Упыри

- Дядь, вы дома? Вопрос был риторическим. Во-первых, где Джону ещё быть? Не гулять же он уехал прямиком с концерта. Во-вторых, рядом со входом в особняк был буквально брошен допотопного вида автомобиль. И действительно, Бентли. И действительно, едва ли не довоенный, один чёрт знает, как ещё держался на ходу. Стекла - даже лобовое, и Райли хотелось бы знать, как - были абсолютно чёрными, довершая сходство машины с передвижным гробом. Зато стильно. Райли действительно поехал домой, с полчаса простоял под душем, порылся в холодильнике, с удивлением поняв, что ему кусок в горло не лезет, что бывало крайне редко, почти никогда. А после вышел из дома, поймал такси и поехал к Джону. Гулять с ребятами не пошёл, а к Джону все равно поехал. Говоря откровенно, Райли волновался. Нет, расстраивался тоже, конечно, но в основном, именно волновался. Знать бы, почему дядя уехал. Может, ему плохо стало? Может, так захотелось кого-нибудь сожрать, что пришлось экстренно собираться и сваливать? Или, может, Райли так паршиво играл, что Джон решил даже конца спектакля не дожидаться?.. нет, плохой вариант, не стоит о нем думать. - Дядь?.. Райли едва успел войти в дом. Вот он стоит в холле, а вот уже в коридоре, сворачивает за угол, рука сама тянется к дверной ручке ванной комнаты, и дверь открывается... и Райли по-прежнему стоит в холле. Мальчишка потёр глаза, твёрдо уверенный, что он не засыпал, но как будто бы именно заснул. Заснул, увидел сон о том, что прошёл через весь особняк, но проснулся, так и оставшись у двери. Или же... - Догадался, значит? - Джон валялся в горячей ванне и смотрел сквозь дыру в потолке на убывающую луну. - Это же была ваша телепатия, да?! - Райли так восторженно ворвался внутрь, что даже не успел в очередной раз смутиться. - Прости, не хотелось опять кричать через весь дом, - вампир лениво зевнул. - Да вам бы сразу видеофон! - Зачем?.. Джон снова сделал вид, что понял, что значит "видеофон". На первый взгляд, все с ним было в порядке. Не считая того, что вампир выглядел намного более сонным и уставшим, чем обычно. Ну, ещё бы, вместо того, чтоб спать, поехал на спектакль. Райли ещё мог без особого вреда для самочувствия кутить всю ночь, но не был уверен, что продолжил бы в том же духе, будь они с Джоном одного возраста. Райли без лишних препираний сбегал за полотенцем, и вообще, вел себя весьма услужливо и всячески пытался вампиру угодить. С одной стороны он, конечно, был счастлив, что Джон приехал, а с другой, ему за это было несколько стыдно. Он ведь его, можно сказать, уболтал на это. И вдруг Джону не понравилось... - Ты отлично играл, молодец, - вампир как будто специально решил об этом сообщить именно в тот момент, когда вышел из ванны. - С-спасибо, - вышло несколько скомкано, потому как одно дело принести полотенце, и другое - смотреть, как им пользуются, отворачиваться было можно, но предательские зеркала, как ни повернись, всюду отражали именно Джона. - Зачем приехал? Райли оказался в тупике. Все бы ничего, но он действительно не имел ни малейшего понятия, почему и для чего, отказавшись от всех планов, вместо этого взял и поехал к Джону. Даже таксист и тот заинтересовался тем, что можно делать среди ночи на отшибе едва ли не посреди леса. Вот, Райли и не знал, что. Навестить знакомого вампира, разве что. - Я тебя не гоню, - даже голос Джона был намного слабее и мягче обычного. - Но я очень устал. Дурно спал в последние дни. Извини, но развлекать тебя не смогу, я тебя сегодня не ждал. Райли думал, что вампира таким делает освещение. Что диодные лампы в холле колледжа заставляют круги вокруг глаз быть темнее и глубже, а кожу бледнее, чем она есть обычно. Но даже в привычной обстановке особняка он выглядел не очень. Блеклый невыразительный черный взгляд блуждал по комнате безо всякого интереса, движения были