И не кончается объятье

      Ольга вышла из парадного входа дома «высокой культуры быта» и с облегчением вдохнула горячий загазованный воздух. После духоты и специфических запахов мастерской эта смесь городской пыли и выхлопных газов показалась ей слаще бриза североморского побережья, на котором она однажды имела счастье побывать в составе съёмочной группы и которое осталось в памяти души и тела тем местом, которое принято называть домом. Быть может, когда-нибудь, когда Иванка окончательно вырастет, а Дима окончательно превратится в предмет мебели типа вешалки, она бросит всё и уедет туда, чтобы тихо жить у холодного моря, а потом так же тихо умереть, и после смерти превратиться в серую скалу, на которой находят приют неопрятные крикливые чайки. И это будет тем нехитрым счастьем, которое она заслужила всей своей бестолковой жизнью.       Если бы не Иванка, она бы бросила всё прямо сейчас. Пошла бы на вокзал и купила билет до Архангельска, и гори оно всё синим пламенем: и нелюбимый муж, и давно заброшенное, никому не нужное творчество, и Боря со своей документалкой, сценарий к которой она, кажется, так обильно польёт потом и кровью, что даже как-то неприлично — не «Левиафан» же, в конце концов, и даже не «Гойя». Так, очередной проходной фильм для галочки, чтобы чиновники, подписывающие грант, могли приложить носитель с часовым материалом к своим многочисленным бумажкам и отчётам. Никто его даже смотреть не станет, этот фильм. Может, покрутят для приличия на выставках и экспозициях госпожи Шмелёвой, и то — фоном, без звука, для создания антуража.       От таких мыслей Ольге стало совсем тошно. Хотя, казалось бы, живи и радуйся: долгожданное интервью прошло гладко, и Кира Андреевна оказалась не стервой, а вполне приятным в общении человеком, и сценарий имеет все шансы быть написанным в срок, — но гадкое ощущение пустоты и бессмысленности бытия опять поселилось в районе чревного сплетения, и от этого корёжило почти физически.       Ольга перешла улицу, вышла на набережную какого-то канала, облокотилась на парапет и стала бездумно смотреть в спокойную антрацитовую воду. Нет, никаких карамзинских поползновений, Боже упаси, но как же она устала от всего. Устала и хотела даже не покоя, а чёрного глухого небытия, чтобы ни одна мысль, ни одна эмоция не смогли отозваться ни болью, ни радостью.       В сумке зазвонил телефон. Ольга вздрогнула и, вернувшись в реальный мир, ответила на звонок дочери, которая с чего-то (соскучилась, что ли?) решила поинтересоваться, как у матери дела. Пришлось засунуть подальше свои депрессивные переживания и подробно расспросить чадо, как проходит день. Чадо радостно сообщило, что в приходе другой батюшка — молодой и очень-очень продвинутый: хоть и с бородой, но с такой аккуратной, «прям из барбершопа», и ездит на настоящем «харлее», «представляешь, мам?». И матушка у него такая же — молодая и весёлая, — собрала всех детей после службы и играет с ними в разные игры на свежем воздухе. В общем, по-настоящему весело, и жаль, что её тут нет. А папа, как обычно, на стройке, строгает там что-то или колотит. Вот.       Ольга выслушала дочь и скупо улыбнулась её незамысловатой радости: детство, даже самый его закат — счастливая пора, когда так мало нужно для счастья. Может, молодой и симпатичный батюшка на крутом мотоцикле, который наверняка разбирается в проблемах молодёжи не хуже некоторых психологов, найдёт подход к своим юным прихожанам, и это примирит Иванку с необходимостью ездить в церковь по воскресеньям и петь в церковном хоре? Отец Олег умел найти нужные слова, и люди в его приходе оставались по зову сердца, а не ради многочисленных обрядов, выполнение которых вроде бы сулило искупление и вечное пребывание в Царствии Божием, но в глубине души Ольга сильно в этом сомневалась. Многие «воцерковленные», которых она знала лично