть больше сосредоточиться на том, что может ожидать его впереди. Однако… ничего и никого, способного спровоцировать волнение, продемонстрированное И Цайпанем ранее, Му Цин не находит. Движется ровно в ту сторону, которая так сильно насторожила оставленного позади тайана, но остаётся ни с чем даже спустя приличное количество шагов.       На этой почве Сюаньчжэню приходится остановиться на мысли, что он таки попал в западню и что ход назад ему закрыт, ведь волки, созванные воем И Цайпаня, наверняка уже сбились в стаю. Вот только он не успевает толком продумать план своих дальнейших действий, когда выбирается из густо растущих деревьев и замечает краем глаза кроваво-алое пятно. Одно, а затем второе, третье, четвёртое, пятое… Зрачки Му Цина сужаются по мере того, как он осматривает представшую его взору картину, а левая рука дёргается вверх, чтобы прикрыть нос рукавом.       Му Цин прислушивается к себе, в попытке понять, не изменилось ли его состояние, сильнее сжимает рукоять сабли правой рукой, а левой зажимает нос, лишь мгновением позже осознавая, что чувствует только тонкую нить того манящего аромата, который должен был бы ощутить гораздо раньше. Впрочем, даже так уводить руку от лица Сюаньчжэнь не спешит, позволяя себе осмотреть поляну повнимательнее и как следует ужаснуться открывшемуся зрелищу.       Что ж… Если И Цайпань действительно вёл его в правильном направлении и если Цюань Ичжэню и правда удалось добраться к этому месту, то шутка, которая его сюда привела, оказалась поразительно удачной. Цветы Цюань Ичжэнь нашёл. Вот только кроваво-красные, прекрасные в любом своём виде бутоны, к счастью, ещё не давшие плоды, — это чуть ли не последнее, что пожелает отыскать любой здравомыслящий и хоть немного сведущий в обитающей на севере нечисти оборотень.       Единственное, чего Му Цин не может понять, так это того, как Пэй Су мог допустить, чтобы на вверенной ему земле расплодилась и проросла целая поляна Нежных объятий.       Вид алых бутонов, густо рассыпанных по земле, становится до того оглушающим открытием, что на появление постороннего Сюаньчжэнь реагирует только тогда, когда в подол его одежд вцепляется клыкастая пасть, а натяжение становится до того сильным, что Му Цину не остаётся ничего другого, кроме как отступить назад, поддавшись воле тянущего его за собой волка.       На этот раз из пасти И Цайпаня доносится приглушённый тканью, но весьма различимый рык. А обернувшись, Сюаньчжэнь наблюдает, каким усердием тайан пытается тащить его обратно. Туда, откуда они пришли. Му Цину хватает ещё пары мгновений для того, чтобы бросить взгляд на цветы, а затем на рассечённый саблей нос чёрного волка и понять, до чего сильным должен быть запах разросшихся цветов-оборотней, если И Цайпаню удалось уловить его ещё до того, как они приблизились к поляне. На следующее умозаключение времени и вовсе не требуется, Сюаньчжэнь упирается, оказывая тайану сопротивление, и значительно повышает голос, чтобы вправить обезумевшей собаке мозги:       — Ты совсем спятил?! Пошёл прочь отсюда сейчас же!       Для оборотня, накрепко связанного со своим зверем и благодаря этому имеющему чрезвычайно острое чутьё, безумию подобно приближаться к Нежным объятиям — существам, способным своим благоуханием вскружить голову и одурманить любой трезвый рассудок. Для половозрелого тайана — это и вовсе верная гибель. Сначала гибель здравомыслию и сдержанности, а потом и самому тайану, не сумевшему вовремя унести ноги. Да, в облике зверя сопротивляться одурманивающему запаху цветочных оборотней немного более реально — только потому, что зверя не так просто обмануть и он точно сможет почувствовать подвох, способный сгубить его человека, — но ведь и этому преимуществу может прийти конец, если достаточно сильно надышаться.       Приближаться к уже цветущей поляне, даже с рассечённым, способным различить лишь запах собственной крови, носом, — полное сумасшествие. Поэтому, с какими бы благими намерениями И Цайпань не последовал за генералом своего дворца, — Сюаньчжэнь готов с размаху пнуть его сапогом, лишь бы тот включил мозги и убрался прежде, чем думать будет уже нечем.       