медленными, как у больного, и такими же неточными. Джону, очевидно, было весьма паршиво. - Да ладно, дядь, идите спите! - запротестовал Райли. - Чего, я себя сам не развлеку? - Да вот, боюсь, развлечешь, - усмехнулся вампир, будучи абсолютно правым. Мальчишка незамедлительно надулся, как мышь на крупу. Джон уже долгое время смотрел на его кудрявую макушку и, в конце концов, положил на неё ладонь, нарочито растрепывая волосы. Те должны были вернуться к привычному цвету только через неделю, а сейчас Райли как будто выцвел. Вампир не любил, когда нечто привычное меняется, даже на короткое время. Как всякий закоренелый консерватор, он стремился к стабильности, потому не менял причёску лет по триста, каждое утро приоткрывал перед сном форточку и никогда не интересовался политикой. Райли снова слонялся по особняку в одиночестве. Как и несколько дней назад, он не знал, зачем приехал и почему не уезжает домой, раз смысла в его нахождении здесь нет решительно никакого. Но хотя бы свечи в этот раз горели, и одну из них Райли как раз таскал с собой, отчего по стенам то и дело плясали жутковатые отблески. В детстве он бы их испугался. Пару месяцев назад - восхитился, вдохновившись на какое-нибудь очередное видео для блога, за последние пару недель не получавшего ни одного обновления. А сейчас оставался попросту равнодушен. Человек ко всему привыкает, в конце концов, даже к жутковатым отблескам, скрипящим половицам и запертым дверям... А дверь в вечно запертую дальнюю комнату вот, как раз, была открыта. Райли бы этого даже не заметил, если бы не легкий сквозняк, пробивающийся сквозь щель и едва не задувающий тонкое пламя свечки. Джон запрещал заходить в эту часть дома. Он никогда не давал Райли ключ, ночью глядел коршуном, когда тот околачивался в дальнем конце коридора. А тут, видимо, за всей своей усталостью последних дней вот так взял и забыл запереть за собой дверь. Это ли не шанс?! Райли было совсем капельку совестно, когда он тихонько, на цыпочках, прокрадывался внутрь. Но журналист должен уметь с совестью договариваться. Ни о чем Джон не узнает. Райли только одним глазком посмотрит и сразу уйдёт, делов-то! Да здесь тоже, небось, как в библиотеке, книги одни, а вампир просто боится, что его шумный гость что-нибудь испортит - благо, у Райли действительно был к этому настоящий талант. Нет, ну ничего нет страшного в том, чтобы просто смотреть. Райли чувствовал себя принцессой из "Красавицы и чудовища", нарушающей чертов запрет на походы в западное крыло. В голове тут же одна за другой выстроились версии. А может, у каждого вампира есть секрет его бессмертия, и здесь Джон хранит свой? Ну, вроде как, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в полном негодовании. Но теории рухнули достаточно быстро. Ровно в тот момент, когда вместо гор древней литературы или розы под хрустальным куполом его встретила только гора невыносимо пыльного старинного хлама. И никакого тебе волшебства. И даже зайцев. Комната была завалена вплоть до потолка. Книги вперемешку с одеждой, какими-то тряпками, украшениями и тому подобной лобудой грудой валялись на прогнившей кровати, ножку которой заменяла стопка спрессованных исписанных листов бумаги. На серванте громоздилась потускневшая серебряная посуда, фарфоровые черепки, сломанные перья, пресс-папье и неопознаваемый хлам, увенчанный чучелом глухаря на вершине. Райли будто попал в лавку старьевщика, только лавке было лет сто, а старьевщик давно помер. Он рассматривал поеденные молью гобелены, холсты без рам, рассованные по углам или иногда даже развешанные по стенам. На некоторых были обнажённые женщины - подобное попадалось часто - на других мужчины, на третьих городские пейзажи, а вот природных практически не было, если не считать за таковые несколько полотен с одним и тем же крохотным домиком и водяной