или понаслышке, регулярно посещали храм, постились, совершали Таинства исповеди и причастия, отмечали великие праздники, а потом в семейной или общественной жизни творили такую лютую дичь, что хотелось раззнакомиться с этими людьми раз и навсегда. Слаб человек, обычно говорил отец Олег, когда Ольга, поддавшись сомнению, высказывала духовнику подобные мысли. Слаб и несовершенен, но в этой слабости и в этом несовершенстве сокрыта великая сила, ибо через аскезу и покаяние, через трудную жизнь в церкви, через обряды и таинства постепенно приучается человек жить по совести и в конце концов находит Царствие Божие в храме собственной души.       «Или не находит, — подумала Ольга, заканчивая мысль, на которую её вывел разговор с дочерью. Она убрала телефон в сумку и вновь вернулась к бессмысленному созерцанию водной глади канала. — Или находит, а потом снова теряет… как я… Когда же это произошло? И как? И нужно ли что-то делать с этой тьмой, поглотившей свет? Наверное, всё же нужно… Нужно найти время и силы и съездить к отцу Олегу, исповедаться как подобает, принять, если придётся, епитимью. Хоть чем-то искупить грех равнодушия к мужу, к людям, к самой жизни. Только станет ли от этого легче?» — Ольга сокрушённо покачала головой и вдруг осознала, что больше не чувствует Бога над головой, и, видимо, от этого в чревном сплетении поселилось чувство сосущей пустоты, и всё в её жизни идёт наперекосяк.       Она глубоко вздохнула, оторвала своё бренное тело от парапета и медленно побрела в сторону станции метро. Дошла до Никольского сада, присела на лавочку в тени. Послушала, как девушка-скрипачка играет отчаянно-грустные протяжные мелодии на своём маленьком волшебном инструменте, бросила в открытый футляр какие-то небольшие деньги. Поглазела, как странно одетый (то ли кришнаит, то ли просто городской сумасшедший) мужчина творит специальными приспособлениями огромные мыльные пузыри, за которыми охотится разновозрастная детвора. Мимолётно пожалела, что так и не родила сына. Не чувствуя ни холода, ни вкуса, съела мороженое.       Сидела бы так, наверное, до вечера, но опять позвонила Иванка и попросила пожарить на ужин сырников.       Дочь так редко просила что-то из еды, что Ольга не могла отказать: собрала себя в кучу, нашла остановку маршрутки до метро и поехала домой. По дороге забрала из пункта выдачи заказанный накануне мастурбатор, купила яйца и творог.       Дома опять поддалась греху уныния и безделья. Подремала. Вскочила от начинающейся панической атаки и долго не могла понять, где находится. Дышала и плакала. Потом неприкаянно бродила по смежным комнатам, словно львица в клетке, не зная, куда приткнуться и чем заняться. Открывала шкаф, смотрела на гору неглаженого белья и вновь закрывала. В один из таких подходов случайно бросила взгляд на своё отражение в створке и внимательно, со всех ракурсов, рассмотрела линию собственной челюсти. Провела, очерчивая, пальцем. Вспомнила тот мужской, почти неприкрытый интерес, с которым всё утро смотрела на неё Кира Андреевна, и против воли возбудилась. Не то чтоб сильно, но вполне достаточно для того, чтобы в тишине и покое испытать новую игрушку.       Ольга достала мастурбатор из коробки, тщательно вымыла, на всякий случай заперла дверь изнутри, легла в супружескую постель, стянула шорты и трусики, задрала футболку. Обычно, стыдясь своих фантазий, которые только усугубляют грех самоудовлетворения, она ничего себе не представляла: просто закрывала глаза и ждала, пока механическое воздействие сделает своё дело. Но в этот раз получилось иначе: она смежила веки, и перед внутренним взором сразу появилось лицо госпожи Шмелёвой. Понятное дело, насмотрелась за утро. Ольга прикусила губу и попыталась отвлечься, но образ никуда не пропадал, более того — становился всё ярче: Кира Андреевна смотрела всё с тем же неприкрытым