Му Цин даже успевает занести ногу, когда чёрный волк резко дёргает мордой в сторону внезапно поднявшегося поодаль шума и, со сдавленным звуком выпустив чужие одежды из своей пасти, уносится обратно за черту деревьев, надёжно скрывших от чужих взоров всё это цветущее безобразие.       Сюаньчжэнь в свою очередь нерешительно медлит, настороженно вслушиваясь то ли в крик ужаса, то ли в предсмертное завывание на одной высокой ноте.       Не чистый вой какого-нибудь волка, а именно протяжный рёв, от которого слух коробит до такой степени, что хочется скривиться и прикрыть руками ещё и уши.       Му Цин слушает это оглушительное вытьё до тех пор, пока оно не становится тише. Лишний раз убеждается в том, что в пределах видимости поляны никого нет — лишь бутоны цветов алеют среди травы, а затем слышит, как пугающий воющий гул снова начинает набирать обороты, как если бы его источник перевёл дух, чтобы вновь заглушить собой лесную тишину.       Сюаньчжэню приходится прислушиваться к себе и выбирать здесь же.       Он по-прежнему не чувствует за собой никаких губительных перемен и, скидывая это на разлуку с собственной сущностью — из-за того заметно затуплённое обоняние — думает о том, что в данный момент никак не сможет разобраться с целой поляной Нежных объятий. В конце концов, уничтожить цветочных оборотней легче всего в зародыше. До того, как им удастся разрастись и свести всю округу с ума своим завлекательным ароматом.       Ещё на самом первом этапе их следует безжалостно выжечь до тла без риска распространить по округе ядовитую завесу дыма, способную подняться при сожжении уже цветущих тварей. Поджигать же поле сейчас — в цветении — равносильно попытке свести с ума любое живое существо, которому не повезёт оказаться достаточно близко. Теперь, когда бутоны вот-вот готовы дать свои смертельные плоды, наиболее верным решением становится уйти, подготовиться как следует, а потом вернуться и дождаться, когда поляна заполнится кишащими обнажёнными телами. Возможно даже спровоцировать Нежные объятия, чтобы те распрощались со своей цветочной формой и приняли человеческий вид — достигли пика своего соблазняющего благоухания в желании полакомиться кровью попавших под их чары жертв. Такая тактика, естественно, обернётся большим риском для тех, кому придётся оказаться под воздействием давшей плоды заразы, однако лишит цветочных оборотней возможности выделить свой яд при сожжении и расширить радиус своего воздействия.       Лезть к самим бутонам, даже несмотря на то, что Му Цину под силу практически полностью заглушить их запах плотно прижатым к лицу рукавом, сейчас нелогично и смертельно опасно. Однако заунывный вой то ли раненного зверя, то ли обезумевшего от ужаса человека настойчиво доносится не из эпицентра гнезда цветочных оборотней — не из поляны, которую каким-то образом умудрился проглядеть чёртов Пэй Су, — а из леса. И игнорировать это душераздирающее, неопознанное вытьё становится до того сложно, что Сюаньчжэнь таки решает рискнуть.       Он оставляет алеющие цветы позади и действует ещё более осторожно — продвигается вперёд совершенно неслышно. За усиливающимися по мере приближения завываниями это получается во много раз лучше, чем можно было бы представить. Вот только по мере этого самого приближения Му Цин начинает отчётливее чувствовать завлекающую сладость в воздухе, а затем и вовсе обнаруживает на земле лепестки сорванных кроваво-красных цветов. Сразу за мыслью, что дело плохо, Сюаньчжэнь находит глазами и сам источник воющего гула…       Лохматый тайан, оседлав массивную ветку на высоте ростом почти с двух рослых оборотней, вжимается лицом в ствол дерева, закрывает руками уши и завывает человеческими связками до того пронзительно, что по коже начинают бежать неприятные мурашки, а Му Цину невольно и явно не к месту становится жаль подчинённых Наньяна, которым пришлось терпеть подобные концерты в исполнении Цюань Ичжэня на протяжении всего его заключения в темнице.       Впрочем, апогеем этой ситуации становится отнюдь не невменяемые вопли тайана, способные кого угодно довести до сумасшествия, а толпа обнажённых юношеских тел, облепившая массивное дерево по периметру и вытянувшая вверх вместо стеблей уже вполне человеческие руки в попытке ухватить юнъаньца за свисающие ноги.       