Как понять Хван Хенджина: пошаговая инструкция от Ли Феликса

Хенджин приходит в себя где-то уже на полпути, но глаза решает не открывать. Куртка Чана понемногу начала сползать с плеч, но поправлять ее Хван и не собирался. Он попытался хотя бы внешне ничем не выдавать свое пробуждение, хотя его знобило и очень хотелось пить. Чан ехал молча. Он приоткрыл окно, и Хенджин чувствовал тоненькую струйку душного ночного воздуха, разлетающуюся по всему салону. Было страшно. В кромешной темноте, рядом с Чаном, он чувствовал себя как никогда уязвимым. Он даже не помнит, как отключился, но отлично помнит лицо Ликса. И на этот раз ничего забавного в нем не было. Что-то Хенджину подсказывало, что на этот раз он раскрыл себя с потрохами. Хвиджун бы не одобрил этого. Хотя откуда Хенджину знать, брата вообще не особо терзали братские чувства по отношению к своему хену. Может в этом и была вся проблема. Может поэтому они постоянно сорились, может поэтому Хвиджун больше общался с Чаном, чем с ним. Может, может, может. Хенджин никогда этого не узнает. Чан не включает радио, не издает совершенно никаких звуков, но Хенджин всем телом ощущает, как он периодически поворачивается и проверяет его. Он ведь не расколол его, верно? Хенджин будет на это надеяться. Когда они подъезжают, Чан паркует машину и, не став будить Хенджина, осторожно вытаскивает его из машины и несет в квартиру на руках. Хенджин молит собственное сердце остановиться, а тело не цепенеть от страха. Нельзя, чтобы Чан понял. Нужно, чтобы он и дальше думал, будто Хенджин спит. Не хочется скандалов, криков и ругани, не хочется снова шарахаться от любого его телодвижения и считать собственные слабые вдохи и выдохи тоже не хочется. Чан пугает его. Всегда пугал, но он старался изменить это, проводить с ним все свободное время, пытался понять его, но так и не понял. Хенджин не понимает Чана, а ведь он хорошо разбирается в людях. Спина касается мягкого дивана, когда Хенджин, на пробу, тихонько стонет и делает попытку поворочаться. Он хочет, чтобы Чан ушел. Он не хочет, чтобы он был с ним сейчас. Он хочет побыть один. Хочет почувствовать свободу хоть раз в жизни. Бан кладет его на диван и садится рядом. Хенджин чувствует, как дрожат его веки, а после он медленно приоткрывает глаза где-то наполовину. Те болят из-за слез, а яркое освещение чуть слепит, но это хорошо. Получается натурально, будто он только проснулся. — Крис… — произносит он, но голос хрипнет и Хенджин кашляет, садясь на диване. Куртка сменяется его пледом в клетку. Как заботливо. Аж воротит. — Ш-ш-ш, — Чан медленно укладывает его обратно, — не вставай, что случилось? — Хенджин шумно выдыхает, чуть прикрыв глаза. Отголосок истерики все еще остался. Пальцы до сих пор трясутся. Хенджин не отвечает, раздумывает над тем, как бы Чана вызволить из квартиры. Хотя бы на пять минут. Пяти минут должно хватить, — хочешь чего-нибудь? — вопрошает Бан, нежно поглаживая по волосам, — все, что угодно, Джинни, только скажи. У Хенджина много запросов, но в горле застревает только один: «Оставь меня в покое». Он не может такое сказать. Иначе рука в волосах станет последним, что Хенджин почувствует. Он думает, думает, думает. Шестеренки в голове перегреваются, но все же он зацепляется за недавнее воспоминание и молится, чтобы Чан не счел его безумным. — Помнишь то кафе, — начинает Хван, делая голос как можно более несчастным, — которое открылось недавно? — А, — Чан тут же понимает про какое он, — в котором мы ели креветок в два часа ночи? Хенджин смеется, но внутри больно. Больно от того, что с этим человеком счастье и горе смешиваются внутри и получается полная неразбериха. Чан мягко улыбается. У Хенджина щемит сердце. — Угу, оно. Можешь принести мне оттуда чего-нибудь? — и тут же, пока Бан замялся, — я хочу картофельное пюре, девушка за стойкой говорила, что оно вкусное. Чан с подозрением сканирует лицо Хвана, но, видимо, он был довольно убедителен, потому что в итоге старший кивает, встает и принимается искать что-то по квартире. Хенджин тем временем садится