мельницей на фоне гор. Развернув один из холстов, Райли всмотрелся в витиеватые инициалы: Дж. В. Монтгомери. Так дядя, выходит, сам это все рисовал?! Ничего себе, Райли бы и в голову не пришло, что этот праздный любитель красного вина когда-то писал такие обалденные картины! Среди портретов чаще всего попадался один и тот же. Высокий худощавый мужчина, бледный и слегка блеклый, светло-рыжий. Он мог сидеть у окна с газетой под солнечными лучами, или курить в тусклом ночном свете. Не редко художник изображал его одетым в старую военную форму, на вид, образца, эдак, века двадцатого. Он был на полноценных картинах, и был на набросках, его писали то углём, то сангиной, то маслом. Со всех ракурсов, в одежде и без нее, печальным или улыбающимся. Просмотрев лишь ближайшие к нему стопки холстов, Райли уже начитал порядка трёх дюжин его портретов. А сколько их ещё в этой комнате?! - Дяде ты нравился, - прошептал Райли, разглядывая очередной рисунок и с максимальной аккуратностью убирая его на место. Правило "посмотреть одним глазком и ничего не трогать" было нарушено уже кучу раз. Райли не стал трогать ничего на столе во избежание того, чтобы вся эта хрупкая гора не рухнула на него. Не то чтобы он боялся погибнуть под грудами хлама. Смерть от испепеляющего взгляда хозяина дома была намного страшнее. Зато можно было покопаться в ящиках. Один из таких был доверху завален всяческими цацками. Покрутив парочку перед глазами, Райли пришёл к выводу, что цацки видимо, в большинстве своём крайне ценные. А вот Джон ими пренебрегал. Некоторые из них даже не достал из коробок, а ведь к ним прилагались и всяческие любовные записки, а к одному даже красноречивое проклятье. Кто-то не терял зря времени все свои семь сотен лет, и имел такое несметное количество любовников и любовниц, что Казанова бы позавидовал. Второй ящик был практически пуст. На дне лежала выцветшая грязно-зеленая пилотка, сложенная с предельной аккуратностью, вопреки окружающему беспорядку. Кроме нее - только пачка писем, перевязанная бечёвкой. - Он ничего не узнает, ни капельки ничего не узнает, - на одном дыхании прошептал Райли. Как же отвратительно он себя чувствовал. И как тряслись руки в предвкушении того, чтобы вскрыть хотя бы краешек одного письма. Самого верхнего. Нет, он не был фанатом того, чтобы лезть в чужую жизнь вот так запросто. Он не читал чужих переписок в Фейсбуке, не сталкерил за бывшими, даже неудобные вопросы и те задавал не часто. Но эти письма были особенными. Эти письма лежали, как по линейке, в пустом чистом ящике среди прочего бардака и хлама, как единственный упорядоченный кусочек жизни Джона среди прочей суматохи, в которую он сам превращал свои мысли и рутину. Хоть какая-то определенность. Что плохого в том, чтобы просто узнать о нём чуть больше? Тем более, письма ведь, очевидно, старые. Может, того, кто их писал, уже и в живых-то нет, и какая тогда разница? Райли с ним никогда не встретится. А Джону ничего говорить не будет. Всего лишь одно письмо. Только первый абзац! Только знать, кто же их написал!.. кто был для Джона дороже десятков тех, кто дарил ему гребанные золотые запонки и бриллиантовые кулоны, бесполезной кучей сваленные, словно мусор. Кто же, мать его, удостоился такой чести, которой сам Райли никогда бы добиться не сумел?! Его от самого себя почти тошнило, но руки сами вскрыли первое письмо. Оно никому не было адресовано, только подписано внизу бисерными скачущим буквами: "ангелу моему". "... пишу тебе, сокровище мое несметное, снова из госпиталя. Во избежании того, чтобы ты, в волнении, тут же примчался ко мне, скажу сразу: я уже иду на поправку. Никто в меня не стрелял, только вот подвела нога, и в первые дни так нещадно болела, что, каюсь, уже помышлял о том, не придётся ли мне вынужденно её лишиться. Но лекарь, храни его господь, обнадежил