И не кончается объятье

      Сидела бы так до самого утра, но усталость взяла своё: загнала в постель, погрузила в вязкую поверхностную небыть, утопила в пограничной хляби, наполнила сознание яркими бессвязными образами, которые, если верить учёным, не знающий устали мозг кроит из чуть поблёкшего полотна краткосрочных воспоминаний. Кроит словно по одному лекалу, безжалостно отбрасывая прочь, в бездонную пропасть забвения, лоскуты недавно прожитого — неважного, ненужного, зачем-то случившегося. А потом, расправившись с пережитым, уходит в мягкую перезагрузку медленного сна, чтобы освободить стек оперативной памяти для впечатлений нового дня.       Раньше Ольга, как и большинство людей, такие «предперезагрузочные» сны видела нечётко — словно сквозь линзу первого, механического ещё телевизора, технические возможности которого позволяли лишь различать силуэты декораций да узнавать лица актёров на крупных планах — не более того, — и, как следствие, наутро помнила эти смазанные картинки плохо или не помнила вовсе. Однако нынешней ночью, в непривычном месте, в чужой мягкой постели, на фоне болезни и стресса, она впервые в жизни испытала опыт того мучительного сновидения, когда будто бы наяву проживаешь каждую секунду грёзы, тонешь в ней, словно в болотной трясине, раз за разом переживая одну и ту же обыденную ситуацию, в которой, однако, есть какая-то неуловимая неправильность, и гадкая неправильность эта рано или поздно превращает безопасную неявь в сущий кошмар.       А ведь всё начиналось вполне безобидно: она просто возникла из ниоткуда посреди сновидения и тут же начала подниматься по широкой лестнице ухоженного подъезда. Она знала, что ищет дверь. Обычную деревянную дверь, обитую снаружи чёрным дерматином, из прорех которого местами торчит белый войлочный утеплитель. Ту самую дверь, что много лет оберегала от вторжения хрупкий уют, созданный в эпоху тотального дефицита из хаоса чужих вещей, — после сложного (и не совсем законного) обмена жильё досталось их семье вместе со всем не нашедшим места в багаже репатриантов материальным добром. Наверное, они с радостью забрали бы с собой на землю Обетованную и массивный антикварный буфет, раскорячивший свои деревянные телеса на добрую четверть кухни; и старые книги из хозяйского кабинета; и фотографии сонных иудейских лиц со стен; и даже увядшие цветы с подоконников — но судьба-злодейка, как обычно, была жестока к гонимому народу, и они отправлялись в скитание по очередной пустыне с несколькими туго набитыми чемоданами, в которые с трудом уместилось самое ценное и дорогое. Жаль только, что не впихнуть в их растянутое нутро ни пожилых, наотрез отказавшихся уезжать родителей, ни верного школьного друга, ни старого облезлого кота, который остался на попечении чужих ему людей и сдох через месяц от тоски и камня в мочеточнике. Да и квартиру эту — светлую, просторную, полученную дедом-генералом за верную службу проклятому режиму — тоже жаль, но куда, куда деваться?..       Всей этой предыстории Ольга, разумеется, не знала. Для неё это место — огромное, трёхкомнатно-коридорное, зеркально-паркетное, в любое время года залитое ярким солнечным светом, навсегда отмеченное радостью лёгкого детского бытия — началось в четыре года, и здесь, в этом волшебном месте, из себя маленькой она незаметно выросла в себя большую. Здесь же, в укромном уголке детской, в рисунках и поделках, в красках и глине, в игрушках и виниловых пластинках, поселилась и долгое время жила её по-малышачьи безграничная, в груди не умещающаяся, любовь к мамочке, от которой после смерти отца остались лишь вялое, само себя стыдящееся чувство дочернего долга да странная, круто замешенная на ревности благодарность за то тепло, что внезапно нашлось у холодноватой и властной Ангелины Александровны для новорождённой внучки.       А ещё отсюда, из этой квартиры, на жёстких обшарпанных носилках с крестом вынесли бледного, ласково улыбающегося её испугу папу. Вынесли и увезли так далеко, что он не смог (или не захотел?) вернуться — упокоился серой пылью в тесном пространстве урны для праха, прикопанной в правом верхнем углу семейной могилы, аккурат над головой собственной матери. И ещё очень долго — год или два, — выходя во внешний мир, очарованная жизнью вне горя, одурманенная радостью побега, одураченная эгоистичной юностью, она умудрялась напрочь забывать о папином «несуществовании» и вспоминала об этом, лишь когда переступала порог дома, в одной из квартир которого две женщины, таясь друг от друга, все никак не могли пережить потерю.       В те времена она поднималась по лестнице медленно, шаркая по ступеням тяжёлыми ногами, не поднимая повинной головы, автоматически считая этажи, заранее замирая нутром перед встречей с чужой болью, которая отражала и множила её собственную. И вот сейчас, в медленном неверном сне, который трудно отличить от яви, она переживала это трудное восхождение вновь.       