мужским интересом, казалось бы, одобряя и поощряя все те действия, которые Ольга делала со своим телом. И от этого одобрения она завелась ещё сильнее. Стимулятор старался, она нетерпеливо дёргала бёдрами, сжимала пальцами возбуждённый сосок, тихо постанывала. Момент ускользал. Ну не привыкла она кончать при малознакомых людях, пусть и присутствующих только в воображении. Ольга, крепко зажмурившись, усилием воли изгнала из сознания змеиный взгляд Киры Андреевны, но тут же подсознание сыграло с ней злую шутку и подсунуло ещё одно впечатление прошедшего утра: красивый изгиб шеи, невыносимую остроту ключиц, маленькую крепкую грудь, которая, наверное, помещается даже в женской ладони… Протяжно застонав, Ольга ярко кончила и долго ещё лежала, подрагивая всем телом, ловя отголоски невероятного, по её меркам, оргазма. Рядом, уже ненужный, тихонько жужжал мастурбатор. Спустя несколько минут она нервно рассмеялась и выключила своего маленького друга. Нашла на кого дрочить! На василиска в юбке! Нет бы вспомнить Дэниела Крейга в килте и без рубашки или там Брэда Питта в его лучшие годы.       Потом, когда сладость оргазма отступила и включился разум, ей стало сильно не по себе: самоудовлетворяться, представляя себе женщину — да не просто женщину, а её случайно подсмотренные прелести, — ужас какой!.. Мрак и ужас! Она поспешно схватила телефон и принялась гуглить. Нашла несколько статей, где утверждалось, что объект мастурбации не имеет никакого отношения к сексуальной ориентации, почитала женский форум, где многие нормальные гетеросексуальные женщины делились своими «ненормальными» фантазиями, и немного успокоилась. В конце концов, она же не представляет, как сама ласкает женщину или как та ласкает её, — это противно. Противно? Или всё-таки нет? Ольга попыталась представить, как целует свою лучшую подругу Аську и передёрнулась от отвращения. Нет, это дело точно не для неё. И слава Богу, ещё не хватало открыть в себе неведомые грани сексуальности на старости лет. А мастурбировать в следующий раз она будет на какого-нибудь мужика, специально найдёт таких накачанных мачо с огромными членами наперевес и насмотрится на них до отрыжки, чтобы потом, при случае, представить во всех подробностях.       Тихо брякнул телефон, возвещая о пришедшем в мессенджере сообщении. Ольга прочла короткое послание от дочери, извещающее, что они выезжают, и забегала по квартире: за сорок минут надо было успеть принять душ, поменять постельное бельё, на котором остались следы её страсти с мастурбатором, и нажарить этих несчастных сырников.       Она всё успела. Когда домашние переступили порог, по всей квартире витал аромат ванильного печева, а она сама, раскрасневшаяся от плиты и недавних телесных переживаний, хлопотала на кухне, заваривая чай и накрывая на стол.       Сели ужинать. Дима, как обычно, неопрятно пихал в рот большие куски, измазал губы в варенье и то и дело их облизывал, пытаясь избавиться от неприятной липкости. Ольга, чтобы не раздражаться, на него не смотрела. Сидела, опустив глаза, вспоминала недавний невероятный оргазм и мечтательно улыбалась. Даже с аппетитом съела сырник с ложкой сметаны. Вечером, когда все уснут, она уединится в душе и повторит. И может быть, даже посмотрит перед этим фотографии красивых рыжеволосых женщин. Потому что гори оно всё огнём: если для получения такой сладкой разрядки ей нужно представлять женские прелести, она будет их представлять.       — Что с тобой? — вдруг спросил Дима. Нахмурился.       «Надо же, что-то почувствовал», — удивилась Ольга.       — Ничего, — спокойно ответила она.       — Как день прошёл?       — Нормально.       — А подробнее не можешь рассказать? — вдруг ни с того ни с сего взбеленился Дима. — Язык отвалится? Или я недостоин знать?       «Ну придурок», — устало подумала Ольга, чувствуя, как хорошее настроение, а вместе с ним и хорошее самочувствие начинают её покидать.       — Иванна, — стараясь сохранить спокойствие, сказала она, — пожалуйста, иди в свою комнату.       — Нет уж, — сказал Дима и схватил поднявшуюся было дочь за руку. — Пусть она посидит и послушает, как её мать любовников домой водит, а потом постельное бельё меняет.       — Иванна, — с каменным лицом повторила Ольга. — Иди к себе и закрой дверь.       Иванна послушно встала и ушла. Глядя на её опущенные плечи и несчастную мордочку, Ольга чуть не завыла в голос.       — Ты дебил? — спросила она мужа тем обманчивым ласковым голосом, которого на площадке боялись все, кто хоть раз имел несчастье попасть под горячую руку госпожи режиссёра. — Ты зачем ребёнка в это втягиваешь?       — Чтобы она знала, что её мать — шлюха, — угрюмо сказал Дима.       — Да с чего ты это взял, дебил?!. — уже не выдержав, заорала Ольга. — Бельё поменяла?!. Ну извини, чай в постели решила попить, пока тебя, всего такого правильного, дома нет. Пролила, каюсь! Что, раскрыл преступление века? Доволен? Как ты меня задолбал своими дурацкими правилами! И меня, и ребёнка! То нельзя, это нельзя! За-дол-ба-ло!       — Да чего ты ко мне цепляешься?! — заорал в ответ Дима. — Чего тебе, стерве, не хватает?! Всё же есть! Пашу с утра до ночи, чтобы у вас всё было, чтобы ни в чём не нуждались! За любую халтуру хватаюсь! И всё равно плохой! Плохой, да?!. Внимания твоего, драгоценного, не достойный! К пизде твоей, бриллиантовой, не допущенный!       — Урод, — коротко и презрительно бросила Ольга, вспышка ярости у неё почти сразу же сменилась приступом отвращения к этому слабому мужчине, который по какому-то огромному недоразумению оказался её мужем.       — Сука! — заорал, нет, почти завизжал Дима и, перегнувшись через стол, страшно сопя от натуги и возбуждения, попытался схватить своими ручищами жену за шею.       Ольга отпрыгнула, ударилась спиной о дверь кухни, вывалилась в крохотный коридор и, запнувшись о что-то, упала навзничь. Дима одним прыжком оказался рядом и, схватив супругу за волосы, несколько раз ткнул лицом в топорщащуюся ширинку своих шорт, а потом потащил её, сопротивляющуюся, в ванную.       На крики и шум борьбы из комнаты выскочила Иванка. Повисла на отце.       — Папа! Не надо, папа! Папа, пожалуйста! — захлёбываясь рыданиями, кричала она. — Мамочка, пожалуйста, прекратите! Мамочка!       Дима оттолкнул ребёнка, дотащил упирающуюся жену до санузла, наполовину затолкал в душевую кабину и включил ледяной душ.       — Освежись и подумай, — почти спокойно приговаривал он, направляя тугие струи Ольге в рот, в глаза, в ноздри. — Освежись и подумай.       Потом, наиздевавшись вдоволь, бросил душ ей в ноги и вышел прочь. Несколько секунд спустя хлопнула входная дверь.       Ольга дрожащей рукой закрутила краны, с трудом сохраняя равновесие выбралась из кабинки, накинула на плечи полотенце. Дочь стояла в дверях и смотрела на неё с ужасом и отвращением.       — Иванка, — собрав в себе последние силы, мягко сказала Ольга. — Иванка, чижик, иди к себе.       — Да пошла ты! — внезапно крикнула дочь. — Это ты!.. Ты во всём виновата!       — Чижик…       — Не называй меня так! Дура! — Иванка развернулась и выбежала из ванной. Входная дверь хлопнула второй раз.       