меня, что нет в моей ране решительно ничего страшного, и вот, недели не прошло, а я уже сам хожу, а на днях обещали даже отпустить, чтобы не занимал собой более казённую койку. Получил твои рисунки, и снова скажу тебе то, что и всегда говорил: художник из тебя ничуть не хуже моих обожаемых мастеров. Если, как только победим, не отдашь полотна на выставку, даю тебе слово, я тебя немедленно разлюблю, даже если мне придётся себе для этого вырвать сердце. Но мне совсем уж становится неловко, что ты ничего и никого кроме меня вовсе не пишешь. Сослуживцы мои, конечно, говорят о твоих письмах, и о рисунках, думают, что ты какая-нибудь светская дама издалека. Я им, разумеется, ничего не говорю о тебе, да и не могу сказать, только улыбаюсь и киваю. Но ты не подумай, чтобы я хоть сколько-нибудь тебя стеснялся! Не будь здесь вопроса твоей безопасности, я бы безропотно развеял все их сомнения, но никто ведь не поймёт, почему ты, мужчина, не в наших полках, а после придётся это объяснять, а я такой плохой интриган, что несомненно тут же проговорюсь о твоей природе. В общем, всю эту ерунду я написал тебе лишь чтобы попросить, рисуй ты меня пореже. А если совсем не знаешь, что ещё написать, то напиши мне свой дом, где ты вырос, и горы, о которых ты мне столько рассказывал, и луг, и водяную вашу мельницу. Я бы писал тебе и писал ещё, бесконечно, любовь моя, но у меня сейчас больше не найдется бумаги. Я попросил Фреда, он снесёт мое письмо к нашему месту этим вечером, а ты, по моему разумению, появишься там лишь через пару дней, тогда я буду уже совсем здоров. Потому передаю тебе, что через пять дней буду ждать тебя в полночь у старого фонтана. Жду тебя с нетерпением, и целую руки твои, и шею, и глаза, твой речной камушек." Райли с максимальной аккуратностью сложил письмо и отложил в сторону, воровато оглядываясь. Он, конечно, обещал сам себе, и вообще обещал, что только чуточку глазами пробежится, но... Второе письмо он наугад вытянул из стопки. "Сегодня совсем коротко, душа моя, времени у меня буквально не осталось ни минуточки. Ночью, говорят, будут бомбить, и сейчас мы все постоянно в боевой готовности, в любую секунду готовые сорваться с места и нестись куда-то. Ты не зажигай сегодня в окнах света, читай мое письмо под луной, она этой ночью, говорят, будет совсем яркая. Сегодня ты прочтёшь это, а увидимся мы с тобой только уж в том месяце. Я бы так желал в эту полную луну быть с тобой, и обнимать тебя, и шептать что-то такое ласковое тебе на ухо, чтобы только мы одни..." Письмо на этом месте обрывалось, словно кто-то намеренно откромсал кусок бумаги. Райли сделал пару глубоких вдохов. И взял следующее. "... совсем близко, и в то же время так далеко, что не могу никогда до тебя дотянуться. Но ты только не приходи сам, очень уж прошу тебя. Я знаю, я понимаю, что ты во многом лучше меня, и умнее, и опытнее, и столько видел, столько знаешь, но пожалей, душенька, моего сердца! Как только оно не разбилось, не знаю, когда я узнал, что более двух дней ты провел под солнцем. Если что случится с тобой, как мне быть? Чем ещё я живу эту жизнь, эту бесконечную войну, как ни тобой? А на вопрос твой снова говорю тебе: нет. Не оттого, что не люблю тебя, ты же знаешь сам, как люблю, больше всей жизни этой люблю, больше, чем дышать. И знаю, и понимаю твое волнение, оттого сам написал тебе, как волнуюсь, чтобы и ты знал, что мне не чужды подобные чувства. Но я ещё не готов. Прошу, дай мне время, дай встретить ещё рассвет человеком. Мне никогда не противела сама мысль быть с тобой одной крови, обречь себя на бессмертие, с тобой рядом вечность меня не пугает. Но я не готов. Не готов остаться без солнца. Но обещаю тебе, как только я решусь, только ты один и будешь светить мне..." "... а ты помнишь, родной, как при первой нашей встрече я назвал тебя ангелом? Я