И не кончается объятье

      Ольга проводила взглядом отъезжающий автомобиль, зачем-то дождалась, пока за ближайшим поворотом скроются его габаритные огни, и, лишь убедившись, что госпожа Шмелёва отчалила окончательно и бесповоротно, пошла к подъезду, попутно ища в своей бездонной сумке связку ключей от дома. Перебрала кучу ненужных вещей, наткнулась пальцами на вездесущий телефон и, с трудом подавив желание достать оный и набрать её номер, раздражённо фыркнула. Вот ещё!.. Зачем? Зачем звонить, возвращать, объясняться? Зачем кормить свежатинкой сомнительной вины утихших было, но всё ещё голодных внутренних демонов, которые требуют социального одобрения даже от совершенно посторонних людей? Вот зачем? Чтобы потом опять мучиться стыдом за эту дурацкую слабость, которая по молодости лет не давала никакой жизни и даже сейчас, на излёте бальзаковского возраста, пытается выкидывать различные коленца? Такие, что сквозь плотную плёнку нажитого наконец цинизма нет-нет да прорывается то самое неизбывное стремление везде и всегда быть хорошей правильной девочкой — во всей своей невротической красе, любому психотерапевту показать не стыдно. Вот, доктор, знакомьтесь: это маленькая Оленька — она, как и любой ребёнок, отчаянно нуждается в любви, ласке и одобрении, а это — её строгая холодноватая мать, всю жизнь проработавшая учительницей русского и литературы в школе и оставившая там, на непаханой педагогической ниве, все тёплые чувства к маленьким человекам — видимо, в качестве удобрения разумного, доброго, вечного. Так что маленькой Оленьке всего этого материнского добра не досталось, и взамен она вырастила на уютном подоконнике собственной психики замечательный, цветущий буйным цветом комплекс «удобной отличницы», подпитывающий нездоровый перфекционизм и создающий такие вот нелепые ситуации, когда хочется попросить прощения у совершенно незнакомого человека непонятно за что.       Ведь кто ей эта странная неприятная женщина, чтобы бежать за ней вслед, просить прощения за грубость, оправдываться? Да никто. Всего лишь очередная героиня очередного проходного фильма. Ну и пусть проходит мимо. А ещё лучше: пусть оскорбляется, обижается и идёт к чёрту — вместе с Цейтельманом, Курковой и всем этим грёбаным фильмом. Почти готовый сценарий тоже пусть забирают безвозмездно, то бишь даром, — авось пригодится. Да, решено. Завтра же она позвонит уважаемому Борису Аркадьевичу, который обманом втянул её в эту сомнительную авантюру, и откажется от участия в проекте. Вернёт аванс, заплатит неустойку по договору, если уж дело дойдёт до этого, и засим откланяется — съёмка окончена, так и не успев начаться, всем спасибо, все свободны, век бы вас не видеть.       Конечно, после такого финта ни на один приличный проект ни один приличный продюсер её не позовёт — никто не любит исполнителей, которые бросают дело на полпути, создавая тем самым кучу проблем со сроками и бюджетом, — но да и Бог с ней, с этой работой. Тем более что сил на неё никаких нет.       «Уж как-нибудь проживу, — угрюмо подумала она и наконец нащупала на дне сумки связку ключей. — Разведусь, заберу ребёнка и уеду в Москву. Возобновлю старые знакомства, подниму связи, устроюсь куда-нибудь редактором и буду спокойно писать бессмертный роман… Потом, на склоне лет, получу Нобелевку и сдохну на Лазурном берегу, как и подобает цвету русской литературы».       Она невесело усмехнулась тому ироничному ехидству, с которым спланировала собственное светлое будущее, приложила к замку домофона таблетку магнитного ключа и вошла в подъезд. Быстро поднялась на пятый этаж и попыталась открыть замок своим ключом. Но не тут-то было. Запертая изнутри, дверь не поддавалась, и никто не спешил реагировать на её варварские попытки расковырять и без того на ладан дышащий замок.       «Уснул он там, что ли?» — зло подумала Ольга и нажала на кнопку звонка, громкая соловьиная трель которого грозила перебудить всех соседей. Не дождавшись реакции и на это действие, она разозлилась ещё больше и принялась колотить в обитую расслоившейся вагонкой дверь руками и ногами — сбивая кулаки и пальцы в открытых босоножках, задыхаясь от злости, едва сдерживая истеричные позывы кричать, визжать и биться в припадке на радость всем любопытствующим. Господи, как унизительно! Как оскорбительно! Как она вообще дожила до того, что её не пускают на порог собственного дома? Словно гулящую девку… Словно шавку безродную… Словно шваль какую… «Ну погоди, — сумбурно думала она, бессильно штурмуя дверь, — ты мне за всё ответишь. И за годы нелюбви, и за слепую преданность, и за ребёнкины слёзы. И за то, что чуть не легла с женщиной. И за это последнее унижение тоже. За все!..»       Она не успела придумать, за что ещё ответит муж, как дверь наконец отворилась.       — Чего колотишься? — хмуро спросил Дима, чей взъерошенный внешний вид недвусмысленно свидетельствовал о том, что он уже успел разок проспаться, а теперь догоняется вновь. — Домой, что ли, хочешь?       — Пусти, — сказала Ольга, пытаясь оттолкнуть мужа и пройти в квартиру. — Пусти, придурок!       — Ну, проходи, — он грубо схватил её за руку и, специально выворачивая, причиняя боль, потащил внутрь, — проходи, душа моя, рассказывай… Где, блядь, была? Что, блядь, делала?       — Не твоё собачье дело, — зло ответила она и сразу же, пока не остыл вызванный недавним унижением гнев, пошла в атаку: — Ты зачем, сволочь, ребёнку звонил, а? Зачем разбудил? Зачем грязью меня поливал? — она говорила тихо, почти шептала. Тряслась от холодной ярости и всё наступала, наступала на мужа, подкрепляя каждую фразу слабым женским ударом куда придётся — по его груди, рукам, плечам. — Зачем ты это сделал? Зачем? Зачем?       — Чтобы знала, что мать её шляется! — пятясь, вяло отбивался ослабевший от неумеренного пития муж. — Да, чтобы знала! Ты где была в таком виде? Шлюха!       — Сам урод! — окончательно теряя контроль над собой, заорала Ольга. С ненавистью взглянула на мужа: вцепиться бы сейчас отросшими ногтями в эту наглую, пьяную, опухшую рожу — вцепиться и рвать, терзать, царапать, пока есть силы и пока всё кругом не будет в крови. В его крови.       