И не кончается объятье

      Ольга и сама не поняла, что её разбудило: то ли привычный, но не успевший набрать силу, ускользнувший из эфемерных сетей гиппокампа, ночной кошмар; то ли надрывный рёв стритфайтера, что промчался на первой космической скорости по пустынной набережной канала; то ли вовсе чьё-то незримое присутствие. Присутствие? Ольга, окончательно проснувшись, инстинктивно сжалась в комок, затаилась, прислушалась к темноте. Да-да, ей не показалось, в комнате определённо кто-то был: стоял рядом, нависал всем телом, вглядывался в лицо намеченной жертвы, едва заметно колыхал тьму своим тихим дыханием.       «Господи помилуй, кто это?..» — в ужасе подумала Ольга, чувствуя, как начинает частить сердце, как немеют, холодея, руки и ноги, как захлёстывает паникой всё её многострадальное, едва отошедшее от переживаний минувшего вечера существо. Она крепко зажмурилась, глубоко (насколько позволила сдавленная грудь) вдохнула, сосчитала до десяти, выдохнула, открыла глаза. Вгляделась в смутный силуэт, что мирно парил в воздухе рядом с её постелью и, собравшись с мыслью, попыталась найти хоть какое-то правдоподобное объяснение происходящему.       Действительно, не призрак же отца Гамлета посетил её отнюдь не королевское величество в изгнании. Слишком много чести, не так ли? Но кто же тогда стоит в полуметре от кровати, сомнамбулически раскачивается, негромко, но вполне ощутимо дышит? Кира?.. Лера?.. Залётный грабитель?.. Нет, последнее маловероятно: в квартиры, где есть чем поживиться, наведываются только по наводке, твёрдо зная, что не наткнутся на чью-нибудь живую душу, а случайный воришка, что на авось шакалит по хатам попроще, не смог бы ни миновать бдительную консьержку, ни вскрыть добротные замки. Так что такой вариант отпадает. Остаётся одно: кто-то в этом гостеприимном доме страдает лунатизмом и бесцельно, ведомый кривой логикой сновидения, бродит по комнатам, пугая излишне нервных и чрезмерно впечатлительных гостей. Да, наверное, так оно и есть. Её, Ольгу, просто забыли предупредить об этом маленьком нюансе совместного существования, и она до смерти испугалась явления «папаши принца Датского», который на поверку окажется не до конца проснувшейся женщиной в семейных трусах. Или без оных, что, пожалуй, ещё хуже.       Она немного помедлила и малодушно решила ничего не предпринимать: пусть сомнамбула (кем бы она ни была) благополучно проживёт свой снобродный опыт рядом с её постелью, а после уберётся восвояси — покорять новые горизонты. В конце концов, потом можно встать и тихонько пойти следом, чтобы убедиться, что «призрак» не вышел из квартиры, не зажёг на кухне газ или не сотворил ещё какую-нибудь дичь.       План был отличный, но жизнь, как водится, внесла в него свои коррективы: тёмный силуэт лунатика (до того каменно-неподвижный и оттого кажущийся безобидным) вдруг резко согнулся пополам и вбок — да так неестественно, будто не было у него внутри ни мяса, ни костей, ни прочего жизненно важного ливера.       «Люди так не сгибаются!» — в панике подумала Ольга. Оцепенев, она смотрела, как ломается туловище сомнамбулы — бесшумно, ритмично, под самыми невероятными углами. Словно не живой человек стоит перед ней, а огромный надувной зазывала — распят над огромной помпой и, повинуясь воздушным потокам, отчаянно кривляется всем своим мягким туловом в тщетной попытке привлечь внимание потенциального посетителя. Он так настойчиво махал длинной рукой куда-то вправо, в сторону зашторенного окна, что Ольга внезапно подумала, что ей и правда туда надо. Надо встать, отодвинуть портьеру, открыть створку стеклопакета и, нырнув головой вниз в манящую пустоту, покончить наконец с этим инфернальным ужасом, в который незаметно превратилась её дурацкая жизнь.       Она хотела откинуть простынь и сесть на постели, но не смогла пошевелиться — тело едва заметно дёргалось, мелко дрожало, но не слушалось. Тогда она попыталась закричать, позвать на помощь, но и слова не лезли из горла, застревали в носоглотке вязкими комками, мешали дышать. Она судорожно глотала кислую ночную слюну и всё пыталась протолкнуть гадкие комки морфем сквозь трахею, но никак не могла этого сделать — ни один мускул её напряжённого, застывшего в ужасе тела не желал слушать команды паникующего мозга.       И вот тогда-то оно — это страшное, сотканное из тьмы существо — перестало кривляться и навалилось на неё липкой удушающей массой, залепило собой рот, глаза и уши, просочилось внутрь, потекло по артериям и венам, подменило своей дьявольской сущностью бессмертную душу…       Ольга беззвучно застонала, отчаянно дёрнулась и проснулась во второй раз — на сей раз наяву. Наверное, наяву. Она ощупала дрожащими руками лицо, вытерла с холодного лба липкую испарину, с трудом подавила истеричный всхлип. Господи боже, почему здесь, в этой чужой постели, ей снятся такие жуткие, такие мерзкие, такие реалистичные сны?.. Бесовщина какая-то, не иначе.       Она нащупала на прикроватной тумбочке свой телефон и легонько, привычным жестом, ожидая мгновенного отклика, коснулась тёмного экрана. Тот, однако, даже не подумал отозваться, и она тапнула ещё раз — чуть сильнее, — а после, не преуспев, принялась остервенело тыкать куда придётся, надеясь всё-таки нащупать чувствительное место под разбитым стеклом. И тыкала бы, наверное, ещё и ещё, если бы в палец, в самое нежное его место — на стыке мяса и ногтевой пластины — не впилась острая микроскопическая игла, которая при ближайшем рассмотрении оказалась тонким, отслоившимся от одной из крупных трещин кусочком пластика.       Почувствовав укол, Ольга тихо зашипела — скорее от неожиданности, нежели от боли — и, отбросив телефон, принялась выковыривать занозу из мягкой плоти.       «Да что ж это такое?.. — чуть не плача думала она, терзая зубами короткий ноготь и кожу под ним. — Как будто сговорились они все. Как будто специально…»       Кто «все» и о чём эти «все» сговорились, она придумать не успела — выколупала-таки эту паскудину из-под ногтя и долго рассматривала в неярком свете ночника: надо же, такая маленькая, такая тонкая, такая невзрачная, а сколько от неё боли, сколько мучений, сколько дискомфорта. Вон, даже капелька крови выступила в том месте, где проткнута кожа.       Ольга, привычно задумавшись о скрытой сути вещей, рассеянно осмотрела ранку, потом сунула палец в рот и по-детски зализала больное место. Почувствовала слабый вкус крови и сразу же, повинуясь безжалостной памяти тела, вспомнила, как недавно, всего каких-то два дня назад, ползала на коленях в кустах сирени и вместе с соплями и солёной юшкой глотала — словно больная голодная чайка — отравленные унижением куски того блюда, которым столь щедро попотчевал её муж. Давилась ими и выблёвывала, потому что знала, что не сможет переварить ни его звериной жестокости, ни той лёгкости, с которой он отказал ей в праве сохранить человеческое достоинство даже тогда, когда, по его мнению, она этого права не заслуживала. Это безродную шавку можно перешибить поленом, и она всё равно приползёт к ноге хозяина, а с человеком так нельзя, совсем нельзя…       И прощать такое нельзя. Вчера, вернувшись из дома с вещами, выбитая из колеи непонятной сценой с Кирой, уставшая и разбитая, она немного размякла и, поддавшись слабости, удалила контакт Димы из всех чёрных списков. И разумеется, он сразу же этим воспользовался: завалил мессенджеры покаянными словами, записал несколько десятков сопливых аудиосообщений, называл «любимой» и «единственной», просил о встрече, чтобы «поговорить спокойно, по-человечески». Ольга вяло сопротивлялась, отбрыкивалась от ласковых слов, отбивалась от его непробиваемой уверенности, что всё как-нибудь наладится, но в конце концов сдалась, согласилась пересечься где-нибудь в центре, когда будет к этому готова. Если будет.       «Кружилось надо мной враньё, похожее на вороньё», — гоняла она в пустой голове ахмадулинские строки и под аккомпанемент их страшной ритмичной безысходности уснула, чтобы проснуться в липком поту от мерзкого кошмара. Приснится же такая гадость.       Она ещё раз подступилась к телефону и, соблюдая осторожность (чтобы опять не вогнать себе под ноготь пластиковую занозу), с пятой попытки разблокировала экран. Взглянула на время и устало покачала головой: без четверти пять — самое время не спать, конечно. Вздохнула — тяжело, обречённо, словно Сизиф на вершине — и, сев на постели, натянула домашние штаны — уснуть-то всё равно не получится. Сходила в душ, почистила зубы, посверлила недобрым взглядом своё помятое, «клыкасто-синюшное» (спасибо, дорогой и любимый муж) отражение в зеркале и, поколебавшись, решила пойти в гостиную, чтобы выпить кофе. Хотела сделать это очень-очень тихо, чтобы никого не потревожить, и даже не стала включать свет (лишь чуть отдёрнула тяжёлую штору, впустив в комнату некое подобие серого рассвета), однако у кофемашины были свои планы на столь чудесное утро: включившись, адский агрегат сначала долго шипел всеми своими трубками и форсунками, а потом, прочистив нутро, оглушительно заскрежетал, перемалывая кофейные зёрна.       Ольга подпрыгнула от неожиданности и в ужасе оглянулась на тёмный проём коридора — не хватало ещё всех перебудить в такую несусветную рань.       Впрочем, кажется, обошлось. Никто из хозяев не явился на лязг этой подлой штуковины, и гостья, бесшумно выдохнув, взяла чашку и присела в тот уголок дивана, который казался ей наиболее уютным.       Ей надо было о многом подумать, но мыслей, даже самых пустых и незначительных, не было. Она не мыслила и, следовательно, если верить Декарту, не существовала. Не созерцала себя в мире, не пыталась осознать, не страдала, не рефлексировала. Ничего не чувствовала. В общем, не была. И по всему выходило, что даже кружка в её руке реальнее, чем она сама в заданной точке времени и пространства. Даже кружка…       Ольга тупо смотрела на несчастную посудину и мучительно, буквально выдирая у отмирающих нейронов образы и понятия, думала о том, кто она есть и зачем она есть, и где эта «она» находится, и должна ли «она» находиться там, где находится. Нет, правда, разве должна она быть здесь, в незнакомом месте рядом с чужими людьми? Разве её не ждут где-то там, где она существовала в привычных ипостасях жены, матери, хранительницы семейного очага? Ждут, конечно ждут. Ей просто надо собраться с силами, попытаться простить, затолкать произошедшее в самый дальний чулан памяти, дать мужу ещё один шанс — и вернуться туда, в свою обычную жизнь. Ведь это так страшно — когда неодушевлённая утварь реальнее тебя самой.       Ольга вдруг дёрнулась, словно через неё пропустили приличный заряд электрического тока, очнулась от наваждения и наконец смогла отвести взгляд от кружки, в которой давным-давно остыл кофе. Что-то нехорошее случилось с ней сейчас: словно на миг зевнуло прорехой то, другое измерение, в котором живут иные, психически нездоровые люди: одержимые тёмной триадой психопаты, больные шизофренией, несчастные жертвы различных психозов и нервных расстройств. Кажется, тот незабываемый опыт, который она только что пережила, называется дереализацией. Или деперсонализацией? Она попыталась вспомнить, чем одно отличается от другого, но не смогла выудить из пустой головы ничего путного: надо же, производство фильмов на эти темы было долгим и муторным, а информации на жёстком диске долгосрочной памяти осталось до смешного мало. Не зря, не зря Довлатов утверждал, что наша память избирательна, как урна. Так оно и есть, и за примером далеко ходить не нужно: в момент съёмок знания о психических недугах и всём, что с ними связано, не казались госпоже режиссёру чем-то значимым, и потому постепенно затёрлись другой, несомненно важной информацией.       Она вспомнила, каким ярким и болезненным было недавнее переживание собственного небытия, и зябко поёжилась: что, если это не механизм защиты психики от стресса, а дебют какого-нибудь серьёзного заболевания? Только этого, честно говоря, и не хватало…       Ещё чуть-чуть, и она дошла бы в своих рассуждениях до той крайней точки, когда в организме находятся симптомы всех известных болезней (причём, в терминальных стадиях), но, к счастью, ей помешали.       Кира появилась в гостиной бесшумно — словно призрак пресловутого датского короля — и, не заметив гостью, прошла к окну. Отдёрнула до конца штору, впустила в комнату больше света и, приняв позу любопытствующей цапли (одна нога чуть поджата, руки скрещены на груди, голова наклонена вбок), долго стояла у окна — то ли любуясь рассветом, то ли просто медитируя на грани сна и яви. В общем и целом выглядел этот процесс довольно интимно и явно не предназначался для посторонних глаз, и потому Ольга сидела тихо и маялась, не зная, как поступить. С одной стороны, конечно, нужно аккуратно обозначить своё присутствие, а с другой — жаль прерывать чужое уединение и столь грубо вторгаться в личное пространство творческого человека. Кто знает, может, Кира так настраивается на продуктивный рабочий день, и мешать ей сейчас — всё равно что поджечь мастерскую?       «И почему я всё время попадаю в такие нелепые ситуации? — с тоской подумала госпожа режиссёр, вспомнив своё невольное заточение в кабинке женского туалета, в результате которого обогатилась совершенно ненужной информацией об отношениях госпожи Шмелёвой с бывшей, прости господи, «женой». — Делать мне, что ли, больше нечего?..»       Она ещё какое-то время понаблюдала за неподвижно стоящей Кирой, подспудно обдумывая пути возможного отступления, но так ничего и не придумала. Да уж, уйти незамеченной вряд ли получится — не ползти же от дивана до двери по-пластунски, предварительно облачившись в серый камуфляж? И телепорт, как назло, ещё не изобрели. Ольга беззвучно вздохнула и, наконец решившись, сухо кашлянула — негромко и, как ей казалось, весьма деликатно. Но, видимо, всё же не рассчитала уровень громкости, потому что Кира, услышав посторонний звук, заметно вздрогнула, стремительным движением вернула своему телу устойчивое положение и резко обернулась, ища источник столь «деликатного» покашливания. Увидела Ольгу и как-то странно, не совсем по-человечески, дёрнула головой, чем изрядно напугала ещё не отошедшую от кошмара с зазывалой гостью. Какое-то время они молча смотрели друг на друга как бараны, у которых из-под носа умыкнули новые ворота, и госпоже режиссёру уже начало казаться, что она до сих пор пребывает в дурном вялотекущем сне, как госпожа Шмелёва наконец решила нарушить молчание и не очень внятно, сдабривая слова утренней хрипотцой, сказала:       — Доброе утро.       — Доброе, — настороженно ответила Ольга, почти ожидая, что хозяйка квартиры, повинуясь сюжету сновидения, начнёт выкидывать различные неприятные коленца.       — Вы, видно, и правда хотите довести меня до инфаркта, — откашлявшись, пробормотала Кира. — Сидите тут, как тень отца Гамлета. Не спится?       — Не спится, — послушно подтвердила Ольга, невольно подумав, что датских правителей с неё на сегодня, пожалуй, хватит. Надо же, как забавно сходятся мысли у дураков на одной территории.       — И давно?       — Что — давно? — тупо переспросила госпожа режиссёр и, заметив, что на хозяйке дома опять мужские семейники, а не приличные пижамные шорты, как ей показалось сначала, поспешно отвела от этого непотребства взгляд. Фетиш у неё, что ли, такой — расхаживать перед посторонними в семейных трусах?       — Давно не спится? — не обращая внимания на смущение гостьи, уточнила свой вопрос Кира и, отойдя в кухонный уголок, включила чайник.       — Час, полтора, — вяло отчиталась госпожа режиссёр. Воспользовавшись тем, что госпожа Шмелёва отвернулась к шкафчику с чаем, она опять начала пялиться на предметы её ночного туалета, силясь понять, чем ей так не нравится узор на светлой ткани. Присмотревшись, поняла: батюшки, да ведь это же не глазастые пчёлки жизнерадостно порхают по ягодицам и не розовые бегемотики прыгают с одного полупопия на другое — нет, это нарочито мультяшные мужские половые органы, с пририсованными у корней большими глазами, с прозрачными стрекозиными крылышками — изображают из себя этаких эрегированных купидончиков на минималках.       Ладно. Ольга устало прикрыла глаза и решила больше никогда и ни за что не изучать дизайнерские решения в гардеробе этой женщины. А то вот наткнёшься на такое и потом вовек не забудешь.       — Сделать вам чай? — меж тем предложила госпожа Шмелёва.       — Давайте я сама, — поспешно откликнулись Ольга. — И вам тоже.       — Если вас не затруднит, — с явным облегчением согласилась Кира и, выдав гостье полный кулинарный карт-бланш, с готовностью ретировалась с кухни на диван, где сразу же прикрыла огрехи своего туалета подушкой.       — Чем вы обычно завтракаете? — заварив во френч-прессе свежий чай, спросила Ольга. Она открыла холодильник и принялась перечислять: — Есть творог, сыр, колбаса, икра…       — Икра? — удивилась хозяйка квартиры. — Откуда?       — Вчера в рыбе попалась, — пояснила госпожа режиссёр. — Я быстро присолила — наверное, можно уже есть, если любите слабосолёную. Сделать бутерброд?       — Какой-то буржуйский завтрак, — с сомнением в голосе сказала Кира. — Может, ещё и шампанского нальёте?       — В шесть утра? — насмешливо спросила Ольга. — Впрочем, что это я, — быстро исправилась она, — я же действительно не в курсе ваших аристократических привычек. Помню лишь, что коньяк по утрам вы не закусываете. Хотя стоило бы.       — Ладно, Ольга Сергеевна, опять очко в вашу пользу, — легко рассмеялась Кира. — Так уж и быть, давайте без шампанского.       — А не хотите икры, так могу манную кашу сварить, — зачем-то продолжила подначивать госпожа режиссёр. — Это будет совсем не по-буржуйски, а знаете так, по-простому, по-советски.       — С комочками?       — А то. — Ольга всё же достала из холодильника икру и сделала три бутерброда с белым хлебом — на большее не хватило. — Прошу вас, — сказала она, поставив тарелку на журнальный столик перед хозяйкой дома.       — Кушайте, не обляпайтесь? — усмехнулась госпожа Шмелёва.       — Приятного аппетита, — чопорно, словно заправский дворецкий, ответила Ольга. — У вас есть любимая чашка? — спросила она, открыв шкафчик с посудой.       — Да. Вон та, с дурацкой лисой.       Госпожа режиссёр, временно сменившая свои режиссёрские полномочия на поварские, достала из шкафчика с посудой пузатую кружку, на которой безвестный дизайнер изобразил вполне милую (а вовсе не дурацкую) антропоморфную лисицу с довольной мордой, и невольно улыбнулась, прочитав надпись, сообщающую, что рыжая хитрунья хочет «чаю и фыр-фыр, а не это вот всё». Исполняя одно из желаний лисички, она налила в чашку заварку и кипяток и лишь потом, совершив все эти действия на полнейшем автомате, поняла, что сделала чай так, как любит Дима: не слишком крепко, но и не слишком жидко, оставив место для холодной воды и трёх ложек сахара, которым благоверный подслащивал невыносимую горечь бытия. И от осознания этого простого факта ей стало так больно, тошно и обидно, что она с трудом сдержала слёзы: ведь всё же для него делала, помнила все его вкусы и предпочтения, баловала, угождала, разве что тапочки в зубах не приносила — и что в итоге?       «Ничего», — угрюмо ответила она самой себе и резким движением выплеснула готовый чай в раковину. С трудом взяла себя в руки, уняла мелкую противную дрожь, которая, зарождаясь в чревном сплетении, сыпалась мурашками по бокам и бёдрам, оседала в кистях и коленях, отчего первые ходили ходуном, а вторые отказывались держать тело в вертикальном положении. Справившись с физиологией, она обернулась к хозяйке дома и резковато, почти желая, чтобы её нехорошее состояние не осталось незамеченным, спросила:       — Вам крепкий или не очень?       — Крепкий, — рассеянно ответила Кира, и Ольга поняла, что госпожа Шмелёва хоть и присутствует в комнате физически — занимая бренным телом угол дивана, — мыслями, однако, витает где-то очень далеко, а значит, не видела ни манипуляций с чаем, ни того, как гостью ломало и колотило от ненужных ассоциаций и параллелей.       Не то чтобы это было неприятно, нет, вовсе нет. Скорее, немного досадно: к вниманию, пусть и определённого толка, оказывается, быстро привыкаешь. Особенно если такого внимания не перепадало лет десять, если не больше.       Ольга осторожно подошла к журнальному столику и поставила на него кружку с горячим чаем. Немного помаялась, не зная, как поступить — то ли оставить Киру в покое и уйти к себе, то ли сначала позавтракать как белый человек, а уж потом самоустраниться, — и наконец, решившись, тихонько присела рядом с хозяйкой дома. Взяла бутерброд и, заняв челюсти жеванием, от нечего делать проследила направление взгляда госпожи Шмелёвой. Проследила и охнула: Кира не отрываясь смотрела в окно, а там самый гениальный творец щедро плеснул в дырявое марево серых облаков стронциановой жёлтой, добавил кадмия оранжевого, мазнул кровью киновари, и небо, расцвеченное небрежными мазками, заполыхало сквозь свинцовую сырость белил всеми оттенками, которые только может подарить миру высокое летнее солнце.       — В такие моменты начинаешь верить в Бога, — вдруг нарушила молчание Кира. — А потом случается какая-нибудь очередная дичь, и всё возвращается на круги своя.       — Вы не верите? — отчего-то взволновавшись (как будто это имеет какое-то значение — верит она или не верит!), спросила Ольга.       — Нет. — Кира покачала головой. — Я уже ни во что не верю. «Куда подевался мальчик, которым я был когда-то…» — странно усмехнувшись, пробормотала она, и Ольга несколько секунд мучительно вспоминала, откуда ей знакомы сами слова и их волшебный ритм, который отчего-то присущ только переводам. Кто же это? Жак Превер? Хуан Хименес? Пабло Неруда? Да, точно, это строки из его «Книги вопросов». Довольно печальная вещь, особенно если знать, что она стала для чилийского поэта последней.       