Папа

      Телефон всё звонил и звонил без конца, хотя Филя вызовы сбрасывал не глядя, а беззвучный режим он ставить не хотел — тогда было бы не слышно навигатор.       — Через тридцать метров поверните направо. — Сказала Алиса.       В городе Филя без навигатора заплутал бы. Надо было дойти до шоссе, ведущего домой, в Глухово, а там-то на шоссе все равно по прямой — можно будет и вырубить.       — Через десять метров поверните направо.       Идти ночью по городу казалось не так уж и страшно, днём и то страшней: Филю пугали толпы людей, суета, грохот машин на улицах, а сейчас было хорошо — машин мало, а людей совсем нет. Тротуары освещены, не то, что в Глухове, асфальт ровный, не споткнешься.       — Поверните направо.       Светофоры мигали желтым, и Филя стоял у зебры минут пять, ждал зелёного, пока не догадался, что он не загорится. Дорога в обе стороны просматривалась далеко, машин не было, только у дальнего поворота полз еле-еле автобус. Филя рискнул и перебежал.       — Двигайтесь прямо. Через восемьсот метров поверните налево.       Филя поправил рюкзак за спиной, застегнул молнию на кофте до самого подбородка — ночью было прохладно. В лужах на асфальте красиво отражались фонари. Машины, проносясь мимо, поднимали фонтаны разноцветных брызг. Редкие прохожие внимания на одинокого мальчишку не обращали, но Филя на всякий случай натянул капюшон.       Автобус Филю обогнал. Хорошо было бы на него сесть, а то ноги уже устали, но денег на билет не было. Пусть даже не сесть, а постоять, садиться как раз не хотелось: зад побаливал, особенно справа, где наливались синяки, но это ничего, жить можно. Он и пешком дойдет, да и подозрительно будет, наверное, если мальчик ночью один в автобусе поедет.       Телефон опять зазвонил. Филя раздражённо рванул его из кармана на животе: «Папа» — светилась на экране надпись. Вот чего он звонит? Что ему надо? Записку Филя оставил: «Я пошел домой. Буду жить сам без тебя». Чего непонятного? Хорошо, конечно, было бы ещё добавить: «Ничего мне от тебя не надо», и ещё, кажется, всё-таки нужна во втором предложении запятая. Или нет? Ну, и ладно. И так сойдёт.       Опять звонит. «Папа». Пару раз в прошлом году Филя собирался его в телефоне переименовать, но как-то не получалось. Даже когда Филя на него сердился, все равно хотелось, чтобы был «Папа», пусть даже такой. Теперь, конечно, надо будет написать «Козел».       — Через сто метров поверните налево.       Машин становилось всё меньше, зато редкие проносились с такой скоростью, что Филя невольно шарахался подальше от дороги. Между притихшими домами вдоль улиц чернели дворы, и их он старался пройти побыстрей: казалось, что там, в темноте, что-то притаилось и смотрит. Деревья тянули к нему черные ветки, шуршали листьями, шепча что-то, и Филя прибавлял шаг, начиная прихрамывать.       За пределами тротуаров и проезжей части, освещенной желтыми фонарями, была густая черная ночь, но зато небо висело низко — в городе оно было блекло-желтым, как сыворотка, и совсем без звёзд. В деревне небо казалось бездонным, а тут наоборот — будто крышкой сверху накрыто.       Нет, гулять по ночному городу Филе не нравилось, по крайней мере одному.       — Через тридцать метров поверните налево.       Из-за поворота вышла пьяная компания — мужчина и две женщины. Одна, совсем плохая, висела у дядьки на плече, вцепившись в куртку, и что-то ревела ему в ухо, всхлипывая и мыча, а вторая шла сама, но постоянно спотыкалась и ругалась матом. Филька припустил мимо них поскорее, пьяные обернулись, мужик крикнул: «Эй!», но следом они не побежали.       — Поверните налево. Двигайтесь прямо один километр четыреста метров.       Улицы были разные, одни пошире и светлей, другие темные, зажатые высокими стенами. Это днём они казались одинаковыми — улицы и улицы, везде асфальт, дома́, светофоры, — а теперь, ночью, те, темные, казались глухими коридорами. Филя старался держаться широких и светлых.       — Маршрут перестроен. Двигайтесь вперёд три километра шестьсот метров.       Но, если идти только там, где светло, то выходило, что он ходит по кругу — навигатор начинал ругаться. «Ну, почему они так? — злился Филя, — почему бы не сделать до дома одну улицу, широкую, прямую, с фонарями и лавочками, чтобы можно было отдохнуть?».       Алиса настойчиво предлагала идти короткой дорогой. Пройти там было всего-ничего, чуть больше километра, зато потом — дорога домой, прямая, там уже не заблудишься. Филя вздохнул. Наклонился завязать на кроссовке шнурок, поморщился — попу стянуло тупой болью — и свернул в темноту.       Здесь ни машин, ни пешеходов не было совсем. Улица была узкая, дома теснили ее с двух сторон, их глухие и почему-то темные стены без единого светящегося окна нависали над тротуаром как скалы, а между домами зияли чернотой проулки. Фонари висели редко и, как назло, освещали только стены домов, а пугающую темноту между ними совсем не разбавляли.       «Волков в городе нет! — повторял себе Филя, пробегая с замирающим сердцем сквозь темноту от одного фонаря до другого, — никто тебя не тронет. Никому ты не нужен». Стоило так подумать, и опять зазвонил телефон — некстати, только Филя припустил мимо черной тени от припаркованного грузовика. Тут же в темноте что-то шевельнулось, задышало часто, зацокало когтями по асфальту — Филя выскочил в круг света, прижался к стене, замирая от страха. Из тьмы блеснули жутким огнем два глаза, сверкнули огромные клыки, и чудовище, тяжело дыша и зевая пастью, показалось — крупная дворняга, припадая на задние лапы, подошла, понюхала Филины штанины и замахала кудлатым хвостом.       — Ну что же ты, собаченька, ты меня напугала. — Филя осторожно погладил её по голове. — Прости, у меня ничего нет. Я ничего с собой не взял.       Дворняга словно всё поняла и пошла в темноту ближайшего двора, на прощанье коснувшись бедра лохматым боком. Остаток улицы Филя уже не бежал, а еле плелся, хромая на правую ногу — и зад ныл, и пятку натерло купленным «на вырост» кроссовком, и силы вдруг стали кончаться.       Темная улица упёрлась в яркий перекресток. Здесь работал светофор и даже машин было больше — огромные шумные грузовики уезжали из города по шоссе, а другие наоборот приезжали. Филя доковылял до одинокой автобусной остановки, присел на лавочку, поморшившись. Снял с больной ноги кроссовок и носок — пятка была стёрта в кровь.       Телефон показывал половину третьего ночи и двадцать семь пропущенных вызовов. Передохнув минуту и обувшись, Филя опять двинулся в путь.       Ещё один автобус, похожий на огромный пустой аквариум, проехал мимо. Филя добрел до конца широкой улицы, — последней на карте, — дальше начиналось шоссе.       — Двигайтесь прямо тридцать семь километров и четыреста метров, — бодрым голосом сказал навигатор.       Филя выключил телефон, чтобы не тратить заряд, и шагнул с городского тротуара на засыпанную гравием, битым стеклом и окурками обочину.       