Вот только с каждым шагом, с каждой преодолённой ступенью, нереальность сна медленно, но неуклонно менялась: сужались и расширялись пролёты, сыпалось и крошилось пространство под ногами, стены подъезда окрашивались в немыслимые цвета единорожьего поноса, а знакомые до боли скабрёзные надписи, коими в девяностые самовыражалась местная гопота, обнаруживались в тех местах, где их отродясь не бывало. Их вообще не должно было быть — в годы так называемой стабильности всю грязь закрасили плотной зелёной краской, а поверх засадили унылыми трафаретными цветочками, — но поди ж ты: она всё равно нашла лазейку и проросла в чужом сновидении всё той же сорной травой матерщины и похабщины.       Ольга, прочитав очередной шедевр самобытной мысли, который внезапно материализовался на стене родного третьего этажа, аккурат под цифрой «3», запнулась о последнюю ступеньку и наконец почувствовала неясное беспокойство. Что-то было не так. Что-то было неправильно и неладно, но она никак не могла понять, что именно, и бесцельно бродила по непривычно огромному общему коридору, тыкаясь носом в одинаковые стальные полотна, на которых не наблюдалось ни номеров квартир, ни дверных ручек, ни звонков, ни глазков — словом, ничего того, что делает условный кусок дерева или металла входной дверью. Будто её мать и другие соседи коллективно сошли с ума и коллективно же замуровались в своих жилищах, не желая иметь ничего общего с ненормальной нормальностью этого мира.       Ольга в нерешительности остановилась перед той дверью, за которой должна была скрываться её квартира, и, подняв тяжёлую, очужелую руку, осторожно постучала. Странный материал, который при более внимательном рассмотрении оказался вовсе не сталью, а чем-то мягким, податливым, на ощупь как будто резиновым, слегка прогнулся под костяшками её пальцев и без следа поглотил тихий стук. Тогда она замахнулась от плеча и постучала сильнее, уже кулаком — так, что под ударом полотно вдруг разошлось неровным кругом, раззявилось жидкой прорехой, а потом, спустя мгновение, сомкнулось своеобразным наручником на её запястье, отсекая кисть от остального тела. Ольга, почувствовав, что вместо руки у неё теперь пустота, судорожно дёрнулась, пытаясь освободиться, и, когда ей это не удалось, горько, по-животному взвыла — словно попавший в капкан волк, прозревающий страшную смерть от голода или пули.       Проснулась от этого смертного потустороннего воя, вскинулась на постели и долго сидела, раскачиваясь, баюкая онемевшую руку, сухо всхлипывая от пережитого ужаса. Кошмар был настолько реалистичным, что дурное тело, которое, как оказалось, не так уж и трудно обмануть, никак не могло успокоиться: тряслось, задыхалось, пульсировало брюшной аортой, судорожно сжимало сердечную мышцу — да так сильно, до невыносимой колющей боли, что в какой-то самый острый момент панической атаки Ольге показалось, что это конец, и сейчас она умрёт от разрыва сердца или кровоизлияния в мозг, и чужие люди найдут её бездыханное тело и вряд ли так уж обрадуются этому факту.       Она сделала над собой неимоверное усилие, сползла с кровати и на неверных, подкашивающихся ногах дошла до ванной комнаты, где, встав на колени перед душевой кабиной, засунула голову под ледяные струи душа и так замерла. Через минуту голова и лицо онемели от холода, и она, прикрутив кран смесителя, без сил опустилась на пол, не обращая внимания на мокрые патлы волос, с которых холодные капли стекали за ворот футболки, щекоча шею и плечи. Разболтанная повязка на носу тоже насквозь промокла, и Ольга, презрев рекомендации травматолога, стащила её через голову и отбросила в сторону мусорного ведра. Туда же отправились размякшие, бурые от застарелой крови тампоны, которые она извлекла из своего многострадального носа, позволив ему тем самым дышать более-менее свободно.       «Так-то лучше, — пробормотала она, подбадривая себя звуком собственного голоса. — Так-то лучше, верно?»       Подхлестнув себя таким образом, она с трудом поднялась и вернулась в спальню. Открыла шторы, отыскала свой телефон, сжала его в кулаке, без сил упала на постель и долго лежала ничком, уткнувшись лбом в подушку, позволяя своей бренной измученной плоти восстановиться после очередного приступа.       Когда за сорок минут до назначенного Кирой часа икс прозвонил будильник, она с трудом заставила себя встать. Почистила зубы, расчесала волосы, собрала их в небрежный пучок на макушке, переоделась в свою сухую и чистую одежду и некоторое время тупо стояла перед зеркалом на раздвижной дверце шкафа, пытаясь убедить саму себя, что футболка не такая уж и мятая и в ней вполне можно выйти в люди. В конце концов, она идеально подойдёт под замурзюканные домашние тапочки и синяки под глазами, которые со вчерашнего вечера стали как будто ещё больше и из насыщенно-фиолетовых превратились в элегантно-бордовые, с коричнево-зелёной каймой по краям. Нос под лонгетом тоже был опухшим и как будто немного кривым, что наводило на нехорошие мысли о компетенции давешнего травматолога.       