Папа

      Всё утро Саня носился как савраска: подскакивал кабанчиком, обкашливал вопросики. То с поставками раствора надо было проблемку порешать, то подрядчики начинали бузить, требовать доплаты — следовало проработать тему. Язык прибрехался до того, что ни наши работяги не понимали, чего он говорил, ни импортные.       В цеху царил кавардак: Ковальчук хромал как отставной поручик, костерил всех на чем свет стоит, перемежая мат богохульствами, но помогало это едва ли — рабочие суетились бестолково, словно механизм со сбитой настройкой. Распилили арматуру, которую нужно было класть целиком, сварили не там, где надо, навязали пруты сеткой, хотя по плану было внатяг.       Смену пришлось сократить на два часа: крановщица упёрлась и сказала, что сверхурочно работать не будет, и вообще — ей скоро рожать, не хватало ещё для этого дела с сорока метров пешком спускаться.       — Еб..есь вы сами как хотите, моё дело сторона! — крикнула она Сашке, поправляя бандажный пояс, застегнутый на её огромном животе в самом крайнем положении.       — Наденька! Миленькая! Да ведь сроки горят! Ну, где я пятый разряд сейчас найду? — взмолился Сашка, — Я тебе ноги буду мыть и воду пить!       — Я не по этому профилю, — отрезала та и в перевалку пошла к проходной. Ковальчук, подскакивая как заводная игрушка, кинулся следом, отчаянно жестикулируя.       Саня впервые за день присел. Работяги, почуяв передышку, тут же загалдели как торгаши на ташкентском рынке. Из офиса позвонил кто-то очередной, из проверяющих, поинтересовался с этакой барской ленцой в голосе, как успехи, велел затянуть пояса, поднатужиться, сократить перекуры. Саня послал его с таким удовольствием, будто в жаркий полдень умылся из горного ручья.       Время близилось к трём. С Сергеичем был уговор — план выполнят, и с обеда он свободен. Какое там: всё шло наперекосяк.       Ковальчук вернулся один и расстроенный, поглядел, как архаровцы вальяжно расселись в цеху и завернул такую многоэтажную конструкцию, что кто-то из русскоязычных присвистнул. Одна оставалась надежда: на чудо и крепкое словцо. Чудес не предвиделось, и Ковальчук, не скупясь на крепкие слова, сам полез на башню крана. Путь наверх у него занял минут сорок, зато потом, поливая стропальщиков по рации отборными матюгами, он уложился в полчаса.       В половине пятого Саня уже мчался к тёще в больницу, в последний момент купив по дороге апельсины и коробку конфет.       Докторшу он застал в ординаторской перед самым концом дежурства. Та поглядела на него строго, как школьная учительница, видимо, хотела уже по новой отчитать, но он, повинуясь какой-то родовой памяти, сунул ей конфеты. «Юбилейные» она смахнула ловким жестом в ящик стола, поморщились, буркнула: «Ну зачем Вы, это лишнее», и Саня понял — в следующий раз надо подороже.       — Состояние удовлетворительное. Температура.. давление… — Докторша пошла занудным голосом зачитывать медкарту, — бабушка у вас крепкая, всем бы такую, но есть вопросы к митральному клапану, и аритмийка нехорошая, надо понаблюдать: поставим Холтер, проведем дополнительное обследование…       Саня кивал головой, как положено, будто что-то понимал. В конце только, когда речь на медицинском языке затихла, тихонько спросил:       — Сколько?       — Это не ко мне, — докторша взглянула поверх очков так, что в Сашке вздрогнул шестилетний мальчик, — это в кабинет платных услуг. Список медикаментов я отправила.       Сашка попятился к выходу, прижимая к груди пакет с апельсинами:       — Спасибо, доктор. А не подскажете, в какой она палате?       — Посещение строго с трёх до пяти. В другой раз навестите. До свидания, Александр Владимирович. Сынок у вас чудесный.       