Ольга без сил опустилась на пол и долго лежала скорчившись, словно от невыносимой боли. Затем, не особо соображая, что делает, встала, вытерлась, переоделась в сухое, ушла на кухню. Сидела на табуретке и тряслась от пережитого стресса. Потом всё же попыталась взять себя в руки: Иванка видела унижение матери, но то, как она этим унижением раздавлена, не увидит. Никто не увидит. Даже маме она никогда не расскажет о том, как мужчина, который клялся защищать и заботиться, возил её лицом по полу, тыкал носом в свою несвежую ширинку, обливал холодной водой. Господи, как она вообще дожила до этого?.. Как позволила?.. А главное, чем заслужила? Неужели и правда во всём виновата она? Она одна? Зациклилась на своих переживаниях и эмоциях, повернулась на сексе — вернее, на его отсутствии, забила на чувства самых родных людей? «А они на мои разве не забили? — тоскливо подумала Ольга, даже не стремясь оправдаться перед собой, а просто осмысливая факт. — Иванка-то ладно, ребёнок ещё совсем, и по жизненному опыту, и по эмоциональным реакциям. А Дима? Взрослый же человек, со зрелыми желаниями и чувствами, в храм регулярно ходит, всех и вся за грехи осуждает, а всё туда же — жену мордой в разные места тыкает. Вместо того, чтобы спокойно поговорить. Вместо того, чтобы, выслушав претензии супруги, хоть что-то изменить в себе, в отношениях, в жизни. А, бесполезно…»       Она ещё какое-то время посидела, гоняя в голове однообразные мысли, не чувствуя более ни боли, ни обиды, ни привычного раздражения. В душе было пусто и гулко, словно в огромном храме, только храм тот был пуст, осквернён и заброшен. Ни любви, ни света, ни тепла в нём уже не осталось. И виновата в этом только она сама — не сумела сохранить то, что было; не смогла однажды наступить себе на горло и простить обиды; не сгладила какие-то ситуации, наоборот, доведя их до абсурдной остроты. И вот результат: некогда любимый мужчина волохает её по полу на глазах у ребёнка, таскает за волосы, унижает… Бред! Бред.       Ольга, заметив, как трясутся руки, выпила валерианки, потом догналась пустырником. Не помогло. Тогда она отыскала в сумке блистер с реланиумом, рецепт на который ещё перед отъездом выпросила у Аськи, и выпила две таблетки. Развезёт, конечно, а назавтра будет тяжёлый отходняк, но лучше уж так, чем трястись как осиновый лист.       Взглянув на часы, позвонила Иванке, но та не брала трубку, сбрасывала звонок, а потом и вовсе выключила телефон. Замечательно. Как можно успокоиться, когда твой ребёнок неизвестно где, неизвестно с кем и неизвестно в каком состоянии? Одна надежда, что Дима её всё-таки перехватил и они сейчас вместе.       Без десяти одиннадцать позвонила Кира Андреевна — видимо, хотела ответить на оставшиеся вопросы интервью, но Ольга, на которую к тому времени уже подействовал сильный транквилизатор, не взяла трубку и даже испытала что-то вроде брезгливого отвращения к этой женщине, которая, сама того не подозревая, спровоцировала такие печальные события в её семейной жизни. Хотя что уж тут перекладывать с больной головы на здоровую? Госпожа Шмелёва, конечно, совершенно ни при чём. Это она, Ольга, окончательно слетела с катушек, поддалась искушению, перешла черту, душу свою предала в поисках телесного удовольствия. А нужно бы не на чужие прелести, тем более женские, мастурбировать, раскрывая в себе новые грани сексуальности, а попытаться спасти брак и семью. Вот только б ещё знать, как это сделать.       Когда часы на кухне показали половину двенадцатого, на входной двери наконец щёлкнул замок. Тихо, стараясь не шуметь, вошли Дима с Иванкой. Молча, не говоря ни слова ни ей, ни друг другу, по очереди сходили в душ и разошлись по постелям. Ольга, выждав немного, поскреблась в проходную комнату к дочери.       — Иванка…       — Чего тебе? — недовольно спросил ребёнок. — Я спать хочу, мне завтра в школу вставать.       — Прости. — Ольга вошла в комнату и присела в ногах у дочери. — Я знаю, ты не хочешь разговаривать, просто послушай. Понимаешь… у нас с папой сейчас сложные времена, мы друг от друга… устали. Возможно, нам не удастся это преодолеть, и мы… мы разведёмся. Я хочу, чтобы ты знала: тебя это никоим образом не коснётся, мы по-прежнему будем любить тебя, ты наш самый дорогой ребёнок, и мы сделаем…       — У тебя правда есть любовник? — перебила её Иванка.       — Нет, конечно, — спокойно ответила Ольга. — Как ты можешь так думать обо мне?       — Могу, — хмуро ответила дочь. — Я всё могу. Почему отец тогда с тобой… так?       — Не знаю, у него спроси… У меня нет любовника, честно. Но ты можешь думать как тебе угодно.       — Вот и буду, — огрызнулась Иванка.       — Хорошо, — вздохнула Ольга. — Можно мне лечь с тобой?       — Ложись, — буркнул ребёнок. — Только не пинайся.       — Постараюсь. Ты — можешь пинаться. — Ольга попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какой-то неискренней, насквозь фальшивой. Дочь это почувствовала и брезгливо фыркнула.       Она вздохнула и легла на самый край кровати, чтобы не стеснять своего ребёнка. От объятий, конечно же, следовало воздержаться, и она не лезла, но ночью Иванка сама доверчиво прижалась к ней всем телом, и мающаяся бессоницей Ольга уткнулась носом в пахнущую шампунем подростковую макушку и, наконец, провалилась в некоторое подобие сна, чтобы к утру уйти на самое дно бессознательного, в вязкую медикаментозную муть, из которой, как оказалось, не так-то просто вырваться.       Она слышала звонок будильника и чувствовала, как Иванка переползает через её ватное тело. Слышала, как дочь ставит чайник и хлопает дверцей холодильника, как ворчит, собираясь в школу, как неуклюже обувается, снося с полки в прихожей разную полезную мелочёвку. Слышала, но никак не могла заставить себя продрать глаза и хотя бы поднять голову.       Хлопнула входная дверь, ребёнок ушёл в школу, а Ольга так и продолжала лежать лицом в подушку, ощущая себя набитым камнями дохлым кашалотом, которого по неизвестной причине выбросило на берег гнить и разлагаться. Так вот кем она станет после смерти! Не серой скалой и приютом для чаек, а гниющей тушей китообразного, которого в конечном итоге эти же самые чайки и бакланы раздербанят на куски. Завидная участь, ничего не скажешь. Но, судя по последним событиям, вполне заслуженная…       Через пару часов встал Дима, шумно умылся, позавтракал, погладил одежду и куда-то ушёл, громко хлопнув дверью. В приход поехал, не иначе. Там его все любят, слушают, в рот заглядывают. Как же, целый оператор с целого телеканала! Да и мужик хороший: правильный, праведный, рукастый, внешне покладистый. Ольга попыталась взглянуть на мужа чужими глазами. Ну, например, глазами незамужней тётки под сорок, у которой не сложилась личная жизнь и которая ищет утешения в церковной жизни. Попыталась, но не увидела ничего нового и интересного. Это раньше Дима представлялся ей прекрасным голубоглазым витязем в блестящей кольчуге, а сейчас, по прошествии почти двадцати лет, от того светлого образа не осталось и следа. Из тонкого звонкого парня муж превратился в плотного коренастого мужичка с не всегда опрятной русой бородой и светлыми, почти рыбьими глазами. На животе налип порядочный слой жира, а на темечке намечалась хорошая плешь. Про интимное хозяйство, кажется, сказано уже достаточно. Нет, агрегат у Димы вполне приличный — не большой, и не маленький, комфортной толщины, даже, наверное, красивый, если смотреть влюблёнными глазами, — но вот половая конституция подкачала. Даже в молодости его хватало ненадолго, что уж говорить про настоящее время. Так что, бабоньки, забирайте, не жалко. Или жалко? Ольга представила, что у мужа появилась другая женщина, к которой он ходит за лаской и утешением, но не испытала ничего, кроме брезгливой гадливости: к ребёнку же потом эту грязь потащит.       День давно перевалил за половину, а Ольга всё лежала на диване дочери и не могла заставить себя встать. Сильно кружилась голова, к горлу подступала кислая тошнота, дрожали руки и ноги, перед глазами мельтешил густой мушиный рой. Надо было встать, выпить кофе и хотя бы немного поработать: отслушать интервью, выделить главное, внести правки в сценарий, — но она не смогла даже прямо сесть на диване, не говоря уже о чём-то большем. То ли так на физическом состоянии сказался вчерашний стресс и приём реланиума, то ли она окончательно свалилась в острую фазу депрессии, но факт оставался фактом: если раньше Ольга могла заставить себя что-то сделать хотя бы невероятным напряжением воли, то сегодня этот номер не срабатывал.       