Осознав в себе это кровожадное, столь несвойственное ей желание, она вдруг резко охолонула, пришла в себя. Перестала колотить мужа и, обессилев, прислонилась голым плечом к тёплой и шершавой стене коридора.       — Уйди, — устало попросила она, чувствуя себя опустошённой, выпитой до дна этой неадекватной яростью. — Я не хочу тебя видеть.       — Дай телефон, тварь, — зло потребовал он. Протянул руку и, качнувшись в её сторону, обдал кислым запахом перегоревшего спирта и забродившей еды.       — Отвали, — с трудом подавив рвотный позыв, брезгливо сказала она.       Повесила сумку на специально предназначенный для этого крючок, сняла босоножки, взяла в комнате домашнюю одежду и ушла в ванную. Там заперлась. Минут пять просто сидела на унитазе, опустив крышку, и тупо рассматривала свои избитые, израненные о старую вагонку руки. Потом неимоверным усилием воли всё же подняла себя на ноги, заставила сходить в душ и смыть косметику. Долго глядела в зеркало — на плоский, высвеченный холодным электрическим светом блин лица. Смотрела и не узнавала в этой чужой полумёртвой женщине с чёрными дырами глаз — ту, которую привыкла называть своим именем. Автоматически перекрестилась, скороговоркой зашептала слова молитвы. Легче не стало. И женщина из зазеркалья никуда не исчезла, лишь криво усмехнулась, оскалилась, обнажая острые желтоватые клыки, и вдруг коротко по-звериному взвыла, выплёскивая из себя боль и муку прожитого дня. Страшно так взвыла, безысходно. Почти по-волчьи.       А нужно было бы не выть, а поплакать по-человечески — громко, навзрыд, разрывая горьким рыданием глотку и лёгкие, — но слёз не было. Да и откуда им взяться? Из этих чёрных матовых дыр, на дне которых плещутся лишь тьма и отчаяние? С такими глазами не плачут. С такими глазами убивают, калечат, душегубствуют. Разве можно жить с такими глазами?.. Жить, любить, работать, общаться с людьми, дарить тепло и ласку своему вошедшему в трудный возраст ребёнку? Нет, невозможно. Не-воз-мож-но.       Она усилием воли оторвала взгляд от зеркала, отвернулась, тщательно вытерла полотенцем лицо и руки, обработала ссадины. В голове было пусто и гулко, как в пустом амбаре, из которого в трудную годину подчистую выгребли всё зерно, — лишь гонялась с самой собой наперегонки одинокая мысль о том, что нужно взять себя в руки и пойти уложить этого придурка спать, а потом лечь самой. Отдельно, разумеется. И надо попытаться уснуть, чтобы дать отдых телу и сознанию. Надо, надо, надо. Каждый день что-то надо. Когда же она наконец сдохнет, и это всё закончится?..       Она вышла из ванной, заглянула на кухню, увидела на столе ополовиненную бутылку водки и открытую банку каких-то дешёвых консервов, которые источали совершенно невыносимую вонь прогорклого масла и протухшей рыбьей чешуи. Недолго думая, выкинула банку в мусорное ведро, бутылку опрокинула в раковину и долго стояла, наблюдая, как тоненькой прозрачной струйкой утекает в канализацию «трудная» вода, а вместе с ней и вся её прошлая счастливая жизнь, которая сегодня, в этот глухой ночной час, закончилась навсегда.       Наверное, там, впереди, её ждёт какая-то другая жизнь, полная других радостей и печалей, наполненная иными смыслами, ознаменованная иными встречами, но представить её себе сейчас она не могла. Впереди была лишь бесконечная и бескомпромиссная война с мужем, болезненный развод, раздел совместно нажитого имущества и неизбывное чувство вины перед дочерью и самой собой за то, что не сберегла семейный очаг. Какое уж тут светлое будущее…       Ольга устало вздохнула, оставила бутылку в благоухающей спиртом раковине, сполоснула руки и пошла в комнату, чтобы попытаться уложить в постельку этого придурка, который муж. А то ведь, не ровён час, допьётся до инсульта — возись с ним потом до самой смерти, потому что совесть и данная некогда клятва не позволят оставить благоверного в беде и болезни. Вот только его та же самая клятва почему-то не останавливает, и он «мудачит» от души, не обращая внимания ни на подавленное состояние жены, ни на яростное сопротивление задолбанного дурацкими правилами ребёнка, ни на тот тихий бунт, который они обе, не сговариваясь, устроили капитану семейного корабля, чтобы тот одумался и изменил курс. Да, нужно было истрепать себе все нервы этими блядскими скандалами, плакать в ванной, задыхаться от ночных панических атак, натерпеться унижений и в конце концов сбежать из дому на сомнительную свиданку с первой встречной, чтобы он наконец хоть что-то заметил. А заметив, не придумал ничего лучше, как заливаться водкой, обрывать звонки, психовать в сообщениях, накручивать дочь и запирать входные двери, чтобы законная супруга колотилась в них среди ночи как полоумная, будя ни в чём не повинных соседей, которым, как водится, завтра на работу. Очень по-мужски, ничего не скажешь.       Она зашла в дальнюю комнату, которая служила им супружеской спальней, и остановилась на пороге, остолбенев от изумления, — на разворошенную постель, в которой вечером муженёк изволили отсыпаться от неумеренного употребления алкогольных напитков, было вывалено всё содержимое её бездонной сумки: кошелёк, косметичка, рабочий блокнот, три авторучки, карандаши, салфетки, прокладки, тампоны, какие-то небольшие деньги, помада, пробники духов и прочая, прочая мелочь, которую она просто забывала выложить. Над всем этим варварским великолепием в позе подвыпившего гамадрила стоял Дима и сосредоточенно тыкал пальцем в экран её смартфона.       — Ты охренел? — зло спросила она, подходя к мужу и выдирая из его корявых рук свой телефон. — Совсем с башкой не дружишь?       — Тварь, — не менее зло выдохнул Дима и вдруг сильно толкнул её в грудь.       — Не трогай меня! — истерично и громко, уже не заботясь о покое соседей, взвизгнула она. — Не смей!       — Это что, тварь? — Он кинул ей в лицо какую-то маленькую блестящую штучку и, бешено вращая налитыми кровью глазами, по-бычьи склонив голову, пошёл прямо на неё, загоняя в угол соседней комнаты. — Что это, я тебя спрашиваю? — с какой-то страшной, истовой злобой, на которую не было совсем никаких причин, повторил он.       