Госпожа режиссёр украдкой взглянула на собеседницу и вновь каким-то шестым чувством уловила ту невысказанную тоску, которой отчего-то нет исхода. Ей опять, как давеча в машине, до смерти захотелось пожалеть Киру: притянуть её голову к своей груди, погладить по мягким волосам, утешить, заболтать, заставить забыть ту страшную горечь, что отравляет жизнь. Но, разумеется, она этого не сделала и лишь по-дурацки пожала плечами:       — Наверное, ваш мальчик просто перестал задавать этому миру вопросы. «Где умирают птицы и сколько лет сентябрю?»       — Наверное. — Кира едва слышно вздохнула, а потом насмешливо, словно устыдясь своей минутной слабости, спросила: — Так «сколько церквей на небе», Ольга Сергеевна?       — Достаточно, — сдержанно ответила Ольга.       — Достаточно для чего?       — Для того, чтобы к Богу пришёл каждый, кто нуждается в любви и утешении.       — Красиво, — задумчиво сказала Кира и, взяв с тарелки бутерброд с икрой, принялась тщательно изучать его со всех сторон. Наконец, удовлетворившись внешним видом, откусила маленький кусочек и потянулась за кружкой.       — Что — красиво? — не поняла Ольга.       — Красивая сказка для больных и бедных, — сделав глоток чая, пояснила Кира. — Придуманная богатыми и здоровыми, чтобы первым было не так обидно прозябать в болезнях и нищете.       — Вы не правы, — покачав головой, сказала Ольга и тоже хлебнула из своей чашки крепкого кофе. — К Богу приходят не только в нужде и болезнях.       — Правда? Вот уж не думала, что богатые и здоровые нуждаются в утешении.       — В утешении, может, и не нуждаются, — покладисто согласилась Ольга, — а вот в любви — ещё как.       — Да уж, с любовью в этом мире напряжёнка. — Кира отложила недоеденный бутерброд и опять уставилась в окно. — Одно зло и равнодушие. И куда только ваш Бог смотрит? Он ведь само милосердие, так?       — Перестаньте, — устало попросила Ольга. — Вы же прекрасно образованы и знаете, что человек не марионетка в руках Всевышнего. Отнюдь, каждый из нас наделён свободой воли, и воля эта может быть не только разумной и доброй, но и жестокой, злой, тупой, неправедной. — Она помолчала, вспоминая свои беседы с отцом Олегом на эту тему, а затем продолжила: — Господь не только милостив, но и терпелив. Он ждёт, когда каждый отвратится от зла и обратится к Нему всем сердцем.       — Долго же ему придётся ждать, — со странной интонацией пробормотала Кира. — До морковкина заговенья.       — Это уж как получится, — пожала плечами Ольга.       — Скажите, а вам не кажется, что подобные объяснения… — госпожа Шмелёва немного помялась, видимо, подбирая слова, чтобы не дай бог не оскорбить ничьих чувств, — ну, что они, скажем так, сильно притянуты за уши? Это же всё равно что натягивать сову на глобус — причём глобус большой, а сова не сказать чтобы очень. Нет, не кажется?       — Не кажется, — покачала головой Ольга и вдруг, без всякой видимой связи спросила: — Кира, а вы знаете, что такое «грех»?       — «Грех»? — удивилась Кира. — Ну, если не углубляться в схоластические дебри, то это некое плохое деяние. Плохое с точки зрения общепринятых этических и моральных норм, разумеется.       — Нет, я немного не то имела в виду. — Ольга помедлила, собираясь с мыслями. — Я хотела спросить, знаете ли вы, как переводится слово «грех»? С греческого? Дословно?       — Нет, — немного подумав, ответила Кира. — И как же?       — Дословно «грех» — это промах, — тихо, словно о самом сокровенном, сказала госпожа режиссёр, — непопадание в цель. Понимаете? Бог — Его милость, Его благодать — это как бы центр мишени, а любое деяние человека — это стрела, пущенная из лука. Пущенная не кем-то, не высшей силой, не Богом и не дьяволом, а самим человеком. Собственноручно. Вот и получается, что кто-то стреляет в молоко, совершая промах за промахом и потому не имея возможности скорректировать цель, а кто-то целится прямо в яблочко — против солнца и ветра, но имея намерение, — она выделила интонацией последнее слово. — И в конце концов этот праведник попадает точнёхонько в центр мишени и причащается божественной благодати, соединяется с Богом во Христе, если говорить о христианстве.       — А мы говорим о христианстве? — с едва заметной насмешкой спросила Кира. — Мне вот показалось, что вы сейчас концепцию дхармических религий пересказываете. Ведь в христианстве, если мне не изменяет память, нет понятия нирваны? Там, кажется, обещаны личные райские кущи каждому праведнику?       — Ну не буквально же, — поморщилась Ольга. — Рай — это не место, а состояние души, посмертного бытия, если хотите.       — Не хочу, — серьёзно сказала Кира. — Посмертного бытия точно не хочу. Уж лучше пусть всё однажды закончится окончательно и бесповоротно.       — Психотерапевт бы сказал, что у вас депрессия.       — Каких только диагнозов мне не ставили, но такой впервые, — скупо улыбнувшись, ответила Кира. Она встала, отложила подушку и с наслаждением потянулась, разминая все члены своего длинного нескладного тела. — Знаете, по утрам почему-то особенно хочется курить, — доверительно сообщила она, не замечая (или делая вид, что не замечает?), как гостья заворожённо разглядывает порхающие членики на её семейных трусах, которые, впрочем, вполне успешно маскировались под пижамные шорты. Если бы не этот разрез спереди, на котором вольно или невольно задерживается взгляд…       Ольга нервно хмыкнула, отвела глаза от возмутительного непотребства, которым её искушал нечистый, и, чтобы чем-то перебить впечатление, спросила:       — Давно бросили?       — Да уж скоро два месяца, — вздохнула Кира, — а всё равно иной раз так тянет, что сил никаких нет. Гадость, короче.       Она ушла в кухню, достала из ящика никотиновый пластырь и, прилепив его на нежное место у внутреннего сгиба локтя, с видимым отвращением сказала:       — Не помогает ни фига. Хоть обклейся.       — Барбариску? — предложила Ольга. — У меня, кажется, в сумке были. Давайте схожу?       — Не нужно, спасибо, — остановила её Кира. — У нас есть. Лера тогда купила килограмм пять — не меньше. — И госпожа Шмелёва действительно достала из одного из шкафчиков пресловутую простецкую карамельку. Развернула обёртку, засунула леденец в рот и, скривившись, будто бы сжевала половину лимона без кожуры, великодушно предложила угощение гостье: — Хотите?       — Нет-нет, — поспешно отказалась Ольга. — Я не хочу.       — Кислятина, — едва слышно пробормотала Кира, выбрасывая фантик в мусорное ведро. — Ладно. — Она быстро собрала грязную посуду, поставила её в раковину и, обернувшись к гостье, спросила: — Какие у вас планы, Оля?       — На сегодня?       — На сейчас.       — Надо работать, — ответила госпожа режиссёр и вдруг опять ощутила давешнее чувство острого отвращения к некогда любимой работе. — Сценарий всё никак не напишется, — зачем-то пожаловалась она на саму себя. — Хоть ты тресни.       — Я могу чем-то помочь? — деловито осведомилась Кира. — Речь всё-таки обо мне любимой.       — Разве что придать мне волшебное ускорение волшебным пенделем.       — Ну уж нет, — едва заметно усмехнувшись, покачала головой госпожа Шмелёва. — В эти игры играйте сами. Из меня Венера что в мехах, что без них — как кобыла на льду.       — А что так? — не удержавшись, с вызовом спросила Ольга. — Вам же всё во мне нравилось? Недолго музыка играла?       — Замужняя женщина — табу, — провозгласила Кира с такой странной интонацией, что госпожа режиссёр так и не смогла понять, смеётся ли она или говорит серьёзно.       — Ну, табу так табу, — пожала плечами Ольга. — Сами не знаете, чего хотите.       — Вы — знаете? — вкрадчиво спросила Кира.       — Поработать хочу, — мрачно ответила Ольга, осознав, что опять флиртует на ровном месте с этой невозможной женщиной. А ведь зарекалась же так не делать — и нате вам, пожалуйста, стоит только уловить какую-нибудь двусмысленность в словах собеседницы, как неизбывное женское кокетство само прёт изо всех щелей. Гадство, конечно.       — Я тоже хочу пойти поработать. — Кира вдруг негромко, но звонко хлопнула в ладоши прямо перед самым носом гостьи, отчего та натурально подпрыгнула на месте, и спросила: — Как самочувствие?       — Моё?       — Ваше, ваше.       — Терпимо. Зачем вы это сделали?       — Хочу понять, где вам будет лучше работаться: здесь одной или в мастерской под моим присмотром? Лера-то будет дрыхнуть часов до одиннадцати. Ну, что молчите?       — Если можно, я с вами, — вспомнив свой недавний опыт то ли дереализации, то ли деперсонализации и проглотив зачатки обиды, попросила Ольга. — Если не помешаю.       — До двенадцати точно не помешаете, — сказала Кира. — А потом придётся либо уйти, либо сидеть тихо, как мышка, потому что у меня новый заказчик. Заказчица, — запнувшись, исправилась она. — Это первое знакомство, и потому будет много говорильни о том, каким должен быть взгляд художника на её прекрасную натуру.       — Я и так буду вести себя как мышка, — пообещала Ольга. — Сяду в сторонке и даже признаков жизни могу не подавать.       — Это, пожалуй, лишнее, — улыбнулась Кира. — Вы уж, пожалуйста, иногда подавайте. А то у меня нынче нос заложен.       — У вас ужасное чувство юмора, Кира, — пробормотала Ольга после небольшой паузы, которая потребовалась ей для того, чтобы связать «заложенность носа» с «признаками жизни». — И вам наверняка об этом говорили.       — Не раз, — беспечно откликнулась госпожа Шмелёва. — А мне, знаете ли, пофиг. Так что, будете работать в мастерской или как?       — В мастерской, — подрываясь с места, сказала госпожа режиссёр. — Я только возьму ноут из комнаты, хорошо?       — Не торопитесь. Мне ещё нужно переодеться и привести себя хоть в какой-нибудь порядок.       — Конечно-конечно, — Ольга с готовностью пропустила хозяйку дома вперёд, — я подожду сколько нужно. Просто маякните, когда будете готовы.       — Я зайду, — пообещала госпожа Шмелёва и удалилась приводить себя «хоть в какой-нибудь порядок».       В мастерской было хорошо. Очень тихо, очень спокойно и очень светло. Кира отдёрнула шторы на высоких окнах и, немного полюбовавшись набравшим силу рассветом, уселась за заваленный рисунками стол, чтобы тут же, без каких-либо подготовительных ритуалов погрузиться в рабочий процесс.       Да уж, не так госпожа режиссёр представляла себе будни художника с мировым именем, совсем не так. Нет чтобы, приняв красивую киногеничную позу, встать к мольберту, выдавить на палитру разноцветных масляных червяков и вдохновенно писать маленькой кисточкой очередной шедевр… Какое там! Вместо этого госпожа Шмелёва прикипела пятой точкой к стулу за рабочим столом, ссутулила спину и добрые полчаса чиркала мягким карандашом по и без того исчирканному листу бумаги, а потом и вовсе (о пошлая реальность!) открыла крышку макбука, к которому был подключён навороченный графический планшет, и надолго пропала в дебрях цифрового контента.       Да уж, черпнёшь тут вдохновения. Разве что чайной ложкой. Госпожа режиссёр, поняв, что так с ходу включиться в работу не получится, оставила ноутбук и коробку с фотографиями в обустроенном для отдыха уголке, подошла к окну и немного поглазела на умытое утренним туманом высокое солнце — такое яркое, что через несколько секунд становилось больно глазам.       «Кажется, опять будет эта немыслимая жара», — мимолётно, едва коснувшись сознания пустой мыслью, подумала Ольга и тут же переключилась на другое: на то место в сценарии, которое ей категорически не нравилось и которое теперь, после более тесного знакомства с героиней, должно переписать. Она ещё немного бесцельно побродила по большому помещению, без интереса порассматривала разнообразный художественный инвентарь на стеллажах и, внутренне собравшись, настроившись на рабочий лад, всё же словила и сумела удержать то светлое состояние ума, когда мысли и образы, рождаясь в недрах разума, будто бы сами по себе складываются в слова и предложения, используя человека лишь для того, чтобы облечься следом на бумаге или битом информации на экране электронного устройства.       Ольга поспешно подошла к дивану, села, открыла ноутбук и безжалостной рукой стёрла тот кусок сценария, который ей так не нравился. Просто освободила место для чего-то нового, и это новое не заставило себя ждать: изверглось откуда-то изнутри так складно и ладно, что даже не нужно задумываться — лишь успевай записывать.       Очнулась она часа через два плодотворной работы и, ещё раз перечитав написанное, удовлетворённо хмыкнула: текст был хорош. Наконец-то госпожа сценарист уловила что-то главное в судьбе героини и не без мучений, но вылепила из глины биографических фактов тот характер, который сумела разглядеть лишь в последние дни, после более близкого общения с госпожой Шмелёвой. Конечно, это лишь её личные впечатления и ощущения, но любое творение (даже документальный фильм) несёт отпечаток творца — с этим, увы, ничего не поделаешь. Остаётся надеяться, что невероятное чутьё на людей, которое госпожа режиссёр не до конца в себе осознавала и которое подспудно помогало ей понимать мотивы и поступки разных человеков, принимая их такими, какие они есть, не подведёт её и на этот раз. Этот материал должен стать лучшим в её карьере, и он таковым станет, даже если придётся в лепёшку размазаться, выпытывая из героини её мироощущение архитектора окружающего бытия. Да-да, архитектора. Ведь госпожа Шмелёва из тех редких людей, которые меняют реальность к лучшему — мыслью, образом, действием и даже бездействием, так что оказаться рядом, иметь возможность наблюдать и спрашивать — это просто невероятная удача для документалиста-биографа. Особенно если вспомнить то, как закрыта и сдержанна была Кира на первом интервью. В общем, повезло. Хоть и ценой сломанного носа и разбитого вдребезги семейного счастья.       Ольга рассеянно ощупала свою многострадальную лицевую кость, тяжело вздохнула, но погрузиться в бездну чёрных мыслей о будущем себе не позволила — вместо этого отложила открытый ноутбук и, притянув к себе коробку с фотографиями и рисунками, принялась перебирать её содержимое, примеривая иллюстративный материал к новому куску сценария. Наткнулась пальцами на замотанный скотчем пакет и какое-то время сосредоточенно ковыряла ногтем липкую ленту, пытаясь нащупать её конец. Наконец плюнула и просто разорвала пакет посередине. Высыпала на колени цветные фотографии не столь давних и благословенных времён, когда цифровые мыльницы уже широко распространились в среде обывателей, а вот привычка печатать фотографии «для альбомов» в той же среде ещё не изжила себя окончательно, породив целую плеяду снимков, на которых красноглазые люди приятно проводили время на фоне советских, не тронутых ещё евроремонтом интерьеров. В общем, начало нулевых или около того.       