на диван полностью. — Точно только это? — решает уточнить Бан, — может попить чего-нибудь взять? Если он будет выбирать напиток, это плюс секунд тридцать ко времени его отсутствия. Хенджин кивает, вымученно улыбаясь. — Возьми что-нибудь, — говорит он, — мне все равно, только не холодное. — Ладно. Чан вытаскивает кошелек из кармана куртки, берет телефон и говорит, что отойдёт буквально минут на пятнадцать. Хенджин хочет встать и проводить старшего до двери, но действует на рефлексах. Ноги дрожат, а Чан строго приказывает оставаться на месте и ждать. Но Хенджин не собака. Тем не менее, он кивает, провожает его взглядом и выжидает минут три. Убедившись, что Чан точно отошел достаточно далеко и возвращаться ему не за чем, на дрожащих ногах Хенджин подскакивает с дивана, вытаскивает телефон и набирает Минхо, попутно оказываясь на кухне. Прижав телефон ухом к плечу, Хван открывает верхний шкаф. Минхо отвечает, когда на кухонную тумбу с оглушающим грохотом падает громадная аптечка. — Да? — сонный голос хена, а за ним и недовольное ворчание Джисона. Хенджин бы позлорадствовал, но ему нужно действовать быстро. — Хен, ты помнишь мой адрес? — Что? — Минхо зевает, явно не понимая суть вопроса. — Адрес, — повторяет Хван, роясь в медикаментах, — улица, дом, квартира, ты их помнишь? — Ну вроде, — тянет Ли, уже подозревая что-то неладное, — а что? — Ты уверен, что помнишь все правильно? — Да, — уже более уверенно отвечает старший и голос его становится обеспокоенным, — что случилось? — Отлично, — Хенджин с облегчением вздыхает, найдя прописанный ему бутылек с таблетками. Чан запрятал их куда-подальше, поэтому она практически полная, — вызывай скорую. — Что? — Хенджин слышит, как Минхо подрывается с кровати, — Куда? Что случилось? Хенджин? Хван сбрасывает звонок, встает с пола, открывает кран, высыпает на руку горсть таблеток и засовывает лицо под воду, проглатывая все. Доза не смертельна, но она поможет ему потерять сознание. Сердце колотится так сильно, что отдает где-то в горле. Желудок сворачивается в ком, а из-за таблеток организм вырабатывает рвотный рефлекс, голова начинает гудеть. Хенджин дышит загнанно, тяжело, в глазах начинает чернеть и рябить, но он все же дергает дверцей ящика, не рассчитав силу, и все столовые приборы валятся прямо под ноги. Чан может прийти. Он может вернуться. Он вернется, это неизбежно. Хенджин не может так больше, он устал жить в этом аду. Он берет первый попавшийся нож и его блеск наводит леденящий ужас. Но он не так страшен, как Чан. Вода все еще бьет из крана, несколько таблеток просыпались на тумбу, повсюду валяются пачки с таблетками. Хенджин оседает на пол, спиной облокачиваясь на тумбу, подносит нож к запястью, но передумывает. Подняв руку чуть вверх, он делает первый надрез. И он оказывается до шипения болезненным, но недостаточно глубоким. Инстинкт самосохранения. Он должен забыть о его существовании. Он должен выбраться из этой квартиры, из этой клетки, из этого ада. Рука дрогает и на этот раз по запястью растекается кровь. Ее мерзкий запах заставляет глубоко вдохнуть и поднять голову к свету. Тело пронзает острая боль и слезы самовольно начинают скатываться с глаз. Запястье горит, рана пульсирует. Окровавленной рукой, некрепко держа пальцами нож, он подносит его к другому запястью. Пол в крови, его джинсы, носки, и даже немного футболка в крови. Он делает надрез и вскрикивает от боли. Прошлый порез оказался глубже, чем он предполагал. В глазах начинает темнеть, он теряет сознание. Нет-нет-нет, этого мало! Этого чертовски мало! Он режет еще раз, но результат все так же плох. Не получается. Рука немеет. Нужны таблетки. Еще. Поднявшись на ватных ногах, измазав кухонный гарнитур в крови, Хенджин запихивает в рот еще таблеток и уже приближается к крану с водой, чтобы запить, как слышится щелчок дверного замка. Проглотив таблетки без воды и почувствовав, как они застряли в горле, Хван подбирает нож и под крик Чана делает последний, контрольный надрез. А затем чувство полета. И так легко становится. Невероятно.