Она посмотрела вниз, на тот маленький предмет, которым супруг запустил ей прямо в глаза, и после секундного недоумения признала в нём запечатанный в фольгу презерватив — из тех, что были куплены для дочери перед отъездом. Видимо, один выпал из аптечного пакета и затерялся в недрах её бездонной сумки, а она не стала пересчитывать, засунула как есть. Бедная Иванка! Решит, что сама посеяла, и переживёт много неприятных минут, пытаясь придумать правдивую ложь. Надо будет написать ей, чтобы не переживала.       А всё же смешно получается: ей самой этот гандон ни к чему — с мужем они не предохраняются, и изменить ему она так и не сподобилась, — а вину всё же придётся взять на себя, чтобы не признаваться, что снабжала пятнадцатилетнюю дочь контрацепцией. Словно наркотой, ей-богу. Воистину, небесный сценарист, ответственный за жизнеописание Ольги Сергеевны Эссер, окончательно исписался и придумывает совершенно немыслимые повороты сюжета, превращающие её доселе спокойное и размеренное существование в захолустный театр абсурда.       Ольге вдруг стало безумно весело — тем нездоровым весельем, какое случается у висельников накануне казни. Когда море — по колено, горы — по плечо, а здоровый, пьяный, исходящий злобой мужик не представляет никакой, ну совершенно никакой опасности.       — Ну?!. Ну?!. — меж тем напирал на неё Дима, пытаясь вынудить признаться в измене. — Что это, шлюха ты подзаборная?       — Презерватив, — нехорошо усмехнувшись в ответ на оскорбление, спокойно ответила она. — Не признал?       — Что он делает в твоей сумке?       — Лежит, — всё с той же холодной издёвкой сообщила Ольга. — А что, тебе нужен? Бери, конечно. Впрочем, что это я? — Она театрально всплеснула руками. — Там в инструкции написано, что натягивать надо на эрегированный член, а это у вас, импотентов, только по большим праздникам случается. Но ты всё равно возьми, шарик надуешь…       — Ах ты, с-сука… — тяжело выдохнул муж, и Ольга вдруг поняла, что он вовсе не в том лёгком алкогольном дурмане, какой бывает от слабого алкоголя и который был ей немного знаком по предыдущим эпизодам. Нет, он мертвецки, мертвецки пьян от водки и безнаказанности, и сейчас будет её убивать — в этом самом углу тёткиной хрущёвки, между Иванкиным диваном и столом-книжкой, на котором она делает уроки. Как глупо порой поворачивается жизнь и как глупо может закончиться…       Ольга, всерьёз испугавшись, попыталась оттолкнуть мужа и вырваться из ловушки, но Дима цапнул её одной рукой за плечо, а пальцы другой сложил в увесистый мужской кулак и сильно, по-боксёрски, почти без замаха, ударил жену в лицо. Она, на мгновение ослепнув от чёрной, заполнившей весь мир боли, подавилась криком, захлебнулась мукой, согнулась пополам и страшно забулькала горлом. А он, будучи не в силах остановиться, схватил её рукой за шею и с силой приложил головой о ребро столешницы, а потом, словно осознав, что натворил, застыл на месте.       Боли от второго удара она даже не почувствовала — тело уже отреагировало на шок от первого, и надпочечники выбросили в кровь такую дозу адреналина, что можно было наживую штопать раны или удалять самой себе аппендицит. Или же драться до смерти, не боясь небытия. Но лучше — бежать. Бежать быстро, без оглядки, не разбирая дороги — так, как того требовал от самки древний инстинкт самосохранения. Она отняла руки от лица, распрямилась и, с невероятной силой оттолкнув с дороги мужа, бросилась к выходу из квартиры. В считаные секунды справилась с заедающим замком и, прыгая через три ступеньки, стремясь оторваться от возможной погони, ссыпалась вниз по лестнице. Выбежав из подъезда, метнулась вправо, в густые заросли сирени. Вломилась в них, как разъярённый, сметающий всё со своего пути медведь, ободрала руки, ноги и бока, а потом, внезапно ослабев, упала на колени, согнулась в три погибели, прижалась разбитой, полыхающей болью головой к прохладной траве и так замерла, вдыхая запахи сырой земли, прелой растительности и застарелой кошачьей мочи.       Лежала, казалось, целую вечность, хотя в реальности прошло не более пяти минут, и пришла в себя лишь тогда, когда в её грязной судорожно сжатой руке беззвучно завибрировал телефон. Она со стоном всхлипнула, не глядя засунула девайс в карман домашних штанов и на четвереньках выбралась из кустов. С трудом приняла вертикальное положение, добрела до бордюра, что отделял тротуар от проезжей части, и без сил опустилась на него. Спрятала лицо в ладонях и опять застыла скорбным памятником самой себе, не обращая внимания на разрывающийся от вибрации карман.       Нужно было что-то делать, но из-за боли и шока она не могла понять, что именно. То ли побитой собакой выходить на оживлённый проспект и просить помощи у людей, то ли попытаться самой вызвать скорую. Господи, как же больно! Как же невыносимо больно! И что-то густое, чёрное, липкое всё льётся и льётся из того места, которое совсем недавно было носом, а сейчас превратилось в месиво из осколков костей, хрящей и сгустков свернувшейся крови.       Она попыталась встать на ноги, но не смогла — голова кружилась, перед глазами расплывались фиолетово-жёлтые круги, колени дрожали и подгибались, к горлу подкатывала тошнота от проглоченной юшки. Она снова села на бордюр, съёжилась, спрятала лицо в ладонях, коротко взмолилась: «Господи, помоги!»       И тут же, словно в ответ на эту неуклюжую молитву, кто-то легонько тронул её за плечо.       — Эй, — сказал этот кто-то смутно знакомым женским голосом, — вам плохо или просто отдыхаете?       Ольга отняла руки от лица и подняла голову, чтобы посмотреть на человека, предлагающего помощь, в которой она так отчаянно нуждалась. Увидела Киру — спокойную и безмятежную, словно Будда, с какой-то картонной коробкой в руках — и, коротко всхлипнув, всем своим избитым, израненным существом подалась ей навстречу.       — Нужна помощь? — терпеливо повторила Кира, а потом, видимо, всмотревшись в расквашенную физиономию той, кому хотела помочь, резко изменилась в лице и потрясённо спросила: — Ольга? Боже, что случилось?.. Что с вами? Вы ранены?       — Я… — попыталась сказать Ольга, но в носоглотке что-то мерзко хлюпнуло, чавкнуло, булькнуло, и она испуганно замолчала. Потом всё же выдавила из себя: — Нос… Больно… — и, сглотнув кровь, вновь всхлипнула.       — Вставайте, — сказала Кира и, взяв коробку под мышку, протянула руку. — Вы можете встать? Давайте я вам помогу. Ну же… Нужно ехать в травму.       — Я… сейчас… — пробормотала Ольга и действительно попыталась встать на ватные, трясущиеся холодцом ноги. Сделала шаг и наверняка упала бы, если бы не Кира, которая, бросив коробку, приняла её в свои объятия.       — Так, держитесь… — с натугой сказала госпожа Шмелёва, перехватывая госпожу режиссёра за талию и принимая на своё плечо основной вес её тела. — Потерпите, моя хорошая, машина рядом.       Она ещё что-то говорила, что-то ласковое и утешительное, но Ольга не слушала — все её силы уходили на то, чтобы сделать следующий шаг и при этом не потерять сознание от боли, которой на каждое движение отзывалась разбитая голова. Шаг, ещё шаг, пережить ощущение болтающегося в раскалённой лаве мозга, сглотнуть сладковатую кровь, крепче вцепиться грязной окровавленной рукой в худое плечо спутницы. Шаг, ещё шаг… Вот, наконец, и машина…       Она почти упала на переднее сиденье, на мгновение отключилась, но пришла в себя от резкой боли в самом центре черепа — это Кира, склонившись, осторожно промакивала месиво на её лице жёсткими марлевыми тампонами.       Ольга застонала и попыталась уклониться от этой варварской экзекуции.       — Потерпите, — в который раз умоляюще попросила госпожа Шмелёва. — Надо попытаться остановить кровь. Ох, твою ж налево!       Она не закончила, потому что госпожа режиссёр вдруг согнулась пополам и выблевала на свои ноги всё содержимое желудка: остатки пищи, пузырящуюся на воздухе желчь и какую-то чёрную густую массу, в которую превратилась проглоченная кровь.       — Твою мать! — с чувством повторила Кира и, аккуратно положив руку на её затылок, заставила чуть-чуть склонить голову. — Ну-ка, наклонитесь вперёд, чтобы вытекало. Не глотайте больше.       — Извините, — невнятно пробормотала Ольга, извиняясь скорее по привычке, потому что совсем не чувствовала стыда — только неимоверное облегчение оттого, что уменьшилась тошнота. И ещё хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось. Хоть как-нибудь. Хоть чем-нибудь. Пусть даже госпожа Шмелёва выбросит её сейчас из своей пижонской, вылизанной дочиста машины — ей всё равно. Сядет обратно на бордюр, и дело с концом.       — Всё нормально, — мягко сказала Кира и, достав из бардачка влажные салфетки, спокойно убрала рвоту, а потом снова подступилась со своими тампончиками. Судя по ощущениям, буквально вбила их в нос несчастной госпоже режиссёру, а затем заботливо поинтересовалась: — Терпимо?       — Очень больно, — жалобно ответила Ольга, у которой от всех этих манипуляций перед глазами прыгали кровавые звёзды.       — Так надо, — коротко сообщила Кира и, исчезнув из поля зрения, захлопнула дверь. От громкого, отозвавшегося новым болезненным спазмом звука Ольга вздрогнула и пропустила тот момент, когда госпожа Шмелёва вновь материализовалась на водительском кресле.       Пристегнувшись, она взяла в руки свой телефон и, открыв навигатор, негромко скомандовала: — Алиса, ближайший травмпункт.       Внимательно изучив карту, завела машину и, медленно тронувшись с места, взглянула на притихшую госпожу режиссёра:       — Вы как?       — Нормально, — монотонно прогундосила Ольга, хотя до нормальности там было как до Мекки пешком, и они обе это понимали.       — Выдержите, если я поеду быстро? Или помедленнее?       — Выдержу, — из последних сил пообещала Ольга и попыталась откинуться на спинку сиденья, но тут же пожалела об этом — в таком положении кровь вновь начинала затекать в носоглотку, вызывая приступы мучительной тошноты.       — Одну минуту, — вдруг сказала Кира и, резко бросив машину к обочине Новочеркасского проспекта, остановилась. — Я сейчас.       Она опять куда-то ненадолго исчезла, но Ольга, занятая неравной борьбой с болью и тошнотой, даже не задалась вопросом, куда и зачем. Ей было всё равно. Хотелось выблевать остатки внутренностей и выкачать из головы раскалённую лаву, которая поджаривала изнутри носоглотку и разве что не текла из глазниц и ушей. Если бы рядом был холодильник, она не раздумывая засунула бы голову в морозильную камеру, чтобы прекратить эту муку хотя бы на короткое время. Скорее бы добраться до травмы. Там можно попросить лёд… И укол лидокаина… И вообще… Где, чёрт возьми, носит эту женщину? Господи!       Ольга коротко застонала от претерпеваемой муки и хотела уже выйти из машины, чтобы идти пешком хоть куда-нибудь, где ей смогут оказать врачебную помощь, но в этот момент вернулась Кира и, усевшись на своё место, протянула страдалице какой-то свёрток.       — Вот, приложите к лицу, — сказала она, чуть ли не насильно вложив в руки госпожи режиссёра полиэтиленовый, мокрый на ощупь пакет с неизвестным содержимым.       — Что это? — слабым голосом поинтересовалась Ольга и осторожно прижала к перемолотому мужниным кулаком носу импровизированный компресс. Почувствовав благословенный холод, спросила: — Лёд?       — Гавайская смесь, — без тени улыбки сообщила Кира.       — Спасибо, — пробормотала Ольга, чувствуя, как раскалённая лава, в которой болтался её многострадальный мозг, начала потихоньку остывать, а острая боль в носоглотке постепенно сменяется болью тупой, тягучей, вполне терпимой.       — Десять минут, Оля, — сказала Кира, очевидно, желая хоть как-то её ободрить. — Потерпите ещё немного.       И, видимо, хотела добавить что-то ещё, но не успела — на весь салон заиграла одна из тех стандартных мелодий, которые по умолчанию ставят на вызов люди, не имеющие явных музыкальных предпочтений.       — Я слушаю, — резко сказала Кира в пустоту.       — Кира, ты где пропала? — спросили динамики чуть искажённым женским голосом. — Ночь на дворе, третий час…       — Я в курсе, — покосившись на впавшую в какое-то подобие транса пассажирку, ответила Кира. — У меня тут возникли… трудности.       — Понятно. — Собеседница, в которой госпожа режиссёр краем незанятого собственными скорбными делами сознания признала Валерию, тяжело вздохнула. — Когда приедешь?       — Не знаю, — Кира нервно дёрнула плечом, — задержусь ещё на пару часов, наверное. Ложись, не жди меня.       — Скажешь тоже, — возмутилась Валерия. — Я, конечно, дождусь. Что там у тебя?       — Потом, — коротко сказала Кира, очевидно, стремясь поскорее закончить разговор.       — С Матвеем что-то? — не отставала Валерия. — Ты с ними?       — Нет. — Кира, свернув с моста на набережную, отвлеклась от разговора на какую-то неприятную дорожную ситуацию и пробормотала себе под нос матерное ругательство.       — Что? — переспросила Валерия.       — Ничего, — раздражённо откликнулась Кира. — Долго объяснять. Всё, Лера, давай потом. Пока.       Госпожа Шмелёва, не слушая ответа, нажала кнопку отбоя и погнала машину по набережной с такой скоростью, с какой ездят лишь те люди, которым плевать на письма «счастья» со штрафами от ГИБДД. Ну, или те, кто действительно спешит доставить в травмпункт искалеченного человека. Искалеченного не кем-то, а родным мужем, прошу заметить. Тем самым мужем, который шестнадцать лет назад взял перед Богом ответственность за её душу и тело, а потом так страшно, так жестоко надругался и над тем, и над другим. И теперь надо как-то это всё осмыслить, перемолоть в муку прожитых будней, пережить. Вот только как? И какими моральными и физическими силами? Внутри пусто и тошно, а снаружи — изуродовано до неузнаваемости. Нет сил даже поплакать, а уж про полноценную истерику и говорить нечего. Чего уж тут теперь истерить? Сама виновата. Сама изводила полгода непонятными даже ей самой придирками, сама мелочно клевала мозг, сама усвистала на сомнительную свиданку и сама же довела сегодняшний скандал до абсурда. И в морду, получается, тоже сама себе дала. И головой об стол тоже сама себя приложила. Заявление тоже можно на саму себя написать. Чтоб уж наверняка.       Дойдя до этой крайней точки своих путаных размышлений, Ольга невесело усмехнулась, отняла от лица пакет с гавайской смесью и вдруг, не обращая внимания на присутствие чужого человека, начала хохотать как сумасшедшая. Хохотать и выкрикивать какие-то бессвязные обрывки обвинительной речи, в которой обличала не кого-нибудь, а саму себя. Хохотать и рвать ремень безопасности, которым её пристегнули чужие руки. Хохотать и отбиваться от этих самых рук, которые крепко держали, обнимали, утешали.       — Ну, тише… тише… — бормотала Кира, гладя захлёбывающуюся слезами и кровавыми соплями Ольгу по грязным спутанным волосам, поникшим плечам, напряжённой спине. — Тише, моя хорошая… Что вы, в самом-то деле… Тише…       — Не могу! — кричала трясущаяся, бьющаяся в натуральной истерике Ольга, судорожно сжимая и разжимая пальцы, дёргая головой, выгибаясь всем телом, суча и перебирая ногами. — Не могу больше так! Не могу!       — И не надо, — ласково увещевала её Кира, не забывая при этом фиксировать конечности истерички, будто заправский санитар. — Не надо. Всё будет хорошо — вот увидите. Ну же, Оля… Тише… Тише… Ч-ш-ш-ш…       Она ещё долго держала, гладила и уговаривала перестать, а Ольга всё никак не могла успокоиться, рыдала, выла, скулила от боли и страха, цеплялась за её руки, несла какую-то бессвязную чушь, а потом, устав от собственной тьмы, опустошённо умолкла и долго сидела, уткнувшись лбом в тёплое плечо совершенно чужого человека, который в самые трудные минуты её жизни почему-то оказался рядом. Почему? Этот вопрос внезапно показался ей очень важным, и она глухо спросила:       — Что вы делали у моего дома? Почему вернулись?       — Почему? — В голосе Киры послышалось слабое недоумение. — Вы же сами мне позвонили… Позвонили и сбросили. Я и вспомнила, что не отдала вам коробку с рисунками и фотографиями. Решила, что лучше вернусь сегодня, чем буду выкраивать время на неделе. Я же вам написала, что сейчас привезу, и вы вроде как даже прочитали.       — Это была не я, — угрюмо сказала Ольга и, отстранившись, села прямо.       — Ясно. — Кира едва заметно вздохнула и потянулась выключить аварийку. — Поедем-ка всё-таки в травму, Ольга Сергеевна. Не нравится мне ваше кровотечение, — сообщила она, косясь на присмиревшую после истеричного взрыва пассажирку. — Как бы не перелом.       И ведь как в воду глядела.       — Перелом, — сообщил молодой врач, разглядывая с ещё неизжитым любопытством результаты компьютерной томографии, на которую госпожу режиссёра отправили почти сразу, как они переступили порог круглосуточной частной клиники. — Со смещением, — не без удовольствия добавил он и взглянул на уже получившую лошадиную дозу успокоительного и потому безучастную ко всему на свете пациентку. — Сколько времени прошло с момента нанесения травмы?       Ольга вопросительно взглянула на Киру, которая скромно сидела на стуле у выхода из кабинета, и та, немного подумав, ответила:       — Около часа.       — Около часа, — промурлыкал доктор, готовя какие-то страшные на вид инструменты и набирая в шприц прозрачную жидкость. —       Аллергия на анестезию есть?       — Нет, — устало ответила Ольга. — Вроде нет.       — Анкету заполняли?       — Да, — ответила за неё Кира, которая действительно заполнила все бумаги, пока она была на КТ.       — Ладно, — врач помедлил, — вколю чуть-чуть, и подождём реакции.       Он вколол анестезирующее вещество в то мягкое месиво, которое Ольга ощущала на месте собственного носа, и принялся развлекать посетительниц пустым разговором, в котором пациентка по понятным причинам не участвовала. Говорить и глотать было больно, и потому она молча полусидела-полулежала на жёсткой медицинской тахте, откинувшись головой на её подголовник, изредка сглатывала накопившуюся слюну и ни о чём не думала. Ни о муже, который впервые в жизни поднял на неё руку и так страшно искалечил, ни о дочери, которой так и не написала, что вернулась домой без приключений, ни о той истерике, которую недавно закатила в присутствии совершенно постороннего человека. Ни о чём. И так оно было даже к лучшему.       Врач, убедившись, что аллергической реакции нет, вколол остатки анастетика, ещё немного подождал и начал производить с её многострадальным носом какие-то воистину изуверские манипуляции аж обеими руками, и хотя, благодаря обезболивающему, она ничего не чувствовала, зато отлично видела маниакальное лицо эскулапа и слышала, как внутри черепа, ближе к глазницам, что-то неприятно хрустит и поскрипывает, то ли вставая на определённое природой место, то ли, напротив, безнадёжно отдаляясь от оного.       — Всё, — спустя десять минут сообщил врач. Он принял из рук медсестры смоченные чем-то резко пахнущим маленькие тампончики и безжалостно затолкал их в нос пациентки, чтобы она уж точно не смогла дышать, сдохла от удушья и никуда не делась. — Сейчас Анна, — он кивнул в сторону помощницы, — наложит вам повязку и гипсовый лонгет. Ни то, ни другое самостоятельно не снимать. Через два дня к лору на перевязку. Это понятно?       — Да, — гнусаво выдавила из себя Ольга, с опаской наблюдая за тем, как её лицо опутывают бинтом, словно готовя его несчастную обладательницу к преждевременной мумификации.       — А что с головой, доктор? — подала голос Кира.       — Там рассечение и довольно большая гематома, — ответил травматолог, ещё раз коротко осмотрев место, о котором шла речь. — Ссадину мажьте фукорцином. Наблюдайте за состоянием. Если будут признаки сотрясения, такие как головокружение, потеря координации, судороги, рвота, — срочно к врачу. Я напишу в рекомендациях.       — Благодарю вас, доктор, — сказала Кира, поднимаясь.       — Выздоравливайте, — пожелал им обеим травматолог и, усевшись за свой компьютер, потерял всякий интерес и к травмам, и к их «счастливым» обладателям.       Ольга, дождавшись окончания всех медицинских манипуляций в исполнении медсестры, осторожно сползла с тахты и тут же с готовностью вцепилась в протянутую руку своей спасительницы (по-другому не назовешь). Кира вывела её в коридор, бережно усадила на стул и, присев рядом на корточки, вдруг тихо сказала:       — Оля, это, конечно, не моё дело, но… Кто это сделал? Муж?       — Объелся груш, — кривовато усмехнулась Ольга.       — Понятно, — нахмурившись, кивнула Кира. — Вы будете заявлять на него? Если будете, то нужно взять у врача справку о побоях.       — Заявлять?.. — заторможенно переспросила Ольга. — Я… Нет… Наверное, не буду.       — Ну, смотрите, — Кира пожала плечами, — потом доказать что-либо будет сложнее.       — Он отец моего ребёнка, — с тоской сказала Ольга, словно это могло объяснить её нежелание писать заявление в полицию. Впрочем, действительно могло. Одно дело засудить незнакомца, и совсем другое — родного человека, которого она некогда столь горячо любила, с которым на протяжении многих лет ложилась в постель, от которого сразу после свадьбы понесла желанную дочь.       Госпожа Шмелёва не стала спорить, лишь опять пожала плечами и ушла за бумажками и выписками. Вернувшись, предложила руку и осторожно довела до машины. Усадила, пристегнула, устроилась за рулём сама, завела двигатель, взглянула вопросительно и, не дождавшись каких-либо указаний, тронулась с места.       — Куда мы едем? — заставив себя очнуться от медикаментозного морока, запоздало обеспокоилась Ольга.       — Ко мне, — спокойно ответила Кира. — Я, знаете ли, дома с восьми утра не была. Хотелось бы заглянуть.       — Извините, — пробормотала госпожа режиссёр. — Я вам подкинула проблем.       — Вы не должны извиняться, — мягко сказала Кира. — Ни перед кем и ни за что. Вашей вины в произошедшем нет.       — Угу. — Ольга зябко поёжилась и тупо уставилась на свои грязные избитые руки.       Кира, заметив её поёживание, включила печь. Помолчав, спросила:       — Ничего, что мы едем ко мне? Вы не против?       — Мне всё равно, — устало откликнулась Ольга и, не находя в себе сил на искреннюю благодарность, всё же поблагодарила: — Спасибо вам за всё. — Она немного помолчала и продолжила: — Я оплачу химчистку салона, тут везде следы.       — И кто только покупает машины с бежевым салоном? — хмыкнула Кира.       — Видимо, вы, — равнодушно ответила Ольга, не уловив отсылки к дневному разговору, в котором бывшая «жена» упрекала госпожу Шмелёву в непрактичности и расточительстве.       — Ну да, — как-то не слишком уверенно подтвердила Кира, — видимо, я. — Она тяжело вздохнула. — Просто никак не могу привыкнуть к тому факту, что эта крутая тачка — моя. Меня, знаете ли, вполне устраивал мой старый «гольф», но Лера сказала, что на нём стыдно приезжать в приличное общество. И вот… Заставила меня купить это, — Кира махнула рукой, обводя рукой салон, — ещё эта дурацкая коробка-автомат. Совершенно ничего не нужно делать руками и ногами, представляете? Не машина, а прямо-таки голубая мечта одноногого пирата.       Ольга, поняв, что её пытаются отвлечь пустой болтовней от тяжких дум, вежливо, одними губами, улыбнулась, но беседу не поддержала, и госпожа Шмелёва, уловив её невысказанное вслух желание помолчать, тоже умолкла и до самого дома не проронила ни слова.       А госпожа режиссёр сидела, отвернувшись к окну, тупо смотрела на своё изуродованное отражение в тёмном окне и безучастно думала о том, что теперь её жизнь никогда не будет прежней. И если раньше ещё как-то можно было решить разногласия с мужем — самой или прибегнув к помощи психолога — и избежать развода, то теперь, после случившегося, подобный исход попросту невозможен. Потому что прощать эту жуткую ночь, эту боль и этот ужас — нельзя, да и незачем. Их брачный союз, державшийся исключительно на её самоотверженной любви и самопожертвовании, себя исчерпал — это следует признать, записать в убытки и двигаться дальше. Главное, не дать слабину. Потому что назавтра он протрезвеет, осознает, что натворил, будет валяться в ногах и наматывать сопли на кулак, а потом, поняв, что ей безразлично, начнёт неосознанно (или осознанно?) манипулировать, используя в качестве рычага давления дочь и то неизбывное чувство вины, которое знакомо каждой нормальной матери. Ну а что будет дальше — когда и этот номер не сработает, — Ольга не знала. Ей казалось, что за шестнадцать лет брака она изучила этого мужчину вдоль и поперёк, что знает его как облупленного, что способна предсказать его поступки и реакции, но оказалось, что это не так и что она долгие годы делила быт и постель с незнакомцем, который способен упиться до невменяемого состояния, а потом отрабатывать на женщине нехитрые приёмы кухонного бойца. Спасибо, хоть не убил. А ведь мог, мог…       Ольга мрачно усмехнулась своему отражению и, очнувшись от невесёлых мыслей, заметила, что машина стоит в узкой и длинной арке перед автоматическими воротами из литой вязи, которые медленно и неохотно открывались, приглашая их внутрь. Кира аккуратно заехала в маленький, оборудованный под парковку двор-колодец, филигранно, на радость любому перфекционисту, припарковалась и помогла спутнице выйти из автомобиля. Закинула на плечо рюкзак, а затем крепко взяла Ольгу за локоть и потащила её, едва стоящую на ногах, за собой — к чёрному входу, мимо будки дремлющей над вязанием консьержки, вверх по этой немыслимой лестнице, которую госпожа режиссёр и в здоровом-то виде едва одолела, а сейчас и вовсе оказалась не в силах форсировать дальше второго этажа.       — Ничего-ничего, — задыхаясь, бормотала Кира, таща её по лестничным пролётам практически на себе. — Почти пришли. Когда же эти сволочи сделают лифт? Дом высокой культуры, твою мать. Выше некуда…       Наконец взобрались. С многочисленными передышками, не без жертв в виде порванного рукава рубашки госпожи Шмелёвой, уже не особо соображающие, куда и зачем идут, — но взобрались. Кира шумно выдохнула, вновь подставила плечо норовящей опуститься прямо на пол Ольге, достала из рюкзака ключи и принялась ковыряться в замке.       Спустя минуту безуспешных попыток открыть оный чертыхнулась и, сдавшись, нажала на кнопку звонка. Отворила Валерия — юная, свежая, красивая, приятно пахнущая какими-то лёгкими незнакомыми духами, — и госпожа режиссёр невольно подумала, что на её фоне они с Кирой выглядят сущими бомжихами: обе грязные, потные, запыхавшиеся. В несвежей одежде, благоухающие отнюдь не розами, а кровью, рвотой и стерильным бинтом.       — Ну у тебя и видок, — осуждающе сказала Валерия, принимая из рук Киры рюкзак и переводя взгляд на полумёртвую от боли и усталости Ольгу. — А это кто? — спросила она, без особого, впрочем, удивления, как будто госпожа Шмелёва каждую ночь приводила домой избитых женщин в залитой кровью одежде.       — Это Ольга, режиссёр фильма по гранту. Не узнала?       — А-а-а, — протянула Валерия и бестактно, словно Ольги нет рядом, поинтересовалась: — И кто это её так?..       — Потом расскажу. — Кира сделала рукой приглашающий жест: — Проходите, Оля. Сейчас я организую вам душ и чистую одежду.       — Я сделаю, — тут же отозвалась её партнёрша. — Иди тоже в душ и отдыхай.       — Хорошо, — согласилась госпожа Шмелёва. — Дай Ольге переодеться. Что-нибудь из моего рабочего. Мы почти одного роста. — Она окинула госпожу режиссёра оценивающим взглядом, задержалась на груди и бёдрах, потом с сомнением добавила: — Разве что в объёмах будет маловато. В общем, подбери что-нибудь свободное.       — Конечно, я всё сделаю, не переживай. Пойдёмте, — сказала Валерия гостье, и та послушно последовала за ней в одну из комнат, которая, как оказалось, была совмещена с гостевым санузлом.       Валерия выдала ей чистое полотенце и ворох чужой неглаженой одежды, показала, как пользоваться навороченной душевой кабиной и, приняв слова благодарности, оставила в ванной комнате одну. Впрочем, ненадолго — спустя минуту, предварительно постучавшись, заглянула Кира и, озабоченно хмурясь, попросила:       — Не закрывайтесь на замок, пожалуйста. Мало ли что.       — Хорошо, — пообещала Ольга и, когда её всё же оставили наконец в покое, опустила крышку унитаза, села и долго сидела, устремив взгляд в одну точку — ни о чём не думая и ничего не желая, просто будучи не в силах что-либо делать.       Дважды под дверь приходила Кира, стучалась, спрашивала, всё ли в порядке. На третий раз заглянула, оценила ситуацию, подошла.       — Оля, — тихо сказала она, присаживаясь перед ней на корточки. — Оля, послушайте меня. Вам нужно принять душ. Нужно смыть с себя кровь и… всё это. Нужно переодеться, в конце концов. Слышите?       — Да, я сейчас, — сомнамбулически кивнула Ольга, не сделав даже попытки подняться. — Сейчас.       — Давайте я вам помогу, — предложила Кира.       — Нет, — покачала головой Ольга, — я сама.       Она заставила себя встать и, не обращая внимания на присутствие чужого человека, стянула с себя грязную вонючую футболку.       — Будете смотреть? — даже не подумав прикрыться, равнодушно спросила она у госпожи Шмелёвой, которая зачарованно пялилась на её белую полноватую грудь и, кажется, даже не собиралась это дело прекращать.       — Нет, — вздрогнув, пробормотала Кира и поспешно отвела взгляд. — Простите.       Она вышла, а Ольга полностью разделась и забралась в душевую кабину. Включила горячую воду, опустилась на специальную приступочку и, направив душ на плечи, долго ждала, пока тугие струи смоют с неё всю боль и весь ужас минувшей ночи. Не дождалась. От случившегося было уже не отмыться, и это ощущение липкой, въевшейся в кожу — никакой мочалкой не отдерёшь — грязи, наверное, останется с ней навсегда, до конца жизни. И до конца жизни она будет помнить, как лежала на сырой земле в кустах сирени, как плакала от невыносимой боли, как глотала свою сладкую кровь и как вдыхала запах застарелой кошачьей мочи, желая то ли умереть, то ли вовсе не рождаться…       Она вылезла из душа, наскоро вытерлась полотенцем, натянула, морщась от отвращения, своё несвежее бельё, переоделась в чужую, остро пахнущую не выполосканным до конца кондиционером одежду и стеснённо повела плечами — с объёмами футболки Валерия всё-таки промахнулась, а может, просто не нашла ничего более подходящего. Госпожа режиссёр устало вздохнула и, смирившись с очередным неудобством своего зависимого положения, заглянула в тумбочку под раковиной. Нашла упаковку прокладок и с облегчением освежилась.       Кажется, всё. Она выбросила в урну мусор и наконец разрешила себе взглянуть в зеркало. Внимательно, без каких-либо эмоций, словно не в отражении, а на чужой физиономии, рассмотрела ком пращевидной повязки и гипсовую нашлёпку лонгета, осторожно помассировала отходящие от анастетика щёки, облизала сохнущие от дыхания ртом губы, смочила ватный диск и оттёрла засохшую кровь везде, где увидела. Осторожно пригладила испачканные кровью и фукорцином волосы. Усмехнулась. Красотка, ничего не скажешь. Умереть — не встать. Причём, смерть будет не из лёгких.       