и сейчас продолжаю думать, что так оно и есть, что ты мой ангел-хранитель, что ты бережешь меня, и если бы не твоя забота, меня бы уже, пожалуй, и на свете не было. Как жаль, что мы встретились в такое ужасное время, что тебе приходится все время терпеть мои страхи, и слёзы, и все мое бремя разделять со мной. Я безмерно тебе, душенька, благодарен за это, и готов до конца жизни оплачивать тебе чем только захочешь. И не смей говорить мне, что кровь, которую ты пьешь, искупает хоть как-то всё то, что ты делаешь для меня, потому что моя кровь течёт в моих жилах сама по себе, и я для этого не прилагаю ровным счётом никаких усилий..." "... я сижу сейчас на солнце, и пишу это письмо тебе, и надеюсь, что и ты почувствуешь это тепло, как я чувствую тебя в каждой твоей строчке. Вспоминаю с трепетом, как мы сидели в нашем доме, я на ступенях, а ты в тени, и как я только и мог, что чувствовать, как твоя рука сжимает мою. Я бы все отдал сейчас за то, чтобы ещё минуточку, самую малость подержать тебя за руку. И снова мы все дальше уходим от города, хотя должны были остаться, и все тяжелее мне переносить нашу с тобой разлуку. Даже предположить не могу, когда ещё увижу тебя. Только все письма твои, каждую буковку храню у сердца..." "... и я совсем не ждал, что ты вернёшься, думал, ты мне в бреду померещился. А после думал, испугаюсь, и ты думал также, ты не говоришь мне, но я уверен, что думал. И я сам не знаю, почему не испугался совершенно, но может, потому что ты совсем уж не был похож на все вокруг, и ни на что другое, что я когда-либо видел в жизни. А жизнь моя тогда уже состояла из одной боли, огня и смерти, и увидеть нечто на нее не похожее означало привязаться к нему навсегда, всем сердцем своим, всеми чреслами тянуться. И вот, ты вернулся, и мне не было страшно, хотя я знал, зачем ты пришёл, и знал, что ты будешь пить мою кровь. Но те, кто нас убивает, кого я убиваю, они много страшнее тебя, душа моя. И сколько бы я ни думал раз, что ты вернулся чтобы, наконец, убить меня, столь же раз я ошибался. И всегда готовился мыслями своими, раздумывал, вот, мне уже совсем и нечего терять, ничего не осталось, и смерть не так страшит, когда твои руки пусты, и сердце пусто. А однажды пуля просвистела в сантиметре у моего виска, и меня сковало панической дрожью, и тут я понял, что теперь, умерев, потеряю тебя: и вот тут уж мне стало страшно..." - Да что случилось-то с ним?! - Райли лихорадочно перекладывал письма из одной стопки в другую, пытаясь отыскать, в каком порядке те были написаны. - И как его зовут хоть... - Лир. Райли от неожиданности выронил письмо, и несколько листов тут же разлетелись по полу. Джон стоял в дверном проеме, взгляд его не выражал ровным счётом ничего. И от этого становилось жутко. Райли хотел что-нибудь сказать, но сумел выдавить из себя только короткое: - Вот блин... А вот теперь он в полной мере осознал, на сколько был не прав. Совесть, с которой он столько времени усиленно договаривался, предъявила ему за все разом. И за то, что тайком влез туда, куда просили не влезать ни в коем случае. И за то, что читал чужие письма. И за то, что вовремя не остановился, хотя мог ведь, мог, и не один раз! Стало так невыносимо стыдно, что провалиться сквозь землю казалось уже чем-то недостаточным. Этот взгляд Джона его даже с закрытыми глазами будет теперь преследовать. - Извините, дядь, я... - Что "ты"? - ледяным тоном поинтересовался вампир. - Ещё не придумал, что соврать? Райли от его слов будто током ударило. А ведь Джон прав, именно об этом он и думал. Как выкрутиться, как соврать, чтобы не влетело. Стало еще гаже, хотя казалось, гаже уже некуда. Он бы с радостью сейчас отмотал все назад, но никакой машины времени, разумеется, не существовало, да и выйти из этой игры без сохранения, чтобы перепройти уровень, тоже, увы, было