Му Цин в немом ошеломлении наблюдает за происходящим из своего укрытия достаточно долго для того, чтобы воздух в лёгких Цюань Ичжэня вновь закончился и голоса столпившихся под деревом цветов-обольстителей стали более различимы.       — Милый, ну взгляни на меня! Разве я не похож?! — не столько соблазнительно под стать своему влекущему аромату, сколько раздражённо выкрикивает один из перевоплотившихся цветков.       — Нет, дорогой, посмотри на меня! — вторит ему другой.       — На меня! На меня! Я точно-точно похож! — подхватывает третий и даже подпрыгивает, мазнув рукой по ступне загнанного в ловушку тайана.       — Нет! Лучше посмотри на меня! Я именно такой, как ты и описывал! — не желает уступать ещё одно обнажённое тело, отпихивая предыдущее и только сейчас срывая созревший алый цветок со своей макушки, ярче всего выдающий в нём одну из северных тварей.       Плоды Нежных объятий во плоти… Уже сменившие свою цветочную форму обольстители, несущие за собой далеко не самую достойную смерть и исполняющие разве что весьма сомнительные желания.       Тем не менее, вслушиваясь в достаточно напряжённую на фоне происходящего перебранку цветов-оборотней, которую вновь стремится заглушить бессвязное вытьё во всех смыслах ненормального Ичжэня, Му Цин приходит к выводу, что удача этого полоумного и тут его не покинула, даже несмотря на острую нехватку извилин…       Юнъаньцу явно хватило мозгов загадать своё желание — очевидно ничуть не связанное с простым снятием ограничителя — именно тем цветам, которые смогли «ответить» на его просьбу. Однако всполошить своим появлением всю цветочную поляну и тем самым подписать себе смертельный приговор от удушья поддельными феромонами, Цюань Ичжэню не удалось. Более того, ошейник, который по обыкновению рассматривается, как непреодолимая помеха и выступает в роли одного из худших наказаний, в данной ситуации оказал попавшему в передрягу тайану незаменимую услугу — разлучив его со звериным началом, именно эта полоска кожи на шее ослабила обоняние в достаточной мере, чтобы тот, надышавшись пленительного благоухания, продержался до появления Генерала Сюаньчжэня. Ну и само появление Сюаньчжэня… Как многим вообще могло прийти в голову с разгорячённым телом и рассудком забраться на дерево и оглушить округу воплями, способными и мёртвого с могилы поднять?       На всякий случай повторно пересчитывая столпившиеся вокруг дерева Нежные объятия, Му Цин именно под очередной крик из горла юнъаньца рвёт пожёванный И Цайпанем подол верхних одежд и плотно обвязывает им лицо, чтобы перекрыть доступ воздуха к носу.       Всё это время Сюаньчжэнь прячется за одним из деревьев, благоразумно держась на расстоянии, но даже так его ослабшее обоняние царапает усилившееся благоухание цветочных оборотней, принявших человеческую личину. И пусть здесь Нежных объятий всего около дюжины, но врываться в эту толпу без каких-либо предосторожностей как минимум опрометчиво. Му Цин слишком хорошо знает, что его зверь больше не станет его спасать, а стоит человеческому сознанию поддаться, — не спасёт ни сабля, ни заклинания.       Бесшумно покидая своё укрытие, Сюаньчжэнь успевает подумать, что было бы неплохо под аккомпанемент безмозглого тайана оказаться для цветов ещё и полной неожиданностью, когда один из них, будто решаясь подсобить генералу юго-запада, снова пытается сладко воззвать к оборотню на дереве, используя при этом совсем уж стыдные речи:       — Мой сладкий, ты же так старался станцевать для нас, а теперь совсем не хочешь посмотреть?! Посмотри же! Ты даже можешь называть меня шисюном! А я буду звать тебя шиди, хочешь?!       Вопль, который следом за этим «предложением» рождает на свет Цюань Ичжэнь не похож ни на что, но что-то подсказывает Му Цину, что реши он не вмешиваться и пройди мимо, — незадачливым цветочным оборотням и без того пришлось бы либо передохнуть от ультразвука, либо плюнуть на психованного юнъаньца и отправиться на поиски более адекватной и сговорчивой жертвы.       Под этот самый вопль, оглушивший собравшихся под деревом тварей, Сюаньчжэнь, справившись с собственным оцепенением, и наносит первый рубящий удар. Цветок, которому не везёт оказаться его целью, разрубает пополам. Лезвие проходит сквозь него как по маслу, как если бы Му Цин в действительности взялся рубить не человеческое тело, а стебель какого-нибудь растения, однако отрубленная половина вместо того, чтобы сдохнуть, заходиться в крике наравне с воющим Ичжэнем:       — Ааааааа! Помогите! Помогите! Оборотней убивают!       