Ольга осторожно ощупала нос и подглазья, а затем, скривившись от отвращения, поспешно отвела взгляд от отражения, чтобы не видеть то чучело, с которым беспристрастное зеркало предлагало ей идентифицировать себя любимую. Нет уж, лучше туда вообще не смотреть. В ближайшую неделю уж точно.       Она взглянула на часы и, решив, что ещё успеет перед выходом выпить кофе, поспешила в гостиную, где уже вовсю кипела какая-то непонятная деятельность. Кира — уже полностью собранная, элегантно одетая и даже, о чудо, причёсанная — сидела за кухонным столом и привычным росчерком подписывала бумаги, которые Лера — медлительная, ещё тёплая от неги сна, в одном накинутом на короткий пеньюар халатике (том самом, кстати, который в своё время так подло не скрыл прелести госпожи Шмелёвой от внимательного взгляда госпожи режиссёра) — приносила ей из лотка тихо шуршащего миниатюрного принтера, водружённого за неимением места на подоконник.       — Доброе утро, — негромко поприветствовала она хозяек квартиры, остановившись на полпути к кофемашине.       — Привет, — хрипловатым со сна голосом отозвалась Лера и ловко подсунула своей патронше очередную стопку бумаг.       — Доброе утро. — Кира, оторвавшись от бумаг, взглянула на госпожу режиссёра таким инквизиторским взглядом, что той немедленно захотелось покаяться во всех смертных грехах, пересдать на пятёрки все экзамены, начиная с начальной школы, ну, или, на худой конец, заплатить какие-нибудь налоги. — Что с повязкой? — строго спросила госпожа Шмелёва, возвращаясь к своему занятию. — Зачем сняли?       — Она сама, — солгала Ольга, пытаясь сделать так, чтобы голос звучал убедительно. — Во время сна.       — Ладно. — Кира кивнула. — Как общее самочувствие?       — Намного лучше, — совершенно не покривив душой, ответила Ольга. По сравнению со вчерашним днём и несмотря на утреннюю паническую атаку, она действительно чувствовала себя неплохо: голова хоть и была тяжёлой, как чугунная чушка, но совсем не болела, да и едкое жжение в носу и глотке почти сошло на нет.       — Это хорошо. — Кира поставила последнюю подпись, закрутила колпачок авторучки и привычным жестом сунула её в карман своего невозможно стильного пиджака, светло-серый цвет которого как-то уж очень удачно оттенял её изменчивые крапчатые глаза, и от этого они казались ясными и прозрачными, словно живая вода в лесном озере.       Ольга какое-то время оцепенело рассматривала игру и мерцание света в этих непостижимых глазах, а потом, осознав, что опять неприлично пялится, поспешно отвернулась и, подойдя к навороченной кофеварке, почти без проблем наколдовала себе крепкий кофе.       Встала, облокотившись бедром о ребро кухонной столешницы, и за неимением лучшего зрелища принялась наблюдать за тем, как Лера сортирует по папкам бумаги, а Кира наставляет её тихим монотонным голосом.       — Здесь рецензии на квалификационные работы, — говорила она, прижав ладонью меньшую стопку документов. — За ними приедет аспирант Каргопольцева. Здесь, — она легко постучала сухим пальцем по стопке побольше, — рецензии дипломников для Саламатовой и иже с ней. За ними приедет она сама. Пожалуйста, я тебя очень прошу, не перепутай, а лучше — запиши.       — Ну что я, совсем тупая, что ли? — обиженно сказала Лера. — Не перепутаю.       — В последнее время слишком много косяков, Лера, — покачав головой, сказала госпожа Шмелёва, и Валерия тут же наклеила на обе стопки стикеры с нужной информацией.       — Хорошо. — Кира открыла последнюю толстую папку, полистала, повздыхала и, отложив, небрежно сообщила: — А за этим приедет Наталья. Ну или кто-то от неё.       — Что это? — скривившись, как от кислого, спросила Лера. — Опять она тебя чем-то нагрузила?       — Это переведённые и заверенные документы из израильской клиники, — спокойно ответила Кира, будто бы не замечая недовольства своей партнёрши. — Их нужно подшить в историю болезни.       — Понятно. — Лера, сменив выражение лица на более простое, едва слышно вздохнула: — Во сколько они все приедут? Я к косметологу на вечер записалась.       — От Олега Васильевича мальчик приедет днём, около двух. Саламатова обещалась быть с утра. А Наталья — не знаю. Она сама пока не знает.       — И что теперь? — с вызовом спросила Лера. — Мне сидеть тут весь день привязанной и ждать, когда их величество соизволят приехать?       — Это, кажется, твоя работа, нет? — холодно отозвалась Кира, и от нехороших ноток, прозвучавших в её глуховатом голосе, Ольга чуть не поперхнулась остатками кофе и внезапно подумала, что госпожа Шмелёва, наверное, умеет быть очень неприятным в общении человеком, и не зря Ирка Куркова в своё время дала ей такую нелестную характеристику. Ох, не зря.       — Извини, — быстро (слишком быстро, словно знала, прекрасно знала, что может последовать за этим едва обозначенным неудовольствием) сказала Лера. — Я просто боюсь, что она опять промурыжит меня весь день и в итоге не приедет. Специально.       — Не говори ерунды, — отмахнулась Кира и, поднявшись из-за стола, вопросительно взглянула на госпожу режиссёра. — Вы готовы? — спросила она.       — Да, — отозвалась Ольга и, быстро метнувшись к раковине, открыла кран. — Сейчас, только сполосну чашку.       — Оля, оставь, — подала голос Валерия. — Я всё равно буду загружать посудомойку.       — Хорошо, спасибо. — Ольга поставила чашку в раковину и, поддавшись неизвестно откуда взявшейся нервозности, почти бегом бросилась в коридор, надела свои замызганные домашние тапки и лишь большим усилием воли не вытянулась по стойке смирно, ожидая дальнейших приказаний от хозяйки квартиры.       Та же неторопливо вышла вслед за гостьей в прихожую и вознамерилась было надеть потрёпанные жизнью сандалии, за которые накануне получила выговор от бывшей, прости господи, «жены», но Валерия была уже тут как тут и бдила за приличиями.       — Даже не думай, — безапелляционным тоном сказала она, отпинывая в угол неугодную обувь. — Я их вообще сегодня выброшу, так и знай.       — Они ещё ничего, — повторила свой давешний аргумент Кира, но, увидев, что он не произвёл на Валерию никакого впечатления и та по-прежнему непреклонна, вздохнула о несбыточном и с несчастным видом полезла в шкаф. — Где мои голубые конверсы? — сварливо спросила она, перерыв всю нижнюю полку. — Какого чёрта я ничего не могу найти в собственном доме?       — Твои конверсы на помойке, — уперев руки в боки и, видимо, приготовившись к битве, сообщила Лера, — где им и место. А ничего найти ты не можешь, потому что не помнишь, что тебе говорят. И вообще, кто надевает под пиджак и брюки кеды?       — Я надеваю, — огрызнулась Кира и хотела добавить что-то ещё (судя по выражению лица, что-то колкое и язвительное), но, бросив взгляд на Ольгу, которая за неимением другого развлечения не без интереса прислушивалась к словесной перепалке, передумала. Она опять зарылась в вещах на полке шкафа и наконец извлекла из него чёрные туфли на низком каблуке. Надев их, с вызовом спросила у помощницы: — Так сойдёт?       — Супер, — сообщила Лера и, подойдя к госпоже Шмелёвой почти вплотную, смахнула соринку с лацкана её пиджака. — Как хорошо, что мы купили тебе этот пиджак, — ты в нём просто секси. Смотри у меня там. — Она шутливо погрозила закатившей глаза любовнице пальцем и, встав на цыпочки, поцеловала её в уголок не тронутых помадой губ, чем вызвала у наблюдавшей эту сцену госпожи режиссёра очередной всплеск не совсем понятных, но очень ярких эмоций.       Глядя на эти обыденные, принятые у большинства пар милования в исполнении двух женщин, она в очередной раз с ужасом поняла, что не испытывает к сему действу ни отторжения, ни отвращения, а вовсе даже наоборот: чувствует в области чревного сплетения какое-то нездоровое возбуждение, вызванное, конечно же, не сексуальным интересом (боже, упаси), а извечным женским любопытством к новому и неизведанному. Вот, например, синхронное плавание тоже не вызывает у неё каких-либо отрицательных эмоций, и она вполне способна насладиться зрелищем этого вида спорта при случае, но это же не значит, что она сама готова лезть в бассейн и задирать ноги под музыку в компании ещё нескольких девиц. Верно же? Верно.       И вообще, Кира, конечно, могла бы и наклониться к своей партнёрше, а не заставлять её тянуться за поцелуем, обнажая всякие интимные места типа пятой точки, на которой, естественно, не наблюдалось белья. Зато в опасной близости наблюдалась рука Киры, и Ольга поспешно отвела взгляд, чтобы не увидеть лишнего.       Ей внезапно стало жарко, и она с привычным раздражением подумала, что необыкновенные приключения госпожи режиссёра в стране вуайеризма и прочих перверсий могли бы иметь и не столь порнографический сюжет, а идея вернуться домой с каждой минутой приобретает всё более соблазнительный вид. Вот только дома её ждёт мужчина, который, уходя из квартиры, никогда не целовал её на прощание даже в щеку, а ласку и заботу в отношении себя воспринимал как нечто прилагающееся к жене по умолчанию. Интересно, он вообще заметил, что после переезда она перестала его целовать? Что перестала искать любых, даже не интимных, прикосновений? Что больше не прижимается во сне, ища безопасности и тепла? Заметил? А если заметил, то почему не сделал никаких выводов? Почему не попытался поговорить? Почему в упор не видел, как жена каждое утро готовит ему завтрак с заплаканными глазами?       «Придурок потому что», — в очередной раз вынесла она очевидный вердикт своему мужу и, устало вздохнув, подняла глаза на эту парочку, которая, кажется, наконец, исполнила свои ритуалы прощания.       — Всё, мы ушли, — заметив этот взгляд, полный, надо сказать, отнюдь не симпатии, сказала Кира и, открыв входную дверь, жестом пригласила гостью идти первой. — Потом я закину Ольгу обратно и поеду на работу.       — Хорошо, держи меня в курсе, — откликнулась Лера. — И напиши, плиз, когда Наталья соизволит приехать.       — Напишу, — безмятежно пообещала Кира и начала быстро спускаться по ступенькам, а Ольга поскакала за ней, как верный Пятачок за другом Винни-Пухом, — разве что без воздушного шарика.       