нереально. - Простите, я не хотел, правда, - заплетающимся языком пробормотал Райли. - Не убедительно, - сквозь зубы процедил вампир и окинул глазами окружающую его разруху. - Я тебе помешал? Ты читай, читай, там еще много. Пока Райли сидел, опустив голову и не зная, что еще можно промямлить в свое оправдание, Джон прошелся по комнате, резко поднял с пола несколько нераскрытых писем, будто бы сквозь конверты заранее зная, что в них, и швырнул обратно. Нет, напряжение не витало в воздухе. Вампир и был напряжением. Как высоковольтный провод, оборванный, валяющийся на мокром асфальте. Свиду опасности не представляет, но приближаться к нему опасно для жизни. - Его Лиром зовут, тебе же было интересно, - насмешливо и нарочито громко произнес он. - Лир О'Брайен, представь себе! Вот же, совпадение! Есть еще вопросы? Может, хочешь обсудить со мной что-нибудь из моей с ним переписки? Не стесняйся, спрашивай! - Н-нет, - только и сумел произнести Райли, красный до корней волос. Он бы спросил, будь обстоятельства иными. Он бы о многом расспросил Джона. Но, кажется, было несколько поздно об этом думать. - Что там ты еще сказал? Что с ним случилось? - вампир перешагнул через гору писем на полу, рванул на себя дверцу серванта, и все, что громоздилось на нем, водопадом посыпалось вниз - а тот и не заметил. - Вот, читай. К уже раскрытой пачке посланий добавилась еще одна. Райли часто дышал, горло свело настолько, что и говорить уже было трудно. К письмам он не притронулся. Они тоже были перевязаны бечевкой, такой же старой, серо-коричневой. Но выглядели еще хуже, чем те, что он читал до этого. - Возьми и прочитай, - прошипел Джон, наклонившись к нему достаточно близко, чтобы шепот уже стал угрожающим, но холодное дыхание Райли даже не коснулось. Дрожащими руками мальчишка взялся за письма. Больше всего на свете хотелось выбежать из комнаты и никогда здесь больше не появляться, стереть себе память, а заодно, может, и Джону ее тоже как-нибудь стереть. Но ноги затекли, не подняться на них толком, да и вряд ли вампир позволит ему уйти. Райли развязал бечевку, но письма так и остались одним целым. И он понял, почему. Листы слиплись между собой, так, что не разделить, не разорвав при этом бумаги. На верхнем нельзя было разобрать ни подписи, ни адреса, чернила расплылись из-за грязных бурых потеков на странице. А почти по центру, чуть ближе к углу, красовалась дыра, прошивающая все письма, как одно, насквозь. «Только все письма твои, каждую буковку храню у сердца...» - Райли прочел это совсем недавно и помнил каждое слово. - Я не знал, - проскулил он, чувствуя себя так омерзительно, что лучше бы его превратили в червя или вообще убили на месте. - Конечно, не знал! - воскликнул Джон. - Ты и сейчас не знаешь, я тебе расскажу. Райли попытался возразить, и попытка не удалась. Джон с грохотом захлопнул дверь, на которую тот то и дело косился. - Мы познакомились в госпитале, куда я приходил добивать тяжело раненых, в первые годы войны, - он широкими шагами мерил комнату, переступал через хлам, босыми ногами давил рассыпанные вокруг черепки и будто не замечал боли, и говорил громко, словно оратор на трибуне, чтобы Райли не мог его не услышать. - Лир тоже был ранен, и агония наступила бы через несколько дней. Я бы убил и его, но он не спал, читал в темноте «Отверженных», пока кто-то стонал на соседней койке. Он понравился мне, и я его вылечил... потом узнал, он оставил мечту о том, чтобы выучиться на врача, и ушел воевать. Он был образованным, с ним всегда было о чем поговорить... Райли буквально чувствовал каждый камень, которые Джон старательно швырял в его сторону. Он не просто говорил, он сравнивал. Лир был аккуратным педантом, не позволял себе лишнего ни в действиях, ни в разговоре, не лез в чужие дела, был предельно честным. От каждого слова Джона Райли