***

      Бабушка сказала, что с отцом нужно обязательно помириться. Филя с ним и не ссорился — до сегодняшнего вечера, — но бабушка как будто знала наперед, чем всё кончится, всё повторяла, что отец у Фили неплохой, хоть и будет им трудно друг к другу притереться — один отвык, а другой и не привыкал, — но постараться надо, хоть Филя и упрямый барашек. Так и сказала — «барашек упрямый». И слово с Фили взяла, что он постарается. А когда Филя заявил, что все равно с отцом жить не будет, а вернётся домой, когда бабушка поправится, та вдруг нахмурились, поджала тонкие губы и сказала:       — Не дело тебе в деревне со мной пропадать, вот ещё придумал! Глупость я тогда сделала, что тебя забрала. Дала слабину. Надо было с вами остаться, а теперь поди вас собери… — Бабушка ещё не заговаривалась, докторша сказала Филе, что ей ещё рано, но иногда говорила непонятно. — Может, вам с ним выпал, наконец, шанс. Звёзды сошлись. Может, вовремя я заболела. Будет вам время притереться.       Вот и «притёрлись». Знала бы бабушка, чем всё кончится.       Гравий под ногами хрустел. Филя плелся, еле переставляя ноги. Пролетающие по шоссе легковушки выхватывали светом фар дорожные знаки, мусор, заросли борщевика у кромки дороги, а фуры обдавали сырой моросью и толкали в бок потоком ветра. Машины шумели страшно, и Филя каждый раз сжимался, услышав, как со спины приближается очередная — казалось сейчас обязательно собьёт. Он шел по самому краю обочины, там где мелкие камни и песок уже осыпались в кювет, и все равно было жутко.       Глаза привыкали к темноте, но разглядеть удавалось мало что: за деревьями вдоль шоссе должны были прятаться поселки, но в темноте казалось, что это сплошной стеной стоит лес. В кювете белел туман, а в небе наконец заблестели звезды.       Запасного плана у Фили не было. Как он дойдет до Глухова ночью пешком, он не знал. В тот момент, когда он вылез из окна на карниз, а с карниза спрыгнул, едва не сломав ноги, на раскисший под дождями газон, он знал одно — надо идти домой. Обида гнала и придавала сил, потом сил придавал страх, потом упрямство, но теперь силы кончились.       На правом кроссовке опять развязался шнурок, но Филя даже не думал наклоняться. Ноги уже еле волочились, лямки рюкзака даже сквозь кофту натирали плечи, в носу защипало, а перед глазами всё поплыло. «Не хватало ещё разреветься» — подумал Филя и всхлипнул.       Впереди в свете фар вспыхнул исписанный матерными словами железный бок остановки — последней перед долгой дорогой в Глухово. Филя решил отдохнуть, посидеть в уголке на лавочке. Рюкзак он сунул под попу, кроссовки снял, и тут же повело в сон. Голова сама раз коснулась холодной стенки, другой, глаза стали закрываться. Он утёр мокрый нос рукавом, обхватил себя за плечи и решил, что можно и поспать — все равно ночью домой он не дойдет.       Машины на шоссе мелькали, с шорохом и свистом проносясь мимо. За ворот кофты полез сырой ветерок. Филя закрыл глаза, представил, что лежит в своей постели дома, что бабушка поправляет ему одеяло, и в горле тут же стало горько. Опять захотелось заплакать, и Филя разревелся бы, наконец, по-настоящему, но в мерном шуме шоссе вдруг что-то поменялось: шины зашуршали громче, тормоза заскрипели совсем рядом, дверь хлопнула. Филя нехотя открыл глаза.       На остановку вбежал отец, схватил его за плечи, заглянул в лицо и вдруг упал на колени, обхватил за талию, прижался лицом к его груди, и всё повторял:       — Господи! Живой. Господи, живой! Живой…