Где и когда строгая врачиха видела Фильку да ещё успела оценить, Сашке долго раздумывать не пришлось. В кабинете платных услуг у него забрали всё, что он перед поездкой в больницу с запасом снял с карты. Повздыхав, как дорого обходится бесплатная медицина, он рискнул прорваться сквозь сестринский пост к теще, но не тут-то было. Тетка в зелёной больничной робе преградила ему путь в коридор, выстланный жёлтым пузырястым линолеумом, со словами: «Да сколько можно! То никого, то толпами! Да ещё во внеурочное время! Не пущу». Подмазать её было уже нечем, и Саня дал заднюю, кое-как уломав передать тёще апельсины.       На улице летний вечер растекался теплым киселем. Сашка выдохнул с облегчением — что-то полезное для семьи он всё-таки сделал. Можно было с чистой совестью ехать домой, к сыну, только магазин по пути навестить.       В «Пятерочке» нашелся Филькин любимый шпротный паштет. К привычному набору из молока и пельменей Саня добавил дорогие конфеты (по акции) и бутылку коньяка — это для докторши, на следующий поход в больницу, чтобы впредь не краснеть. У самой кассы рассмотрел корзинку какой-то мамаши с двойняшками и вспомнил про фрукты — вряд ли кормить пацана одними пельменями, даже с молоком, так уж полезно. Яблок взял, бананов, йогуртов и глазированных сырков, вафли с творожной начинкой — всякого такого, детского.       С сумками, полными еды, и чувством выполненного долга шел Саня домой. Думалось, что хоть он и плохой отец, а всё ж таки не совсем пропащий. Поборется он ещё за Филю!       Квартира на звонок в дверь отозвалась подозрительной тишиной. Саня выругался, что приходится с пакетами в руках дверь отпирать, с ключами возиться, нырнул в темноту прихожей, крикнул:       — Филя? Ты спать, что ли, лег? Эй?       Сына дома не было. Это он сразу понял — шестым чувством. Сумки повалились на пол, руки задрожали, и паника внутри поднялась такая, какой ни в одном кошмаре не снилось. Сашка забегал по квартире бестолково, заглядывая то в шкафы, то под кровати, будто сын мог затеять с ним игру в прятки.       С полчаса он носился взад-вперед по пустому дому, выкрикивая Филькино имя, звонил на мобильный, слушал, как тот трезвонит в Филиной комнате, сбрасывал и зачем-то набирал снова, словно умалишенный. Только обессилев, решил рассуждать логически.       В комнате сына лежал на кровати кашемировый шарф, на столе светился пропущенными вызовами телефон. Что это должно было значить, Саня не понимал. Легко сказать — рассуждать логически. Филя ушел из дома, потому что… Почему бы ему уходить? Обиделся? На что? Нет, не подходит. Пошел погулять? Под вечер? Без телефона? Нет. Сына похитили! Воображение рисовало картины одна страшнее другой и такие подсовывало варианты, что кровь в жилах стыла.       Саня выскочил во двор, побегал там, вокруг помойки и припаркованных газелей, выкрикивая: «Филя! Филя!», зачем-то опять сыну звонил, заглядывал под машины и в открытые окна первых этажей. В общем, совсем от страха и беготни потерял голову.       — Дяденька, вы кота ищите? — крикнула с детской площадки девочка.       — Да какого кота! — отмахнулся тот, — мальчика темненького! Вот такого роста, — Саня показал себе по локоть, — ты не видела?       Та помотала головой:       — Нет, не видела. Я здесь всех знаю. А мы так кота назвали! Представляете? Филей!       Сын пропал, это было ясно. Саня почувствовал, как качнулась под ногами земля и поехала куда-то в бок, он ухватился за зеркало чьей-то машины, чтобы не упасть, отдышался. Поплелся домой, с трудом переставляя ноги. Оставалось одно.       Даже номер из двух цифр набирать было жутко. Мокрый от пота телефон так и норовил выскочить из трясущихся пальцев.       — Двенадцатый отдел полиции. Ленинский. — Ответил требовательный женский голос. — Слушаю.       Саня прочистил горло и, сам не веря сорвавшимся словам, просипел:       — У меня сын пропал! Пропал сын. Нету дома…