как будто все сильнее сгибался, пока вовсе не сжался в комок. Конечно, он не такой. И он виноват. И Джон напоминает ему об этом раз за разом. И будет теперь напоминать так долго, пока Райли не начнет умолять его прекратить. - Ты слушаешь? Ты не слушаешь! - заметив, что собеседник, кажется, совсем в прострации, Джон подошел и резко дернул Райли за волосы, заставляя поднять голову. - Смотри на меня, когда мы разговариваем! - Дядь, не надо, - мальчишка зажмурился, боль заставляла тянуться за рукой Джона, запрокидывая голову все сильнее. - Смотри на меня! Райли насилу открыл слезящиеся глаза. Лицо вампира по-прежнему не выражало ничего: ни гнева, ни презрения. Лучше бы он кричал. Лучше бы его глаза блестели, а лицо было искажено жуткой гримасой, и клыки были такими длинными, что о них впору порезаться. Как тогда, давно, практически в прошлой жизни, когда Райли без страха смотрел на него, даже прижатый к стене на волоске от вероятной смерти. Тогда Джон всего лишь пугал его. Сейчас мог бы убить по случайности, и придал бы этому значения не больше, чем прихлопнутому на предплечье навязчивому насекомому. Джон отпустил волосы Райли, но тот не решился снова опускать голову. - А вы ведь были одного возраста, - вампир снова усмехнулся, издевательски похлопывая мальчишку по щеке. - Ты думал об этом, когда читал? Хоть половину слов-то понял? Не единожды в жизни Райли называли глупым. В разной форме, и в шутливой, и в грубой, и с целью намеренно оскорбить, на что он, впрочем, никогда не обижался. Он, может, и не семи пядей во лбу, но уж не дурак точно. Но то, как часто и как едко Джон тыкал его в это носом, задевало по-настоящему. Особенно задевало сейчас. Когда его сравнивали с кем-то, чьи письма вампир хранил столько лет. А Райли, даже живого, ценит меньше постельного клопа. Впору было разозлиться, но хотелось скорее разреветься от обиды и бессилия. - Я не такой глупый, - едва слышно пробормотал он в ответ. - Но на то, чтобы не лезть, куда не просили, мозгов тебе не хватило! Райли был раздавлен. Ему нечем было возразить и нечем оправдаться. Более того, вина нависала над ним дамокловым мечом, не давая и шагу ступить в сторону. Джон был прав, во всем прав! Особенно в том, что не было в нём сейчас ни жалости, ни сочувствия. Райли так старался, столько сделал, чтобы наладить между ними эту связь, тонкую, тёплую. И сам же все в один день сломал, и теперь даже надежды не было вернуть все обратно. - А знаешь, какая вещь намного больнее, чем вот это твое предательство? - последнее слово Джон буквально выплюнул, подчеркивая, как он относится ко всему произошедшему. Райли поначалу не ответил, но, вспомнив, чем для него чревато молчание, тут же лихорадочно затряс головой. Не знал, и знать не хотел. И слушать, впрочем, не хотел тоже, а если уж слушать, то хотя бы не вникать во все, произносимое Джоном, когда каждое слово будто ножом режет. Вампир посмаковал паузу, все также невыразительно глядя в совершенное ничто в глубине мрака комнаты. Райли был благодарен за каждую секунду промедления, но в тоже время ненавидел это невыносимо тянущееся время. Как ожидать удара, зная, что он случится, но не зная, когда. А Джон все продолжал молчать, и на секунду показалось, что ничего не случилось, что вот они сидят в пустой комнате, заваленной немым хламом, и сейчас вампир продолжит рассказывать тот самый интересный случай, произошедший с ним в Париже, веке, эдак, в семнадцатом... - Когда тебе стреляют в сердце, - произнёс Джон, разорвав тишину и сломав хрупкую иллюзию. Райли надрывно шмыгнул носом и тут же зажал рот и нос ладонью. Но вампир не обратил на него внимания. И он решил рискнуть. - А вам... стреляли? - тихо, на грани слышимости спросил мальчишка. Джон снова молчал, и молчал долго. Можно было, наверное, встать и уйти. Но стоило Райли вздохнуть или