Который, надо признать, очень бы пригодился во дворе, где путь к машине госпожи Шмелёвой преграждали несколько довольно больших луж. Кира-то своими длинными ногами их перешагнула и не заметила, а вот госпожа режиссёр смогла форсировать препятствие, лишь изрядно промочив домашние тапочки, которым от этого нового испытания стало совсем нехорошо. А если учесть тот факт, что сверху на голову и плечи часто сеялись капли мелкого (и оттого особо противного) дождя, то до тёплого нутра машины Ольга добралась не то чтобы мокрая, но и не совсем сухая. Голым ногам в промокших насквозь тапках сразу стало холодно, и она хотела попросить включить печку, но госпожа Шмелёва всё никак не могла угомониться и что-то рьяно искала сначала на заднем сиденье, а затем во всех возможных отделениях и карманах салона.       — Вы позволите? — наконец спросила она, когда из необследованных мест остался лишь бардачок перед пассажирским креслом. Не дожидаясь ответа, она сильно наклонилась в сторону Ольги, чтобы дотянуться до нужного места, и та испуганно замерла, потому что, естественно, не собиралась ничего такого позволять малознакомым женщинам и теперь сидела ни жива ни мертва от этой вынужденной близости. И пока госпожа Шмелёва рылась в недрах «перчаточного» ящика, в который современные ленивые водители, садясь за руль, пихают что ни попадя — лишь бы освободить руки, — она всё пыталась отстраниться, вжаться в сиденье, убрать ноги, но Кира, балансируя в неудобной позе, то и дело наваливалась на неё боком, извинялась, опять наваливалась, а потом, уронив какую-то мелкую вещь, долго шарила по полу, случайно касаясь её голых щиколоток своей горячей рукой.       «Специально она это делает, что ли?» — с замиранием сердца подумала Ольга, когда от очередного горячего касания в области чревного сплетения вновь зародилось болезненное желание ощутить чужое прикосновение не только ледяной ногой, но и там, где уже, наверное, все быльём заросло и паутиной покрылось. Образно, разумеется.       Ольга судорожно вздохнула и вдруг, помимо этого животного желания секса с первым встречным, испытала чувство совершенно противоположное — такое, которому и название-то не сразу подберёшь. Сидеть бы так вечно, вдыхать сладкий запах её духов, ждать обжигающего прикосновения, дрожать внутри мелкой дрожью, ни о чём не думать — просто быть здесь и сейчас. Живой, свободной, совершенно пустой и одновременно готовой наполниться…       Но, увы, ничто не длится вечно, и вскоре госпожа Шмелёва, захлопнув бардачок, выпрямилась и принялась ёрзать, устраиваясь за рулём.       — Я даже в собственной машине ничего не могу найти, — вздохнув, пожаловалась она. — Что за жизнь?       — Что-то потеряли? — с трудом очнувшись от наваждения и пытаясь не выдать своего состояния ни взглядом, ни жестом, ни голосом, спросила Ольга.       — Гарнитуру, — ответила Кира, трогаясь с места. — Опять где-то посеяла. Мне, наверное, нужно носить её на шнурке на шее — как ключ в детстве. Выглядеть, конечно, будет по-дурацки.       — Ничего, вам можно, — хмыкнув, пробормотала Ольга, чувствуя, как пьянит и рвётся наружу только что пережитое чувство мимолётной влюблённости в эту женщину. — Вы ж гениальны.       — Издеваетесь? — чуть приподняв бровь, поинтересовалась Кира.       — Есть немного, — согласилась Ольга. — Это вам за «городскую сумасшедшую» и за «шляпу с бубенчиками».       — А вы, оказывается, злопамятны, Ольга Сергеевна.       — Да, Кира Андреевна, — чувствуя, что потоком флирта её опять заносит куда-то не туда, согласилась госпожа режиссёр, а затем, будучи не в силах остановиться, с вызовом спросила: — Вам не нравится?       — Нравится, — усмехнулась Кира. — Мне всё в вас нравится.       — Так-таки и всё? — невольно улыбнулась Ольга. — Вы же меня совсем не знаете.       — Надеюсь со временем узнать, — серьёзно сказала Кира. — Если вы не против, конечно.       — Я подумаю.       — Подумайте, — согласилась Кира и, протянув руку, включила печку. — Ноги у вас опять ледяные.       — Любовь не греет, — не подумав брякнула госпожа режиссёр расхожую отговорку и тут же пожалела об этом, решив, что подобные реплики — это, пожалуй, слишком, даже для тех странных отношений, что у неё сложились с этой женщиной.       — Дело поправимое, — глядя на дорогу прямо перед собой, ответила Кира. — Вы только дайте знать.       — Не начинайте, — попросила Ольга.       — Почему?       — Сами знаете почему.       — Знала бы — не спрашивала, — резонно заметила Кира.       — Давайте просто не будем, — ещё раз попросила Ольга. — Пожалуйста.       — Как хотите. — Госпожа Шмелёва пожала плечами и всю оставшуюся дорогу до ЛОР НИИ спокойно молчала, отчего госпожа режиссёр чувствовала себя немного не в своей тарелке: вот вроде ничего и не сделала, ничем не обидела, а знает за собой вину и даже хочет извиниться непонятно за что.       «Флиртовать меньше надо», — сердито подумала она и, отвернувшись к окну, сделала вид, что совершенно не тронута произошедшим. Пусть молчит хоть неделю — переживём.       Но Кира, конечно же, не стала играть в эти подростковые игры и по прибытии в точку назначения вела себя так, как будто и не получила только что очередной от ворот поворот.       