Папа

      — Фамилия?       — Моя?       — Свою я помню. Ваша!       — Ромашкин.       — Как давно ребенок пропал?       — Я не знаю… Я не видел, когда он пропал…       — Да что вы ей-богу! Сегодня? Вчера? Неделю нет?       — Сегодня. Я работал. Он, наверное, днём… пропал.       — Возраст?       — Тридцать два года.       — Мужчина, соберитесь! — рявкнул телефон, — возраст ребенка?       — Десь… одиннадцать.       — С Вами проживает?       — Да! То есть, нет. То есть… Он недавно. Понимаете, девушка…       — Я не девушка. Лейтенант Ленинский, двенадцатое отделение. — Женским голосом ответил дежурный.       — Простите.       — Друзей обзвонили?       — Нет. То есть, у него нет друзей. То есть, я не знаю…       — Конфликт был с ребенком?       — Нет!       — Точно? Ремнем, небось, махали, папаша?       — Нет! Что Вы! Да как можно!       — Да уж представьте себе… — Лейтенанта со странной фамилией Саня уже не слушал, потому что во входной двери вдруг щелкнул замок, и в прихожую живой и невредимый вошел Филя.       Вид у сына был деловой: в спортивной толстовке (пусть и великоватой) и подвергнутых штанах с карманами на коленях он больше напоминал не Гавроша, как раньше, а скорее юного туриста, вернувшегося из похода по ближайшим пригородам.       Филя скинул кроссовки и, старательно отводя глаза, пошел в свою комнату.       — …оправдывают, бог знает чем! Мы, конечно, глаза закрываем, хотя и не положено, а потом полиция виновата. — Трубка продолжала что-то рассказывать, — так что? Не было конфликта? Алё?       Саня выдохнул:       — Он вернулся! Простите.       — Ну вы даёте, папаша. — Лейтенант хмыкнул и отключился, Саня дрожащими руками сунул телефон в карман и пошел к сыну.       Филя сидел на кровати и рассматривал свои ноги в полосатых носках.       — Ты где был? — не своим голосом спросил Сашка.       — У бабушки.       — Это как так? В больницу ездил?       — Ездил, как же. — Скривился Филя, — туда доехал, а обратно без билета высадили. Пришлось пешком тащиться.       — То есть как это?! — Саня почувствовал, как внутри всё закипает и пенится, словно кофе в турке, — я же тебе сказал, я сам! Сам заеду, сам поговорю! Я бы тебя взял, если бы была возможность.       — А что такого? Подумаешь! Почему это мне нельзя? — В Филькиных словах проскочила какая-то фальшь: до сих пор лицо у него было виноватое, и глаза он не поднимал, но вдруг заартачился, напустил на себя вид оскорбленной невинности. — Что я разрешение спрашивать должен?       — Это как понимать? Ты что предупредить меня не мог? Да я же чуть с ума не сошел! Да я же…       — Что? — выкрикнул Филька.       — Я волновался! Я же думал ты… Да я думал с тобой…       — Что?       — Да что угодно! — Саня сам уже орал громче Фильки, — телефон-то можно было с собой взять?       — Зачем? Кто мне звонить будет…       — Я звонить буду!       — Много ты звонишь! — Филя вскинулся. — Да пошел ты…       Это «да пошел ты» прозвучало, конечно, неубедительно. Не сгоряча эти слова были сказаны, как бывает, когда выскочит вдруг в пылу ссоры накопившаяся обида, нет. Сказано это было специально, но как-то робко и пугливо, как первое в жизни матерное ругательство, потому и зависли слова в воздухе, и всё звенели и звенели, словно сигнал тревоги. Да и сам Филька побледнел и закусил губу, и эффект был окончательно испорчен. Станиславский сказал бы: «Не верю!» и был бы прав.       Саня потом вспоминал, что всё тогда как-то само собой вышло, словно бы и без его участия: вот он стоит над Филькой, обалдевший от возмущения, не может слов подобрать, раз — и в следующий миг он уже возится с ремнем — пряжка застряла в шлевках, и он рвал её не в ту сторону, так что швы на штанах затрещали. Ещё миг — и ремень, уже сложенный петлей, лежит в его руке, готовый к бою. Филька смотрит на него зло и почему-то разочарованно, и шипит в лицо: «Ну, и бей! Козел!» и кидается ничком на кровать. А дальше…       Страх за сына трансформировался в душе Сашки в злость со скоростью света. Не за «козла» он его лупил, стараясь попадать по бледному заду, а словно бы пытаясь исправить всё то, что пошло в их отношениях не так — по его ли вине или нет. Не так должен сын себя вести, не так разговаривать.       