Прежде чем Нежные объятия понимают, что происходит, Му Цин рубит вновь, безжалостно располовинивая ещё один цветок, а затем немедля принимается за следующий. Визги и крики, с которыми ещё целые цветочные оборотни бросаются в рассыпную, заглушают завывания тайана на дереве. Их «павшие» товарищи тем временем повержено скребут человеческими пальцами по земле в попытках слиться со своими отрубленными конечностями и громко причитают о своей горькой судьбе, обзывая Сюаньчжэня подлым негодяем, монстром и проклятым сином.       Му Цина, нужно сказать, их крики смущают значительно меньше того концерта, который устроил немного подзатихший Ичжэнь, поэтому он и вовсе не обращает на это внимания, стараясь расправиться с цветами быстрее, чем тем удастся сбежать или вскружить его голову. Кусок ткани на лице помогает, однако учитывая то, как от рубящих ударов его сабли пространство вокруг дерева обильно забрызгивает соком, текущим по жилам ядовитых растений, какая-то тряпка грозится в скором времени стать бесполезной. Именно поэтому, как только Му Цин убеждается, что все присутствующие твари так или иначе лишились каких-то конечностей, отсутствие которых не позволит им так просто сбежать, он перекладывает саблю в одну руку, а второй приподымает кусок ткани, чуть съехавший ему на рот. Приподымает и быстро кусает собственную ладонь, после чего замирает в осознании, что не учёл одного крайне важного фактора…       Когда ты всю жизнь неразрывно связан со своей животной половиной, ты перестаёшь считать её просто каким-то дополнением. Ты становишься одним целым. Мыслишь, как человек, однако чувствуешь гораздо больше. Следуешь инстинктам, как зверь, однако остаёшься способным на большее, нежели обычно животное. Опыт ношения ошейника в своё время потому и стал для Му Цина столь мучительным — он не был готов расстаться со своей сущностью. Не чувствовать внутреннего зверя так, как чувствовал всю жизнь до этого, было без преувеличений невыносимо, а с его возвращением понять, что с этого момента ты навсегда в разладе с самим собой — крайне горько. Осознать же и принять тот факт, что больше положиться не на кого, оказалось и вовсе невыполнимо. Именно поэтому сколько бы Сюаньчжэнь не пытался их побороть, волчьи замашки и привычки у него остались, в отличии от волчьих клыков, способных в два счёта прокусить кожу до крови…       — Что такое, сладкий? — заприметив его заминку, явно воодушевился и вновь пленительно запел уже практически сросшийся со своей отрубленной конечностью цветок. — Может ты вовсе и не желаешь причинять нам боль? Может ты просто немного вспылил?       — Да, да, милый, может на самом деле ты хочешь остаться с нами? — искусно подхватывает другой, по всей видимости тоже решив, что Му Цин уже попал под воздействие пленительного аромата и больше ничего не сможет предпринять.       — Мы тебе по душе? — кокетливо хихикает третий, единственной оставшейся ладонью соблазнительно проводя по голому торсу.       Сюаньчжэнь, застигнутый врасплох невозможностью прокусить кожу, чтобы воспользоваться заклинанием и разом спалить всех цветочных оборотней к чёртовой матери, только теперь разжимает на своей руке человеческие зубы и обращает внимание на то, во что превратились обольстители, с целью заманить Цюань Ичжэня в ловушку. Обращает и понимает, что вот здесь соблазнители уж точно прогадали. Покромсанные на куски они и без того выглядят жалко, но, если ко всему прочему ещё и вглядеться в лица, — ничего сверхпривлекательного они из себя не представляют. Будь голова Му Цина чуть более ясной, он бы хмыкнул о посредственной внешности, ничуть не подходящей для совращения, а затем и вовсе прыснул бы со смеху, представив на фоне их заурядности…       На мысли о том, кого именно он представил бы на фоне оплошавших обольстителей, Сюаньчжэнь понимает, что мир вокруг таки норовит для него закружиться, и рассеяно смотрит на саблю в своей руке. Та сплошь и рядом перепачкана ядовитым соком. Пораниться таким оружием — значит занести в собственную кровь инфекцию и многократно ускорить воздействие Нежных объятий.       