Она вышла из ванной комнаты и, оглядев интерьер комнаты, в которой её оставила Лера, растерянно замерла. Кровать здесь имелась, но постельного белья ей никто не предложил, да и вообще спать не приглашали. Может, нужно, несмотря на раннее утро и сшибающую с ног усталость, дождаться первого транспорта и уйти? Да, наверное, так и следует сделать. Она и так чересчур злоупотребила временем и вниманием госпожи Шмелёвой, и сейчас от неё наверняка ждут, что она вежливо поблагодарит за гостеприимство и отвалит в голубые дали решать свои проблемы самостоятельно. Как и подобает взрослому человеку.       Она решительно вышла из комнаты и пошла на свет в гостиной. Постучала об косяк, обозначая своё присутствие, и прошла вглубь, к стоящему прямо посередине дивану, на котором в расслабленной позе сидела так и не дошедшая до душа Кира.       — Всё нормально? — спросила хозяйка квартиры, жестом приглашая присоединиться к её компании.       — Да, — ответила Ольга, присаживаясь на самый край дивана. — Я, наверное, пойду.       — Куда? — приподняв бровь, поинтересовалась Кира.       — Не знаю, — Ольга пожала плечами, — найду куда.       — Не говорите ерунды, Оля, — устало попросила Кира. — И если уж вам так хочется куда-то идти, то идите, пожалуйста, спать. Вам нужно отдохнуть и восстановить силы. Лера, ты постелила человеку постель?       — Нет ещё, — отозвалась Лера из того угла гостиной, где была оборудована небольшая кухня. — Ты будешь есть? — спросила она, открывая холодильник. — Я запекла рыбу, она нежирная. И салат сейчас быстренько сделаю.       — Нет, спасибо. Не хочется.       — Ты сегодня вообще ела?       — Конечно.       — Что именно?       — Ну что ты меня допрашиваешь, как ребёнка, Лера?       — Потому что ты, как ребёнок, забываешь поесть.       — Я ела. И хватит об этом, — раздражённо сказала Кира. — Оля, вы голодны?       — Нет, спасибо, — поспешно отказалась Ольга, которую чуть не стошнило от одной мысли о еде.       — Чаю?       — Нет, спасибо. Я… Мне… неприятно глотать.       — Может, чего-нибудь холодного?       — Не знаю…       — Лера, сделай, пожалуйста, нашей гостье холодный сладкий чай.       — Сейчас. Тебе налить вина?       — Нет, — коротко ответила Кира и, потеряв интерес к разговору, уставилась в свой телефон.       Ольга подумала про своего электронного друга, без которого в современном мире человек как без рук, и попыталась вспомнить, где и когда могла его оставить. Не вспомнив, посмотрела на хозяйку дома и неуверенно спросила:       — Вы не знаете, где мой телефон?       — У меня в рюкзаке, — ответила Кира, не отрываясь от чтения какого-то текста. — Принести?       — Нет. Наверное, нет…       — Лера, — попросила Кира помощницу, — принеси, пожалуйста, мой рюкзак. Он в коридоре.       Валерия вручила госпоже режиссёру чашку с холодным чаем и послушно метнулась выполнять просьбу. Принесла рюкзак, достала из него замурзюканный телефон и передала оный законной владелице. Потом молча принесла влажные салфетки.       — Спасибо, — Ольга, пробормотав слова благодарности, принялась оттирать кровь и грязь с чехла и экрана.       — Ты где эти штаны нашла? — вдруг спросила у своей партнёрши Лера.       — В шкафу, — рассеянно ответила Кира.       — Неправда, я их оттуда в рабочее отложила.       — Ну, значит, там и нашла, — не вступая в спор, покладисто согласилась Кира. — Буду я ещё разбираться, где что лежит. И так голова пухнет.       — Ты что, действительно не понимаешь, что в этом, — Валерия брезгливо ткнула пальцем в штанину, — нельзя выходить в люди?       — Господи, да отстаньте вы от меня все… Сколько можно?.. — жалобно пробормотала Кира, и Ольга, ставшая невольной свидетельницей обоих актов этого своеобразного марлезонского балета вокруг штанов госпожи Шмелёвой, слабо улыбнулась — действительно, сколько можно?..       — Если от тебя отстать, то ты будешь ходить как последняя бомжиха, — с интонациями сварливой жены возразила Лера. — Вот сегодня я не уследила, и ты откопала где-то это уродство.       — Чистое — и ладно, — примиряюще сказала Кира. — Дырок тоже нет.       — Женщина-а-а, — протянула Валерия, — снимай с себя это убожество, и чтоб я больше на тебе их не видела.       — Прям сейчас? — скептически спросила Кира, и Ольга без интереса, просто констатируя факт, подумала, что с неё, пожалуй, станется.       — Ещё раз увижу — покусаю, — пригрозила Лера.       — Я не расстроюсь, — парировала Кира, а госпожа режиссёр вспомнила, как давным-давно, в прошлой жизни, она сама, флиртуя, обещалась покусать госпожу Шмелёву, и той это определённо нравилось.       Как же давно это было! Всего несколько часов назад, но эти часы вместили в себя столько событий, столько боли и страха, что кажется, будто прошла целая вечность. Господи, когда же, наконец, закончится этот ужасный бесконечный день?..       — Какой долгий день… — словно прочитав её мысли, тихо сказала Кира. — Всё никак не кончается.       Она запрокинула голову на спинку дивана, прикрыла глаза и, кажется, даже собралась задремать. А Ольге только сейчас пришло в голову, что госпожа Шмелёва тоже не железная, тоже уже не девочка и, наверное, смертельно устала таскать на себе по травмпунктам и лестницам взрослую женщину, у которой, вообще-то, есть муж, друзья и прочие родственники разной степени близости. Как-то по-дурацки всё получилось.       — Кирюша, — Валерия подошла вплотную к партнёрше, склонилась, поцеловала её в губы, ласково погладила по плечу, — иди в душ и ложись, уснёшь же сейчас прямо тут.       — Да, одну минутку, — сонно пробормотала Кира. — Сейчас.       — Давай, давай, — Лера легонько потянула её за руку, — иди отдыхать.       Кира послушно поднялась и сказала:       — Постели, пожалуйста, Ольге, чтобы она могла лечь.       — Хорошо, не переживай, — пообещала Лера. — Иди сама ложись.       — Спокойной ночи, Оля, — попрощалась с гостьей Кира.       — Спокойной ночи, — отозвалась та. — Спасибо вам за всё.       — Не берите в голову, — ответила госпожа Шмелёва в своей обычной расслабленной манере и наконец ушла в спальню, а госпожа режиссёр, глядя ей вслед, долго пыталась идентифицировать то неприятное чувство, которое возникло у неё в районе чревного сплетения в тот момент, когда Валерия поцеловала свою партнёршу в губы. Неприязнь к столь открытой демонстрации интимной жизни? Зависть к чуткой заботе? Или, чем чёрт не шутит, — ревность?..