Созвонившись со своей «хорошей знакомой» и получив необходимые инструкции, она под белы рученьки проводила Ольгу до кабинета компьютерной томографии на первом этаже, а после — до кабинета лор-врача на этаже последнем. Лифт на их вызов почему-то не приехал, и через три пролёта госпожа режиссёр, почувствовав головокружение, была вынуждена опереться на руку госпожи Шмелёвой, а ещё через три обнаружила себя чуть ли не в объятиях этой невозможной женщины, у которой, кажется, уже появилось новое хобби — таскать на себе сирых и убогих идиоток. Так себе увлечение, конечно, но ей, похоже, нравится.       На последнем этаже Ольга немного постояла, отдышалась и, с облегчением вывернувшись из рук Киры, первой вошла в кабинет врача, который согласился осмотреть её многострадальный нос перед основным приёмом. Не забесплатно, надо полагать. Госпожа режиссёр сделала себе очередную зарубку на том столбе памяти, где подсчитывала, сколько и за что она должна госпоже Шмелёвой в денежном эквиваленте, и только после этого сместила фокус на доктора, которого по нынешним временам следовало называть каким-нибудь феминитивом: докторкой или докторицей — это уж кому как больше нравится.       — Доброе утро, — доброжелательно сказала им симпатичная женщина-врач (да-да, и никак иначе!), поднимаясь из-за стола навстречу. — Меня зовут Анастасия Валерьевна, — представилась она пациентке, а потом, очень тепло улыбнувшись её спутнице, сказала: — Кира, бессовестная ты женщина, пропала со всех радаров, и могу поспорить: тебе даже не стыдно.       — Извини, Настя, — улыбнулась в ответ Кира. — Что-то я совсем закрутилась с этими бесконечными ремонтами и переездами. Такая круговерть — хуже пожара.       — Ладно, не оправдывайся, — отмахнулась Анастасия Валерьевна и жестом пригласила Ольгу сесть в кресло для осмотра. — И так всё понятно. Что у вас случилось? — спросила она уже у страждущей помощи.       — Мне сломали нос, — честно ответила Ольга. Немного подумав, добавила: — Кулаком.       — Кулаком, значит, — повторила врач, натягивая на свои белые полноватые руки тугие латексные перчатки. — Давно?       — Позавчера вечером.       — Ясно. — Анастасия Валерьевна осторожно взяла госпожу режиссёра за подбородок и лёгким движением заставила её немного запрокинуть голову назад. Завершив осмотр, она отпустила подбородок пациентки и, подняв забрало оториноларингологического рефлектора, взглянула ей прямо в глаза. — Значит так, смотрите, — сказала она. — Отёк ещё довольно сильный, и поэтому на снимке ничего толком не видно, а то, что видно, мне не нравится.       — Почему не нравится? — с трудом выдерживая пристальный взгляд, который все медики, похоже, вырабатывают шесть лет перед зеркалом, спросила Ольга.       — Если коротко, то репозицию костей вам сделали плохо: перегородка не встала на место и заметно деформирована. Вы и сами сможете это увидеть, если посмотрите на свой нос снизу. — Анастасия Валерьевна ещё раз бесцеремонно задрала голову пациентки, коротко осмотрела описываемое место и продолжила: — Сейчас с этим уже ничего не сделать — увы, — но после заживления и периода реабилитации рекомендована небольшая операция по выпрямлению перегородки. Собственно, так обстоят дела на данный момент.       — Понятно, — расстроенно пробормотала Ольга, внезапно осознав, что любила свой нос в его первозданном виде и вовсе не готова принимать его искривлённым — пусть даже этот дефект будет заметен только снизу. — Спасибо большое, доктор.       — Пока не за что, — откликнулась Анастасия Валерьевна. — Сидите пока, — остановила она госпожу режиссёра, которая, решив, что осмотр закончен, вознамерилась сползти с кресла. — Сейчас я аккуратно промою вам носовые проходы — это может быть неприятно, — а потом вставлю специальные тампоны. Пожалуйста, не вынимайте их до завтрашнего вечера — кости ещё подвижны, и их нужно фиксировать.       — Хорошо, — пообещала Ольга и, следуя указаниям, откинула голову на отрегулированный подголовник.       Подготовив инструменты, врач приступила к анонсированным процедурам, и несчастной госпоже режиссёру вновь пришлось пережить некоторое количество неприятных минут, которые в её субъективном восприятии времени могли растянуться до бесконечности, но, к счастью, «хорошая знакомая» Киры решила завести светский разговор, и невольное участие в нём (пусть и в роли слушателя) помогло Ольге хоть немного отвлечься от жжения и боли в носоглотке.       — Как дела у Матвея? — не отрываясь от медицинских манипуляций, спросила лор у сидящей неподалёку Киры — её Ольга хоть и не видела, но отчего-то прекрасно чувствовала какими-то неизвестными науке органами чувств. Виртуальными вибриссами, наверное, не иначе.       — Всё хорошо, — вздохнув и тем самым будто бы опровергая свои слова, ответила Кира. — В марте вот сделали очередную операцию, сейчас восстанавливается потихоньку.       — Успешно?       — Да как сказать. — Кира ещё раз вздохнула. — Что с таким диагнозом может быть успешным? Начал чувствовать позывы — и на том спасибо. — Она немного помолчала, словно колеблясь, а потом всё же продолжила: — А ты что же, с Наташей не общаешься?       — Нет, — покачала головой Анастасия Валерьевна. — Как разругались перед новым годом, так и всё — не общаемся.       — Надо же, — заметно удивилась Кира. — Из-за чего?       — Из-за моей недостаточной праведности, очевидно, — со странной интонацией сказала Анастасия Валерьевна.       — А, это. — Госпожа Шмелёва опять вздохнула, словно собралась за утро выбрать недельный лимит вздохов. — Это да, тяжёлый случай.       — Это клиника, Кира, — сухо отозвалась врач, вкручивая в нос пациентки огромные (по ощущениям) тампоны. — Просто клиника. Керосином им там, что ли, мозги промывают? Или святую воду на изотопах настаивают? Ты как думаешь? Мы с Ленкой просто… — Она энергично и почти беззвучно проартикулировала неприличный глагол, а потом взглянула на собеседницу, ожидая реакции, но та молчала, словно воды в рот набрала, и от этого скорбного молчания даже постороннему человеку, коим являлась в этой мизансцене госпожа режиссёр, стало сильно не по себе.       Анастасия Валерьевна, видимо, тоже почувствовала этот вайб глухой тоски и обречённости и поспешила сменить тему, однако это уже не помогло: Кира грузанулась так глубоко и конкретно, что всю обратную дорогу почти не обращала внимания на свою спутницу, которую подобное пренебрежение не то чтобы задело — нет, вовсе нет! Разумеется, нет. Просто сейчас, будучи в таком уязвимом состоянии, она, Ольга, так остро нуждается в помощи, поддержке и защите, что совершенно не готова к тому, что человек, эту поддержку оказывающий, внезапно ушёл в себя и даже не думает возвращаться. Нет, конечно, её поддержали на лестнице, усадили в машину и вот сейчас везут в направлении дома, но всё это — молча, дежурно, словно на автомате.       «А не оборзели ли вы часом, Ольга Сергеевна?» — спросила госпожа режиссёр саму себя и, повинуясь внезапному порыву, который, наверное, стоило бы подавить в самом зародыше, протянула руку и осторожно погладила сидящую за рулём женщину по плечу.       — Что-то случилось? — тихо спросила она, когда Кира, едва заметно вздрогнув, бросила на неё недоумевающий взгляд.       — А? Нет. Ничего не случилось.       — А мне показалось, что случилось.       — Если и случилось, то уже давно, — болезненно усмехнувшись, сказала Кира. — Не берите в голову, Оля.       Ольга хотела ещё как-то подбодрить свою благодетельницу, найти какие-то важные слова, которые если не утешат эту странную, прорывающуюся в каждом слове горечь, то хоть немного приглушат её, но никак не могла подобрать нужных выражений и интонаций и в итоге упустила момент. Кира, коротко дёрнув плечом, отвлеклась на пришедшее сообщение, которое, очевидно, чем-то отличалось от других, что сыпались на её телефон в режиме нон-стоп. По крайней мере, его она не смахнула с панели уведомлений и на ближайшем светофоре внимательно прочла, а потом, небрежно ткнув пальцем в экран бортового компьютера, набрала чей-то номер.       — Да, Кира, — спустя несколько длинных гудков откликнулись динамики голосом Леры. — Вы уже едете обратно?       — Лера, я тебя уволю, — буднично, словно о чём-то неважном, сообщила Кира, трогаясь на зелёный свет. — Или убью. Выбирай.       — За что? — испуганно отозвалась Лера. — Что опять?       — Интервью в посольстве, — коротко сказала Кира.       — Ну, интервью, — подтвердила помощница госпожи Шмелёвой. — Что с ним не так?       — Оно в следующий вторник в десять утра. Мне пришло письмо с напоминанием.       — Ну да, всё верно, во вторник, в десять. Вот, у меня записано. И документы собраны. И билеты на первый «Сапсан» куплены — ты как раз успеешь ко времени. Не волнуйся.       — Лера, — устало сказала Кира. — Во вторник в десять у меня экзамен у четвёртого курса, а размножаться почкованием я ещё, знаешь ли, не научилась.       — Блядь, — нервно пробормотала Лера. — Прости. Я что-нибудь придумаю.       — Интересно, что? — ледяным тоном поинтересовалась госпожа Шмелёва, и госпоже режиссёру тут же захотелось выйти на ближайшем перекрёстке, чтобы не стать невольной жертвой этого холодного (и оттого такого страшного) бешенства.       — Не злись, — быстро сказала Лера. — Я найду тебе слот на другое время, вот увидишь.       — На какое, блядь, другое? — Кира, наконец, взорвалась и повысила голос. — Ты что, вообще ничего не соображаешь? Со Штатами вечно какой-то гемор с доками, и очередь на интервью больше месяца. Это, блядь, уже июль будет!.. Если я не получу H1 до сентября, то со мной просто не подпишут контракт. Ты что, действительно не понимаешь, насколько это важно?       — Я понимаю, Кира, не злись, — дрожащим голосом попросила Лера, и Ольге стало искренне жаль эту дурочку, которая, очевидно, увлёкшись своими нехитрыми делами типа записи к косметологу, прошляпила важное для своей патронши мероприятие. И, судя по ярости госпожи Шмелёвой, такое с ней случилось далеко не в первый раз. — Не злись, — едва заметно всхлипнув, повторила Валерия. — Я попрошу папу, он поможет.       — Папы твоего мне ещё не хватало, — немного остыв, пробормотала Кира и тут же отвлеклась на непростое перестроение в другой ряд, который вроде бы двигался чуть быстрее, чем тот, в котором они ехали. — Всё, встряли, — перестроившись, обречённо сообщила она в пустоту прямо перед собой, неясно к кому обращаясь — то ли Ольге, то ли к своей помощнице.       — Куда встряли? — спросила Лера, уловив, что буря, кажется, миновала.       — В пробку встряли.       — Где?       — На Фонтанке. Зачем я сюда попёрлась? Надо было по Троицкому ехать.       — Ты успеваешь? — обеспокоилась Лера.       — Не знаю, — Кира пожала плечами и расслабленно откинулась на спинку кресла, — от меня в этой ситуации уже ничего не зависит.       — Включи навигатор и посмотри.       — Сейчас, повиси. — Госпожа Шмелёва сосредоточилась на экране своего телефона, а Ольга опять начала мучиться пустыми угрызениями совести: ведь если бы не она со своими отоларингологическими проблемами, им не пришлось бы тащиться к врачу, и они не попали бы в пробку, и Кира успела бы на работу, и прочее, прочее, прочее из серии сказок про умную Эльзу.       — Да, кстати, Кира, — вдруг опять подала голос Лера. — Вчера звонил главред «Искусства», а я забыла тебе сказать, извини.       — Голову свою нигде не забыла? — не отрываясь от изучения пестрящей жёлто-красными зонами карты, сварливо отозвалась Кира.       — Ну просто вчера забыла, чего ты?       — Ничего, — вздохнула госпожа Шмелёва. — Так звонил — и что?       — Хочет твоё большое интервью на разворот юбилейного номера.       — Пусть пришлёт вопросы — я отвечу.       — Нет, он хочет живьём пообщаться и сделать потом, кроме статьи, что-то вроде стрима на сайте, если я правильно поняла. — Лера немного помолчала, видимо, сверяясь со своими записями, а потом продолжила: — И ещё он хочет, чтобы ты поучаствовала в фотосессии для обложки.       — В фотосессии? — рассеянно переспросила Кира, все ещё не отрываясь от телефона. — Для обложки?       — Да.       — Для какой ещё, на хрен, обложки? — вдруг вскинулась госпожа Шмелёва, до которой, похоже, наконец дошла вся необходимая для реакции информация. — Они там что, в этой редакции совсем с ума посходили? Я им что, Линда Евангелиста?       — Кто? — недоумённо переспросила Лера, и Ольга, не без интереса прислушивающаяся к разговору, не смогла сдержаться, осуждающе хмыкнула: вот она, разница поколений во всей красе.       — Неважно, — покосившись на спутницу, пробормотала Кира. — Никаких фотосессий для обложек, поняла?       — Хорошо, как скажешь.       — Работать я когда буду, интересно? — не успокаивалась Кира, продвигая машину на метр ближе к нужному перекрёстку. — Сначала фильм, теперь вот фотосессия. Дальше — что? «Голубой огонёк» на ленинградском областном телевидении?       Ольга, оценив юмор, громко фыркнула и тут же пожалела об этом: движение воздуха в носоглотке отдалось таким неприятным ощущением, что тут же захотелось сорвать пластырь и выковырять из ноздрей эти чёртовы затычки, которые давят на что-то в глубине черепа и тем самым причиняют болезненный дискомфорт при каждом неаккуратном вздохе.       — Что смешного? — ворчливо, но тая улыбку спросила Кира, наконец повесив трубку. — Только и делаю в последнее время, что лицом торгую. Лицо года, блин.       Ольга подумала, что за немаленькие деньги можно и поторговать, а вслух нейтрально заметила:       — Наверное, для этого есть какие-то причины.       — Конечно, есть, — всё с той же сварливостью в голосе отозвалась госпожа Шмелёва. — Называется: мода. — Она фыркнула и томно продолжила: — Нынче в петербургских гостиных модно иметь портрет моей, блядь, изящной кисти. В жизни столько халтуры не писала.       — Потерпите, — посоветовала Ольга. — Мода быстро проходит.       — Если бы, — буркнула Кира и вдруг пожаловалась на свою нелёгкую жизнь: — У меня такое впечатление, что они ко мне как в цирк ходят. Тупо поглазеть. Я уж и цены задрала выше некуда — нет, всё равно прутся…       — Кто — они?       — Эти женщины… которым нечем заняться. Чьи-то жёны, дочери, любовницы.       — Я думала, вы работаете в другом жанре, — слегка удивилась Ольга. — Ну, не портретном. Или одно другому не мешает?       — Я неплохой портретист, — вдохнув, сказала Кира. — Было время — зарабатывала этим, чтобы раздать огромные долги. Теперь вот история повторяется… в виде фарса.       — Что мешает отказаться?       — Деньги неплохие, — вновь вздохнув, сказала Кира, — а ипотека, знаете ли, сама себя не выплатит.       — Всех денег не заработаете, — философски заметила Ольга.       — Это уж точно.       — Мне бы ваши проблемы, — пробормотала госпожа режиссёр.       — Да. — Кира задержала взгляд на её лице, где вместо носа красовался гипсовый лонгет, а из ноздрей, словно клыки моржа, торчали фиксирующие тампоны, и сокрушённо покачала головой: — Вам бы лучше мои.       Ольга пожала плечами и не стала отвечать. Да и что тут ответишь? Крест у каждого свой, и даже деятельной госпоже Шмелёвой не под силу изменить порядок вещей в этом мире.