Му Цин ещё пытается кое-как вытереть лезвие о штанину, но понимая, что это бесполезно, вскидывает голову вверх, на подвывающего тайана.       Ичжэнь больше не вопит так, как прежде, однако вменяемым совершенно точно не выглядит, а разбирая в его низком вое что-то до боли напоминающее «шисюююююн», Сюаньчжэнь уже предчувствует, что толку с этого не будет. Предчувствует, но всё же пытается дозваться, не имея других вариантов:       — Эй… — слова даются не так просто, как хотелось бы, от чего Му Цин слышит весёлое хихиканье порубленных цветов, преждевременно радующихся своей победе.       — Оставь этого больного, дорогой!       — Да, бедняжка совсем обезумел, ему уже ничем не помочь! — притворно горестно цокая языком, подпевает другой. — Лучше развлекись с нами!       От этого у Му Цина нервно дёргается бровь и он со злостью выпаливает, больше не испытывая никаких трудностей со словами:       — Цюань Ичжэнь, тупой ты кусок дерьма!       Однако кусок дерьма никак не реагирует, лишь продолжая тихонько подвывать. Сюаньчжэню не остаётся ничего другого кроме как признать, что даже будь тайан в сознании, — вряд ли кто-то настолько безмозглый додумался бы перед своим побегом обезопасить себя и умыкнуть какое-нибудь оружие у стражи. Му Цин чувствует, что на нервной почве держаться ровно становится тяжелее, и для поддержания равновесия опирается рукой о ствол дерева, на котором засела причина всех его сегодняшних бед. Опирается, следит за тем, как несколько цветочных оборотней уже подымаются на ноги и размышляет, сколько раз ещё успеет изрубить цветы в капусту, прежде чем больше не сможет удержать саблю в руках.       Если всего дюжине Нежных объятий удастся разодрать на куски генерала призрачных земель — он позора не оберётся… Да, он уже будет мёртв, но всем будет до того весело, что сам факт его смерти ещё долго будут вспоминать со смехом. Собиратель цветов с Водяным самодуром уж точно не будут знать, куда деться от веселья. Возможно, даже найдут общий язык на этой почве…       Му Цин от такой перспективы бессознательно скалится, проклиная собственную сущность. Замечает, что к нему уже, щебеча нежности, протягивают ручонки вновь сросшиеся цветочные оборотни, и решает, что нет никакого смысла дальше тратить силы понапрасну.       Он режет левую ладонь отравленным лезвием. В достаточной мере, чтобы кровь свободно полилась по руке, а затем искусным движением, сопровождаемым раскатом молнии, превратилась в пылающее пламя.       Обычно хаотичный и неуправляемый огонь перекидывается на приблизившихся к Сюаньчжэню оборотней и послушно жжёт их под их же предсмертные вопли. Остальные, видимо сообразив, что теперь уж точно пора уносить ноги или хотя бы какую-то часть своих изрубленных тел, пытаются уползти прочь, однако подвластное Му Цину пламя свирепо выжигает всё вокруг до тла, повинуясь гневу своего заклинателя.       Му Цину хочется напоследок ещё и задницу Цюань Ичжэня поджечь, но картинка перед глазами начинает расплываться и его хватает разве что на то, чтобы с размаху рубануть саблей дерево и озлобленно проорать на не затыкающегося тайана:       — Да заткни же свою поганую пасть, ублюдок!       Руки Му Цина уже подрагивают, голова кружится, а дыхание под теперь абсолютно бесполезной тряпкой учащается, поэтому он даже не пытается достать врезавшееся в кору дерева острое лезвие. Он стаскивает с лица ткань, чтобы было хоть чем-то дышать, и бредёт прочь, ещё понимая, что за слабостью и плотским желанием его определённо накроет ненавистью. Вот тогда он точно прикончит юнъаньца, если, конечно, желание убивать не одолеет Ичжэня быстрее и тот не постарается причинить вред юго-западному генералу, не способному под воздействием Нежных объятий оказать какое-либо сопротивление.       Что-то внутри попутно вторит, что оставаться в таком состоянии рядом с тайаном в принципе крайне опасно и эта мысль как последний проблеск ясности подгоняет Му Цина в спину, несмотря на заплетающиеся ноги и пляшущую перед глазами местность.       Сюаньчжэнь не осознаёт, насколько далеко ему удаётся уйти, прежде чем ноги окончательно его подводят.       