И она не стала себя насиловать: просто уползла в спальню, закуталась в плед и отвернулась лицом к стене, никак не отреагировав ни на возвращение дочери, ни на её вопрос об обеде, ни на примчавшегося Диму, которого, видимо, вызвонила Иванка. Муж долго пытался её растормошить, задавал какие-то вопросы, звонил тёще и Аське, по их наущению мерил давление, которое оказалось катастрофически низким. Порывался вызвать скорую помощь, но так и не решился. По совету всполошившейся Аськи приподнял жене ноги, напоил сладким чаем и заставил рассосать дольку солёного огурца, растёр руки и уши и наконец, когда она чуть порозовела и передумала умирать, оставил в покое.       Испуганная Иванка, не зная, чем помочь и как выразить заботу, сама приготовила нехитрый ужин: отварила спагетти с сосисками, — и Ольге пришлось через силу сжевать две ложки переваренных недосоленных макарон. После этого ей позволили лечь и лежать в бессильном ожидании сна, который пришёл лишь после полуночи и был необыкновенно крепким, словно организм решил сам о себе позаботиться, раз уж дуре-хозяйке безразличны его организмовские дела.       Утром она проснулась вялой и весь день ходила как варёная рыба, но всё ж таки ходила. Дима пытался ходить за ней следом и поддерживать под белы рученьки, но она так на него рявкнула, что все дальнейшие поползновения выразить любовь и заботу муж предпринимал дистанционно. Прибрался в квартире, сварил суп, сбегал в магазин. Принёс оттуда замороженных креветок и фисташкового мороженого, попытался накормить и тем, и другим. Ольга опять взбрыкнула, и супруг отстал. Она ушла на кухню и, достав свои рабочие записи, включила интервью, дважды прослушала, вычленила главное, облекла в слова и выдавила из себя несколько закадров. Затем написала Кире Андреевне в один из мессенджеров, принесла свои извинения за пропущенный звонок и клятвенно пообещала взять трубку, когда той будет удобно продолжить интервью. В ответ получила лишь короткое «Ок». Ни здрасте, ни до свидания. Что за люди?..       Потом позвонила Ирка Куркова и язвительно поинтересовалась, как продвигается сценарий. Ольга честно ответила, что не очень. Куркова в ответ истерически расхохоталась, и Ольга на полном серьёзе задумалась, не вызвать ли человеку скорую психиатрическую помощь. Решила погодить и правильно сделала: отсмеявшись, госпожа продюсер поведала госпоже режиссёру, что вопрос со съёмками преподавательского процесса решился, и завтра съёмочную группу ждут в академии, где госпожа Шмелёва проведёт заключительное занятие какого-то глобального мастер-класса по техникам живописи.       — Как это — завтра? — лишь тупо спросила Ольга, когда Ирка закончила изливать яд, которого у неё, по всей видимости, накопилось больше, чем способна вместить стервозная железа даже самой тренированной женщины.       — Так это, — нервно ответила Ирка. — Берёшь завтра операторов, и едете снимать. Заодно и познакомитесь.       — Но я ещё даже не знаю, что снимать, — стараясь не поддаваться Иркиной нервозности, сказала Ольга. — У меня даже в общих чертах не прописано.       — Вот сиди сегодня и пиши, — отозвалась Куркова. — А завтра сними. На монтаже сплясать не забудь.       — Злая ты, Ира, недобрая, — пробормотала госпожа режиссёр.       — Это я-то злая? — взвилась Ирка. — Это я-то не добрая? Посмотрела бы я на твою доброту, если бы тебе так мозги выносили, как мне Шмелёва выносит.       — Прям выносит? — удивилась Ольга. — Мне она показалась вполне адекватной.       — Она-то, может, и адекватная, а вот её помощница… — Тут Куркова выдала такую конструкцию на русском матерном, что Ольга лишь изумлённо крякнула и даже не стала делать замечаний.       «Это ж надо так достать человека, — думала она, слушая поток претензий к Валерии, которая до сих пор не согласовала график съёмок с участием Киры Андреевны, хотя та после знакомства с госпожой режиссёром внезапно согласилась выделить дополнительные пару-тройку дней, чтобы съёмочная группа могла воплотить все свои, даже самые неожиданные, творческие планы. — Скажите, пожалуйста, какая честь, — мысленно фыркнула Ольга, стараясь скрыть даже от самой себя, что польщена такими жертвами со стороны сильно занятой госпожи Шмелёвой. — Но хоть выдохнем немного, а то пять дней на такой материал действительно очень мало. Да ещё неизвестно, как Кира Андреевна поведёт себя под камерой — может статься, что и спасует, и придётся опять что-то изобретать. Господи, как я устала…»       — Оля, ты здесь? — непривычно спокойно спросила выговорившаяся Ирка. — Или померла там от моих матюгов?       — Не дождёшься, — отговорилась Ольга. — Ещё твои похороны снимать буду. Думаю, это будет что-то в стиле нуар, чтобы сполна передать ту ядрёную смесь разочарования и цинизма, которыми полно твоё бренное существование.       — И я после этого злая… — вздохнула Куркова. — Ладно, ты мне скажи, звукарь нужен или обойдётесь?       — Обойдёмся, наверное. Я пока не знаю, будет ли там какой-то лайф, так что петлю на всякий случай повесим и на камеру кинем. Интершум на пушку. Справимся, чай не бином Ньютона.       — Хорошо, договорились. Лови тогда на почту тайминг и контакты оператора. Его зовут Игорь Ткачёв. Борька ему такие дифирамбы поёт, что я сомневаюсь в его человеческом происхождении. Бог камеры и объектива!       — Посмотрим, — с сомнением сказала Ольга, которая встречала на своём профессиональном пути много операторов, хороших и разных, но мало с кем сходилась во взгляде на окружающий мир через объектив, и тогда совместная работа превращалась в довольно нудное и утомительное мероприятие. Не потому, что госпожа режиссёр имела скверный характер и требовала неукоснительно следовать её распоряжениям, а потому, что настоящие мастера операторского искусства, с коими ей доводилось работать и к мнению которых она, безусловно, прислушивалась, просто видели мир и крохотные сцены в нём иначе, нежели она сама, и не всегда могли изменить этот внутренний ракурс.       Остаётся надеяться, что в этот раз повезёт, и оператор по имени Игорь окажется с ней на одной волне. Проект и так непростой, всё в нём через то самое место, так неужели она не заслужила хотя бы одного участника съёмочной группы, который будет понимать её с полуслова? Охохонюшки-хо-хо.       Распрощавшись с Иркой, Ольга не стала откладывать дело в долгий ящик и позвонила оператору. Представилась, выслушала обратные реверансы и, не ходя вокруг да около, в общих чертах обрисовала, что именно она ожидает от завтрашних съёмок. Игорь внимательно выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и высказал пожелание приехать пораньше, чтобы вместе с госпожой режиссёром отсмотреть локацию и, если что, сгонять за светом. Снимать предложил на два фотоаппарата со стабов, с одним универсальным объективом и джентльменским набором фиксов. Ольга идею полностью одобрила, ибо мобильность в завтрашней съёмке была превыше всего. Общий план договорились тоже окучить фотиком с широким углом, если пространство, конечно, позволит.       Она ещё раз проговорила место и время встречи, распрощалась и засела за кусок сценария, связанный с преподавательской деятельностью Киры Андреевны, чтобы завтра иметь представление, о чём снимать. В итоге так увлеклась работой, что сидела до самой ночи, поздно легла, как обычно не выспалась, прособиралась и чуть не опоздала на встречу, что было бы, конечно, позором. Ольга Эссер никогда не опаздывает — это все знают.