Филя пищал и вертелся, комкая под собой покрывало. Саня махал ремнем и чувствовал, что с каждым звонким ударом словно падает в бездонную пропасть. В конце концов сын не выдержал и прикрыл покрасневший зад ладонями — Сашка в последнюю секунду успел затормозить, выронил на пол ремень, побежал в ванную и сунул голову под кран с холодной водой.       Пяти секунд хватило, чтобы осознать: случилась беда. Колотило всего так, что было не закурить — он стёр на большом пальце кожу об колёсико зажигалки, швырнул и сигарету, и зажигалку со злостью куда-то в угол и смачно выругался.       Ноги сами повели его обратно, в комнату к сыну. Филя лежал на кровати у самой стенки, повернувшись спиной. Штаны он уже натянул, а Саня не помнил, на чем всё закончилось — сильно ли он его…       — Филя? — Сашка не решился присесть рядом и топтался возле кровати, — ты пойми, я ведь за тебя испугался! Я думал ты пропал, а ты так…       Сын лежал не шевелясь. Если бы он плакал или скулил, Саня, наверное, не выдержал бы, кинулся бы просить прощения, уговаривать, оправдываться, а так было как-то неловко. Да и в голове вдруг всплыла старая установка, — где он её слышал, поди вспомни, — что нельзя перед ребенком извиняться — непедагогично!       — Ну, ты полежи, — ласково сказал Саня, — а я пока ужин приготовлю. Я там купил кое-чего. Вкусненького.       Филя не обернулся. Сашка помялся ещё минуту и пошел на кухню, продукты разбирать.       Пакеты с едой так и стояли в прихожей, и Саня на них рассердился: то ли за то, что они сами себя на кухню не отнесли, то ли за то, что были свидетелями разыгравшейся драмы и теперь с немым укором сияли белыми боками.       Пока варились пельмени, Саня сбегал к сыну дважды: первый раз втихаря и робко — за ремнем, штаны без него сваливались; второй раз уже для разговора, которого, впрочем, не вышло. Сашка присел-таки с краешку, дотянулся, погладил Филю по спине:       — Ты, сынок, тоже неправ! Согласись, нельзя так.       Филя молчал. Только хлюпнул разок заложенным носом. У Сани засветилось перед глазами световое табло: «Непедагогично».       — Филь? Пойдем ужинать, а? Я фруктов купил и сырков глазированных. Придёшь? А хочешь, тебе сюда принесу? Хочешь?       Филя не хотел.       «Да пропади оно всё пропадом!» — думал Саня, сидя в одиночестве на кухне и пихая в рот пельмени, ставшие вдруг ужасно невкусными. — Ведь хорошо всё было. Нормально же общались». На душе было муторно. Ужинать одному оказалось до жути тоскливо. Сашка достал из холодильника банку пива, повертел в руках и поставил назад.       День выдался бешеным, Саня походил туда-сюда по квартире, обуреваемый сомнениями и угрызаемый совестью и решил ложиться спать — утро вечера мудренее. Перед сном посидел ещё раз у Фили — тот от стенки так и не отлепился — поглядел на его затылок, на похожие на ручки у кастрюли оттопыренные уши.       — Сынок. Сегодня был тяжелый день. Мы с тобой оба были… неправы. Обсудим все завтра, ладно? — Сане отчаянно хотелось как-то проскочить поскорее случившееся, очень уж вышло нехорошо. — Спокойной ночи?       Ответа он не дождался и пошел к себе. По пути только сбегал к входной двери и на всякий случай запер её на ключ, а ключ, на всякий случай, припрятал.       Спать Сане не хотелось. В постели он вертелся как грешник в аду. Некстати вспоминался вес ремня в руке, звонкие хлопки по телу, Филин писк. Отрывочные воспоминания родительской науки подсказывали, что если наказал — то наказал, нельзя идти на попятный, а совесть кричала, что надо бежать и просить прощения. Промучившись часа два, Саня всё-таки встал, побежал к сыну:       — Филя, — кинулся он шарить впотьмах по одеялу, — ты прости меня, сынок! Прости, я…       Постель была пуста.       Сашка вскочил, включил свет: рюкзака Филиного, который стоял под столом, не было. Читалки, кашемирового шарфа и телефона — тоже. Окно было чуть приоткрыто, и с улицы задувало в комнату сырой прохладой.       Сане стало плохо по-настоящему.