Подкашиваются и вынуждают удариться коленками оземь. В подобии приступа ему катастрофически не хватает воздуха, сердце гарцует как бешеное о грудную клетку, а пальцы бессознательно шарят по земле. Кажется, ему ещё удаётся немного проползти вперёд… Лишь потому, что это стало его неизменной привычкой — всякий раз находясь в таком состоянии, искать угол, в который можно было бы забиться и спрятаться, однако никаким «углом» в этой части леса и не пахнет, а он явно сейчас не в состоянии искать безопасное место.       Мысли слишком стремительно путаются, сознание затуманивается, а температура тела повышается. Му Цину кажется, что даже потерянное обоняние возвращается к нему, будто в насмешку делая его ещё более уязвимым и восприимчивым к внешним раздражителям. И первое, что он неизменно чувствует, это тяньши…       Предательские мурашки бегут по позвоночнику, а рот невольно наполняется слюной. Дрожащая как в лихорадке рука находит мешочек на поясе и Му Цин даже не до конца осознаёт, что он пытается сделать, — избавиться от запаха Фэн Синя или же наоборот уткнуться в мешочек носом и вдохнуть полной грудью.       Изнывающее тело накрывает знакомое и безмерно отвратительное ощущение, вынуждающее Сюаньчжэня застонать в голос и зажмуриться до белых пятен перед глазами. Совсем, как если бы его сущность вернулась и снова одержала над ним верх. Счёт времени безвозвратно теряется и в итоге Му Цин лишь жадно глотает воздух, ощущая, как истома по всему телу медленно, но верно сменяется слабостью и заканчивается покалывающим напряжением.       Когда он наконец находит в себе силы, чтобы вновь открыть глаза — не сразу понимает, что видит перед собой. Часто моргая слипшимися от влаги в уголках глаз ресницами, вглядывается долгие, мучительные минуты, однако даже после этого чувствует себя обманутым.       Фэн Синь сидит перед ним на корточках. Очень близко. Не прикасается, но смотрит в ответ достаточно встревоженно, чтобы лишний раз засомневаться в его реальности. Му Цин не может разобрать, что именно говорит его наваждение, но зачем-то прослеживает, как шевелятся губы напротив, и сам закусывает нижнюю, не в силах вытерпеть такое издевательство.       Чувств в один момент становится чересчур много и Му Цин, не в силах выцепить хоть какое-то более-менее связное, бьёт просто потому, что его это всё безмерно достало.       Под кулаком скула Фэн Синя кажется вполне себе настоящей, а сам тайан, видно не справившись с неожиданностью, выпускает из руки лук и вполне легко опрокидывается на землю, вытягивая ноги вперёд в попытке удержать равновесие и остаться хотя бы в сидячем положении.       Му Цин то ли читает по губам, то ли сам для большей достоверности додумывает приглушённое «Блять», слетающее с искривлённых в недовольстве губ, а затем дёргается следом, больно стукнувшись коленом о землю.       Эта боль не отрезвляет ни на секунду, потому что стоит Му Цину сократить образовавшееся между ними расстояние, как он всё так же бездумно вцепляется в чужие губы своими.       Возможно, целует… Но Му Цин не уверен, что это делается именно так, потому что раньше у него не было достаточно реальных галлюцинаций, чтобы попробовать, и потому что ему кажется, что никаким поцелуем не получится передать всё то, что разрывает его изнутри.       Он скорее тычется в застывшие под его прикосновениями губы от бессилия и желания. Впивается покалывающими от переизбытка чувств пальцами в широкие плечи и неслабо кусает за верхнюю губу от злости, то ли на себя, то ли на то, чем всё обернулось.       Тайан, подвергшийся его «нападению», не двигается довольно долго и оживает только в тот момент, когда Му Цин, задушено выдохнув, снова вгрызается в его губы, всерьёз планируя прокусить до крови. Оживает и железной хваткой стискивает чужую челюсть, ощутимо давит на щёки, не позволяя сомкнуть зубы сильнее прежнего и совершить задуманное.       Му Цин решает, что это всё, и что даже в его воображении есть рамки, за которые ему не позволено выходить, но затем чувствует, как чужая рука крепко хватает его за бедро и вместо того, чтобы оттолкнуть, тянет к себе.       Это делает их ещё ближе. Вынуждает буквально вжаться в чужую грудь. Но окончательно дух Му Цина перехватывает тогда, когда Фэн Синь притягивает его к себе ещё и за щёки, после чего самостоятельно накрывает приоткрытые губы поцелуем.