Ольга быстро просмотрела с десяток фоток и, одурев от композиции большинства кадров (как говорится, «хороший фотограф ковёр не обрежет»), решила бросить это неблагодарное дело (всё равно использовать такое нельзя) и принялась складывать карточки аккуратной стопкой, чтобы засунуть обратно в пакет. Мелкий бес перфекционизма нашёптывал ей на ухо, что надо бы просмотреть все фотографии — вдруг там найдётся что-то важное и интересное, — но госпожа режиссёр превозмогла искушение. Тем более, видела краем глаза, что ничего важного и интересного на матовых отпечатках нет. Там даже госпожа Шмелёва не везде присутствует, зато много незнакомых, нелепо одетых людей в явном подпитии, которые весело празднуют то ли Хеллоуин, то ли Новый год, то ли тематическую свадьбу в стиле мрачноватой эстетики Тима Бёртона. Странные товарищи, одним словом.       Кира, впрочем, вполне себе ничего: в костюме-тройке глубокого бирюзового цвета, с розовой бабочкой вместо галстука, с красиво убранными волосами и кокетливыми лисьими ушками на самой макушке. Красиво и любопытно. Любопытно, откуда такая любовь к одному из самых ярких представителей семейства псовых? Из-за отчаянной рыжины волос или из-за чего-то другого? Интересно, из-за чего? Ну то есть не то чтобы прям интересно…       Ольга, задумавшись о том, интересно ли ей знать некоторые подробности личной жизни госпожи Шмелёвой или всё же не очень, принялась засовывать фотографии обратно в пакет. Однако делала это на полном автомате, не синхронизируя мелкую моторику рук с осознанным действием, и потому не слишком-то преуспела: тонкая пачка никак не желала пролезать в достаточно широкую дыру. Что-то явно мешало. Госпожа режиссёр, включив, наконец, мозговую деятельность, перестала бездумно пихать в пакет невпихуемое и извлекла из него конверт из плотной белой бумаги, который не заметила раньше.       В конверте тоже были фотографии, но на сей раз большого формата и сделанные явно профессиональным фотографом, который понимал, что и как он делает, а главное — зачем. Разумеется, затем, чтобы запечатлеть эмоции и чувства двух любящих друг друга людей, которые решили соединить свои судьбы в одну. Да, если бы на тех снимках, которые Ольга держала в руках, были запечатлены мужчина и женщина, то она не колеблясь посчитала бы происходящее на них свадебной фотосессией.       Однако на фотках она видела двух молодых женщин, которые держались за руки, целовались, влюблённо смотрели друг на друга, без стеснения демонстрировали объективу обручальные кольца. Довольно оригинальные, надо признать, — в ювелирном магазине такие не купишь. Да и вообще вся «свадьба» весьма и весьма необычная, тем более для тех времён, когда молодые, следуя традициям предыдущего поколения, устраивали выкупы и широкие застолья в ресторанах для друзей, родственников и просто знакомых. Это сейчас стиль «дорого-бохато» не в тренде, все стремятся к оригинальности, проводят для себя и гостей интересные квесты, тематические вечеринки, выезды на природу без особых кулинарных излишеств, а тогда подобные мероприятия устраивали единицы, и госпожа Шмелёва со своей, прости господи, «невестой», стало быть, входила в их число.       Где-то в глубине души Ольга понимала, что эти, столь тщательно запакованные в пакет и многослойный скотч фотографии явно не предназначались для чужих равнодушных глаз, и не нужно было даже лезть туда, куда не просили, однако остановиться уже не могла. Со странным и каким-то неприятным чувством (ревность? зависть? смесь того и другого?), она рассматривала снимки, уделяя особое внимание бывшей «жене» Киры, которая на тот момент была не бывшей, а вовсе даже свежеиспечённой. Да уж, кто бы мог подумать, что эту красивую молодую женщину через несколько лет высушит до состояния постной селёдки? И дело даже не в том, что в те времена Наталья была лет на пятнадцать моложе, килограмм на десять худее, глаже лицом и ярче глазами, — нет, дело в том, что тогда она, кажется, была совершенно другим человеком. Лёгким, счастливым, влюблённым. Влюблённым в Киру, разумеется. А кто бы не влюбился в ответ, если на тебя смотрят с таким обожанием и восхищением?       Ольга, вспомнив свою свадьбу и кто там на кого смотрел с немым обожанием, судорожно вздохнула и ещё раз, не без тайного мазохизма, рассмотрела несколько особенно удачных снимков с чужой «свадьбы»: вот Кира с Натальей качаются на верёвочных качелях где-то над большой водой, вот — бродят босиком по усыпанному сосновыми иглами пляжу, вот — закидывают одну удочку на двоих, а вот — вооружившись детскими лопатками, строят ажурный замок из песка.       «Это они зря, — невольно подумала госпожа режиссёр, убирая в конверт все фотографии, кроме одной. — Песчаные замки, даже такие красивые, рушатся быстро — и не заметишь».       Она ещё раз внимательно взглянула на оставленную фотографию. На ней, в том далёком застывшем навсегда мгновении, Наталья в ярко-розовом платье, с маленькой короной на завитых волосах, смеясь и дурачась, до сих пор обнимает со спины зажмурившуюся от бьющего в лицо солнца Киру, и обе они балансируют на одной ноге — вот-вот упадут, — однако ясно, что этого никогда не случится, потому что отныне они опора и поддержка друг другу.       «Хороший фотограф, — невольно, будучи не в силах противиться профессиональной деформации, подумала Ольга. — Кадр выстроен очень тонко, шаг влево или вправо — и такого ощущения полноты жизни уже не будет. И цвета костюмов потрясающе контрастируют: розовый и бирюзовый. Интересно, к чему всё-таки эти лисьи ушки и корона? Принцесса и лиса? Откуда это? Какой-то миф? Фэнтези? Аниме?»       Ни в том, ни в другом, ни в третьем госпожа режиссёр не была особо сильна и, наверное, поэтому не могла угадать, к чему отсылают символы, использованные в фотосессии.       Ища хоть какую-то зацепку, она перевернула фотографию и прочла на обороте надпись, сделанную чётким каллиграфическим почерком зануды: «Зеленогорск, июль 2005 г.» — такую же, как и на других снимках из конверта. Однако здесь чуть ниже и другой рукой была сделана приписка: «Глаза слепы. Искать надо сердцем».       «Вот оно что, — удовлетворённо подумала госпожа режиссёр, засовывая фотку в конверт. — Значит, Маленький принц и Лис. Интересно, почему? Вроде бы оба персонажа мальчики, и к тому же друзья, а не любовники. В какие только игры не играют люди». — Она недоумённо покачала головой и опять невольно спроецировала чужие отношения на свои собственные. Почему, ну почему в её жизни такого не было? Почему муж, в которого она была так глупо, так доверчиво влюблена, никогда не смотрел на неё восхищённым взглядом? Почему не называл каким-нибудь смешным ласковым прозвищем — не «зайкой», «котиком» или «золотцем», — а таким личным, интимным, имеющим значение только для них двоих? Ну почему?..       От этих мыслей ей вновь стало так горько, так обидно, так невыносимо тошно, что впору было утопиться в той липкой патоке вселенской любви, которая вылилась на её разбитое сердце из спрятанного от посторонних глаз конверта. «В конце концов, это даже не смешно, — сердито подумала она, пытаясь перебить то гадкое послевкусие, которое появилось у неё после просмотра «свадебных» фотографий госпожи Шмелёвой. — Ладно бы ещё позавидовала чужому счастью в нормальной семье, но завидовать однополым отношениям, которые к тому же давно приказали долго жить? Вот ещё, увольте». Она поспешно убрала навеки застывшие отпечатки не своей счастливой жизни обратно в пакет, как могла замаскировала рваную дыру и засунула свёрток на самое дно коробки. Хорошо хоть, не нужно освещать это «однополое партнёрство, которое в любой цивилизованной стране считалось бы крепким многолетним браком». Бог миловал. И вообще, с чего бы оно крепкое и многолетнее? Ну, продержались они вместе десять-двенадцать лет — молодцы, пусть возьмут с полки пирожок. С патокой. Один на двоих.       