пошевелиться, и барабанная дробь, отбиваемая длинными ногтями по паркету, прерывалась, и возобновлялась вновь лишь тогда, когда всяческие поползновения к выходу прекращались. Прошла вечность прежде, чем Джон опять заговорил. - Когда вампир привязывается к кому-то всем сердцем, оно бьётся в ритме этого человека, - произнёс он. - Быстрее толкает кровь по жилам, разогревает тело. Вампир любит человека, и становится живым. Но он слышит все: страх, ложь, радость. А когда у этого человека сердце останавливается... Последние слова Райли не услышал, додумал сам ещё до того, как те прозвучали. Значит, Джону в сердце не стреляли. Оно просто остановилось одновременно с сердцем Лира, и всё. Интересно, а обратно когда начало биться? Он ведь ещё жив. - Десять лет, - Джон, смотревший до этого куда угодно, но не на Райли, обернулся, и теперь нельзя было отрывать от него взгляд - так было страшно. - Лайдж сказал, он нашёл меня через десять лет, и все это время моё сердце не билось. Десять лет бесконечной боли, когда твоё тело сопротивляется смерти и одновременно о ней мечтает, но умереть ты не можешь, не можешь даже потерять сознание, чтобы не чувствовать. Ты не спишь, не ешь, ты превращаешься в кусок безрассудной иссушенной плоти, а когда перестаёшь выть, потому что связки твои атрофируются, дни окончательно сливаются в один и перестают иметь значение... И Райли тоже почувствовал. Бесконечность времени, бесконечность боли. Он лихорадочно хватал ртом воздух, пытался вновь его выдохнуть, но лёгкие перестали работать, как следует. В груди будто сломалась какая-то важная шестеренка, и весь остальной механизм, все ещё силясь работать без нее, скрежетал и гудел, обламывая зубцы. И как только прошли заветные секунды, в которые сердце ещё могло бы совершить удар, как только вышло время, грудную клетку пронзила острая нестерпимая боль. Райли валялся на паркете, расцарапывая грудь, как будто это могло бы помочь. Собственный его крик доносился отовсюду и тут же глох, не достигая ушей. Он мог бы кричать громче, он должен был, ведь может быть крик остановит все это. Он вцепился зубами себе в руку и это не помогло. Он закрыл ладонями лицо, тусклый свет резал глаза, и вот-вот должно было стать легче, хотя бы мгновение отдыха, дайте ему хотя бы долю секунды на вдох! Но боль нарастала, и нарастала, и нарастала, пока обессилевшая пересохшая гортань не перестала издавать звуки и рот не наполнился желчью, и всяческое прикосновение воздуха не стало пыткой сродни касанию раскалённого металла. И вот тогда-то все и закончилось. - Тридцать две секунды, - произнёс Джон, глядя на старинные часы на золотой цепочке. - Ты выдержал тридцать две секунды. Осталось ещё приблизительно десять миллионов раз по столько же. Хочешь продолжить? Райли с трудом приподнялся на локте. Он чувствовал себя прекрасно, ничего не болело, не осталось и тени того безумия, которое он пережил буквально пару мгновений назад. Разве что лицо все мокрое. - Пожалуйста, хватит, - пробормотал он, дрожа всем телом и медленно, на сколько хватало сил, отползая в сторону. - Не надо, перестаньте! - А ты-то тогда чего не перестал? - меланхолично, как будто устало поинтересовался Джон. - Я же тебя с самого начала слышал. Ждал, что одумаешься, что стыдно станет, в конце концов... - Я не буду больше, правда, - проскулил Райли, пожираемый виной сильнее, чем воспоминаниями о боли, которую вампир доверил ему вместе с собой пережить. - Да, конечно, не будешь... Джон ласково, одними кончиками пальцев прикоснулся к письмам, тут же отдернув руку. Тёплые воспоминания жгли хуже солнца. Может, он бы и не вспоминал о них ещё долго, если бы не Райли. Если бы не его вечные напоминания. Спектакль о войне и эта чертова его форма. И любопытство ещё это. Да будь оно все проклято! - Вытри слюни с пола, - вздохнул вампир. - И пошёл вон.