Госпожа режиссёр раздражённо фыркнула и, поднявшись с маленького диванчика, что стоял в углу мастерской, пару раз прошлась вдоль стеллажей, пытаясь успокоиться. И чего её так растарабанило с этой дурацкой фотосессии? Это всего лишь яркие, обработанные фотошопом картинки, которые словно специально сняли для инстаграма, чтобы все кругом обзавидовались. Впрочем, это она загнула: соцсетей в те времена ещё и в помине не было. Ну ладно, сняли не для инстаграма, а просто так, чтобы выпендриться перед друзьями и родственниками. А может, и правда по зову души и сердца. Ей-то какая разница? Детей с ними крестить, что ли?       Ольга несколько раз глубоко вздохнула и, усилием воли прогнав из души демонов зависти и обиды (пока они не успели там порядком нагадить), заставила себя не сравнивать свою неудалую личную жизнь с жизнью малознакомых людей, о которых ей известно только то, что когда-то они были влюблены и счастливы. А может, и не были, кто их знает. Может, вся любовь там случилась в постели, а потом взяла и закончилась вместе со страстью — потому и разбежались так скоро и теперь терпеть друг друга не могут.       «Так, Оля, остановись», — скомандовала себе госпожа режиссёр, чувствуя, что от обиды на мужа и весь белый свет её вновь заносит куда-то не туда. И госпожа Шмелёва со своей, прости господи, то ли бывшей, то ли не до конца бывшей «женой» были тут совершенно ни при чём. Не они виноваты в том, что юная глупая Оленька выскочила замуж за первого встречного, который на контрасте с другими претендентами, показался ей таким правильным, таким добрым, таким хорошим. Не они заставили Диму — на тот момент прилично зарабатывающего халтурами на свадьбах — купить обручальные кольца в ломбарде, и были те кольца самыми тоненькими, самыми дешёвыми, из золота самой низкой пробы. И не их вина в том, что годы её покорного молчания в ответ на любое мудачество благоверного привели их в точку, где в отвратительной ссоре у якобы любящего её мужчины не нашлось иного аргумента, кроме как пустить в ход кулаки.       Ольга остановилась у одного из стеллажей — так, чтобы не было видно из той зоны, где работала госпожа Шмелёва, — и долго дышала животом, предупреждая паническую атаку, которая, она чувствовала, уже зарождалась где-то внутри, в области чревного сплетения. Не хватало ещё завалиться здесь перед приходом важной заказчицы. Кира тогда точно укажет своей непутёвой гостье на дверь и будет права, кругом права. Обещала ведь сидеть тихо, как мышка, а сама ходит-бродит, мешая творить шедевры. Впрочем, хозяйка мастерской, кажется, настолько увлечена работой, что ничего вокруг не замечает. Из-за рабочего стола она переместилась к одному из мольбертов, но киногеничную позу так и не приняла: сидела на высокой скамеечке, согнувшись в три погибели, неудобно вытянув шею, чуть ли не уткнувшись носом в холст. «Неудивительно, что у неё потом всё болит, — покачала головой Ольга. — Сидит буквой «зю», и никто ей об этом даже не скажет».       Она аккуратно, стараясь не шуметь и даже не дышать, подошла поближе и заглянула Кире через плечо. Увиденное повергло её в лёгкий ступор — не хуже, чем утренние членики с глазками в амплуа игривых купидончиков. Нет, никакой пошлости на холсте не было, если, конечно, не считать таковой лоно обнажённой женщины, которая корчится от невыносимой муки, рожая вереницу маленьких белых опарышей — ими полон её прозрачный вздутый живот, и значит, мука будет длиться до тех пор, пока роженица не родит их всех или не умрёт от болевого шока.       «Да уж… А ведь меня предупреждали, что она немного того… не совсем нормальная… — передёрнувшись от отвращения, подумала госпожа режиссёр и с некоторой опаской покосилась на художницу, которая старательно выписывала тоненькой кистью этих мерзких червяков на лобке у несчастной женщины. — Надо же до такого додуматься».       Ольга ещё раз, повинуясь тому неизбывному любопытству, которое эволюционно закреплено в каждом человеческом существе, взглянула на картину и вдруг поняла, что отвернувшие её белые червяки вовсе даже не червяки, а маленькие голые человечки: взрослые жилистые мужчины, чьи вздутые перекрученные мышцы, кажется, сейчас лопнут от неимоверного напряжения; тонкие безволосые юноши — их плоть ещё нежна и мягка, но по утрам уже становится крепкой; и даже совсем маленькие мальчики, ещё помнящие вкус материнского молока. И вовсе они не рождаются. Нет, что-то тащит их — крохотных и беззащитных, скрюченных, будто зародыши, замерших в неестественных позах, — из утробы матери через лона жён и любовниц туда, к чёрному краю картины. И что там, за краем, неизвестно даже гению художника. А может, и известно, но словами того не передашь.       У Ольги от ужаса и благоговения даже пересохло во рту, и она уже собралась тихо удалиться, дабы пережить свою невольную причастность к великому где-нибудь подальше от этого самого великого, как таинство момента ушло — как не бывало. Громко хлопнула входная дверь, и Кира, вздрогнув всем телом, едва не навернулась со своей скамеечки.       — Привет-привет, — радостно прощебетала Лера, сгружая на рабочий стол поднос, на котором какой-то безумный «окаэрщик» (типа Шляпника) симметрично расставил предметы красивого чайного сервиза. — Как спалось, девочки?       — Убери оттуда, — поморщившись, сказала Кира.       — Оно там всё пустое, — беспечно махнула рукой её безалаберная помощница. — Чай-кофе потом принесу.       — Я сказала: убери.       — Какая же ты всё-таки зануда, Кирюша, — обиженно протянула Лера, но послушалась, убрала поднос на подоконник. Потом подошла к Кире и, никого не стесняясь, поцеловала её в губы долгим чувственным поцелуем, на который госпожа режиссёр зачем-то опять неприлично пялилась, словно ничего интереснее в жизни не видела. Наверное, нужно было вообще уйти к себе в угол и не отсвечивать, но вдруг это будет выглядеть невежливо? Стояла-стояла, смотрела-смотрела, потом развернулась и, не сказав ни слова, ушла. Очень воспитанно — ничего не скажешь. Ольга, помаявшись, приняла соломоново решение и отошла к рабочему столу, где приняла задумчивую позу и сделала вид, что интересуется ворохом набросков, из которых в итоге рождается творческий замысел во всей своей полноте. К разговору, впрочем, невольно прислушивалась — не затыкать же уши, тем более что никто секретов от неё не разводит.       — Ну что, злюка ты моя, полегчало? — меж тем насмешливо спросила Валерия, наконец оторвавшись от губ партнёрши.       — Не до конца, — буркнула Кира, однако кисть отложила и приобняла любовницу чистой рукой. — А ты чего такая добрая?       — Так выспалась же, — пояснила Лера. — И папа позвонил насчёт твоего интервью. Он нашёл тебе слот, но есть одно ма-а-аленькое но. Малюсенькое такое. Обещай, что не будешь злиться, хорошо?       — Ну? — возвращаясь к работе, спросила Кира. — Где накосячила?       — Нигде, — быстро ответила Лера. — Просто этот слот… В общем, он в понедельник, рано утром. Тебе придётся ехать на ночном поезде, чтобы успеть. Я знаю, ты не любишь, но…       — А что, утренний «Сапсан» уже отменили? — перебила её Кира. — Я не успею, если поеду на нём?       — Не успеешь, тебе в девять надо быть в посольстве, а там ещё от вокзала добираться.       — Ясно.       — Я возьму тебе СВ, да?       — Возьми, — нехотя согласилась Кира.       — А обратно поедешь на «Сапсане» в бизнесе. Хорошо?       — Лера, что не так? — вдруг спросила Кира. — Что ты мнёшься, как пионерка в секс-шопе? Говори как есть.       — В понедельник вечером у тебя лекция в «Новой галерее», — испуганно призналась Лера. — «Художник в лабиринтах символизма». Ты ведь помнишь, да?       — Нет, конечно. Спасибо, что напомнила. — Кира почесала нос деревянным кончиком кисти и задала резонный вопрос: — И как я буду её читать? Удалённо из «Сапсана»? Или придётся переносить и платить неустойку?       — Ты успеешь, — поспешно заверила её Лера. — После интервью сядешь на поезд и с Московского сразу поедешь на Ваську. На метро. А после лекции я тебя заберу на машине и отвезу домой.       — Так, погоди, — помотала головой Кира. — Не так быстро. То есть ты хочешь сказать, что весь понедельник, после ночи в поезде, я буду бегать как обосранный олень? — спросила она. — Сначала по Москве, а потом по Питеру? И всё потому, что ты два месяца назад пробакланила удобную дату? Правильно понимаю?       — Ну прости.       — Лера, а тебе не кажется, — вкрадчивым голосом начала Кира, — что личного помощника нанимают для того, чтобы немного облегчить себе жизнь, а не для того, чтобы максимально её усложнить? Нет, не кажется?       — Ну, Кирюша…       — Уйди с глаз моих.       — В воскресенье ещё игра, — виновато пробормотала Лера. — И отказаться от неё уже нельзя — мастер не успеет найти замену, мы её сильно подведём.       — Ты издеваешься, — обречённо констатировала Кира. — Или смерти моей хочешь. Второе вернее.       — Ну, Кирюшенька, ну пожалуйста, — заныла Лера. — Я всё за тебя сделаю: и костюм подберу, и нужные предметы. Тебе надо будет только роль прочитать.       — Может, и сыграешь за меня?       — Очень смешно.       — Вот именно, не смешно, — нахмурилась Кира и, вернувшись к прерванному занятию, какое-то время сосредоточенно молчала. — Ладно, что там с заказчицей? — наконец спросила она. — Придёт? Или как обычно?       — Уже едет, — с готовностью отчиталась Лера. — Недавно отзвонилась и сказала, что будет вовремя.       — Супер. Хоть что-то не через жопу. Договор подготовила?       — Да. И даже проверила. Три раза, как ты просила.       — Три?       — Ну, два, — призналась Лера.       — Ну смотри. — Кира отложила инструмент и принялась оттирать руки от масла смоченной в растворителе ветошью. — Как её зовут?       — Елена.       — Отчество?       — Елена Эдуардовна, но она просила без отчества.       — Сколько лет?       — Думаю, около пятидесяти. Но там, знаешь, так всё сделано, — Лера неопределённо махнула рукой, — колхозно. Так что, может, ей и сорок, и чуть за сорок. И вообще…       — Что — вообще? Ты что, паспорт её не видела? А как договор составляла?       — Ну, я не обратила внимания. Хочешь, сейчас посмотрю?       — Посмотри, — согласилась Кира и, взглянув на Ольгу, заботливо поинтересовалась: — У вас всё нормально? Ничего не болит? Не тошнит?       — Всё нормально, — поспешила ответить Ольга. — Я уйду, если мешаю.       — Как вам удобно, — пожала плечами Кира.       — Я бы хотела посмотреть на процесс, — призналась госпожа режиссёр. — Для общего понимания того, как происходит работа над заказом.       — Сегодня работы как таковой не будет. Поговорим, определимся с хотелками заказчицы, я объясню некоторые технические моменты. Постановка будет в следующий раз.       — Я бы всё равно посмотрела, чтобы иметь представление. Так проще ставить операторам задачу.       — Смотрите на здоровье, — вежливо улыбнулась Кира. — Только тихо.       — Вы меня даже не заметите. Кира кивнула и, обернувшись к помощнице, нетерпеливо спросила:       — Ну что там?       — Ей сорок два, — с готовностью доложила Лера.       — А выглядит на пятьдесят? — не поверила Кира.       — Ну да. Говорю же: там так ужасно всё сделано, что лучше не смотреть. И одевается она колхозно, хоть и в бренды. Лучше бы стилиста наняла, чем так морду натягивать.       — Вот заняться людям нечем, — пробормотала Кира. — Даже любопытно на это посмотреть.       Признаться, госпоже режиссёру тоже было любопытно посмотреть на персонажа, который в свои сорок выглядит на пятьдесят и при этом считает себя неотразимым. Разве так бывает?..       Оказалось, бывает. Заказчица — действительно не слишком ухоженная, безуспешно молодящаяся, безвкусно одетая женщина с видной невооружённым взглядом претензией ко всему миру — пришла вовремя и даже сама нашла дорогу в мастерскую, чем существенно облегчила жизнь Валерии. Вместо того чтобы бегать по лестнице вверх-вниз, она встретила гостью на пороге и тут же проводила к Кире, которая с сосредоточенным видом стояла у рабочего стола.       — Рада знакомству, Елена, — доброжелательно сказала она, протягивая руку.       — Взаимно, Кирочка Андреевна, взаимно, — не менее доброжелательно откликнулась заказчица и тут же, взяв быка за рога, затараторила: — Я так рада, что вы согласились написать наш с Гашиком совместный портрет. Так рада — это просто не описать словами. Ведь он уже не молод, и всякое может случиться. А так у меня останется память. Память о нём, вы понимаете?       — С Гашиком? — дождавшись паузы, недоумённо спросила Кира и, бросив быстрый взгляд на помощницу, вопросительно приподняла бровь. — Кто такой Гашик? Ваш муж? Насколько я помню, речь шла об одиночном портрете. Верно, Лера?       — Верно, — подтвердила Валерия. — Ни о каком муже речи не было.       — Ну что вы, девочки, — приторно улыбнувшись, сказала женщина с антигенами Дориана Грея. — Гашик — это не муж. Это пёс. Вот, смотрите. — Она сунула под нос «девочкам» свою большую, похожую на баул сумку и с видом провинциального фокусника, у которого внезапно случился бенефис на большой арене, извлекла из неё померанского шпица — такого микроскопического, что госпожа режиссёр даже подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть умилительно-пушистое белоснежное облачко с чёрными бусинками вместо глаз.       — Вы зачем «это» принесли? — вдруг резко спросила Кира. — Договор не читали? Там ясно сказано, что я не работаю с животными. Если очень нужно, то только по референсу.       Ольга удивлённо взглянула на госпожу Шмелёву, пытаясь понять, чем могло не угодить художнице такое милое безобидное создание. Увидела, как та брезгливо, не давая себе труда скрыть неприязнь, кривит губы, и удивилась ещё больше: ну надо же, какая нелюбовь к собакам. Странно.       — Ой, ну что вы, Кирочка Андреевна, — с той простотой, которая хуже воровства, сказала заказчица. — Вживую же будет проще. Вы только посмотрите, какой он маленький, какой он миленький, какой хорошенький, — засюсюкала она и, подхватив шпица под пузо, решительно сунула собаку прямо в лицо художнице.       Кира отшатнулась от пушистой шмакодявки с таким ужасом, словно увидела маньяка, который вознамерился плеснуть ей в лицо соляной кислотой. Она резко отвернулась, сделала судорожное движение, будто хотела заслониться рукой от невидимой опасности, а потом, бросив короткое «Лера, разберись», стремительно зашагала к выходу из мастерской, оставляя после себя открытую мизансцену и как минимум двух персонажей, которые так и не поняли, что же собственно произошло.