И не кончается объятье

      Драматургическая пауза (которой, как полагала Ольга, не стоит сильно увлекаться — особенно в реалиях клипового мышления) длилась непростительно долго, и лишь несколько секунд спустя все действующие лица наконец вышли из зоны молчания (сиречь ступора) и, брошенные небесным режиссёром на произвол судьбы, предоставленные самим себе, принялись неуверенно импровизировать, пытаясь спасти если не весь спектакль, то хотя бы отдельно взятую сцену из производственной жизни. Но увы — сцена эта, лишившись главной героини в лице Киры Андреевны Шмелёвой, никак не желала спасаться и очень быстро из осмысленной зарисовки превратилась в посредственный фарс в исполнении балаганных актёров, которые криком и кривлянием восполняют недостаток мастерства. Да, каждый был при деле, каждый исполнял свою роль в меру сил и талантов: заказчица пронзительно верещала, скандалила, грозила судом и неустойкой; Лера тыкала ей в лицо распечатанным договором и на повышенных тонах советовала прикупить очки; маленький шпиц, тоскуя и беспокоясь, тихо поскуливал в сумке. И лишь Ольга, которую на это цирковое представление никто не звал, совсем растерялась и совершенно не знала, куда податься: то ли выступить в роли миротворца и неизбежно получить по лицу от одной из разбушевавшихся женщин, то ли спасать несчастного пса, баул с которым вот-вот должен был превратиться в сокрушительное оружие, то ли вовсе вспомнить китайскую мудрость и переждать бурю на берегу. Подумав, она выбрала четвёртый вариант и тихонько, постаравшись не привлечь своим манёвром лишнего внимания, проскользнула к выходу из мастерской.       Кира сидела на диване в гостиной и внимательно рассматривала свои сложенные на коленях, обёрнутые ладонью вверх руки. Так внимательно, что постороннему наблюдателю могло показаться, будто она высматривает занозу или сосредоточенно читает рисунок линий на мякоти ладони, однако Ольга по опыту знала, что в такой позе — чуть согнувшись, оставив на весу расставленные локти, уперев взгляд прямо перед собой — сидят люди, у которых от сильного стресса руки живут своей жизнью — дрожат, ходят ходуном, замирают в неконтролируемой судороге. Ей в такие моменты ещё хотелось выть (а ещё лучше — визжать), но Кира, похоже, владеет собой намного лучше. Правда, вид у неё настолько усталый и потерянный, что от жалости щемит сердце и опять нестерпимо хочется обнять, пожалеть, приголубить, заставить сменить эту позу терзаемого внутренней болью человека, вернуть к жизни, которая, несмотря ни на что, продолжается.       Разумеется, делать этого не следовало. Эта женщина ей никто — не подруга и даже не приятельница, — и не нужно давать лишний повод думать, будто между ними может быть что-то, кроме пустого поверхностного общения. Ни к чему это.       «Ни к чему-то оно, конечно, ни к чему, но только вот опять как-то не по-человечески у меня получается», — с внезапным отвращением к самой себе подумала Ольга. Она вспомнила, как Кира нашла её — избитую до кровавых соплей, измученную болью и страхом, потерявшуюся во времени и пространстве; как тут же, не задавая лишних вопросов, подставила плечо, не позволяя упасть; как таскала на себе по травмпунктам и немыслимым лестницам; как терпеливо пережидала совершенно ненужные ей истерики, утешала и гладила по головке, когда в том случалась необходимость. Вспомнила и, мгновенно устыдившись, поступила так, как того требовала совесть: тихонько, стараясь не испугать находящуюся в трансе госпожу Шмелёву, она присела рядом с ней на диван и осторожно, как давеча в машине, погладила по плечу. А потом ещё раз и ещё. И гладила до тех пор, пока та не расслабилась и не позволила себя обнять.       Как долго длилось это объятие, Ольга сказать не могла. Быть может, целую вечность, а может, всего несколько минут. Да и так ли это важно, когда есть иные, требующие незамедлительного прояснения вещи. Например, что это за странное, доселе ни разу не испытанное чувство раздвоенности, которое овладело всем её существом и которое вряд ли удастся уместить в рамки нормальности? Той нормальности, в которой она прожила почти всю свою жизнь и которая внезапно оказалась не такой уж незыблемой. Нет, серьёзно, разве это нормально — хотеть совершенно противоположных вещей практически одновременно? И разве нормально качаться маятником от одного желания к другому, страшась зависнуть где-то посередине?       «Тик» — и ей очень хочется, чтобы Кира пришла наконец в себя, отстранилась, сделала вид, что ничего не произошло. «Так» — и сама мысль о том, что кто-то или что-то разорвёт их объятие, прервёт эту нечаянную близость, приводит её в такой ужас, что она ещё крепче прижимает к себе малознакомую дрожащую женщину, позволяя телу насладиться чужим теплом. «Тик» — и она страстно желает, чтобы пришла грубиянка-Лера и, застав свою партнёршу в столь недвусмысленной ситуации, выгнала к чертям собачьим незваную гостью, положив тем самым конец бесовскому искушению. «Так» — и она готова отдать последнее, только бы не допустить такого исхода. «Тик» — и ей стыдно ощущать биение чужого сердца. «Так» — и она украдкой вдыхает сладкий запах её волос.       Тик-так, тик-так, тик-так…       — Извините, — глухо сказала Кира, внезапно отстраняясь. — Что-то меня размазало.       — Ничего, — пробормотала Ольга, которая как раз зависла на очередном «так». — Вам лучше?       — М-да, — невнятно промычала Кира, потирая пальцами виски и одновременно словно отгораживаясь от госпожи режиссёра рукой. — Спасибо.       — Не за что.       — Что там? — Кира мотнула головой в сторону выхода. — Битва титанов?       — Почти, — через силу улыбнулась Ольга, которую всё ещё мотало от «тик» к «так», причём в ускоренном темпе. — И я бы не сказала, что в нашу пользу.       — Фигня, — отрешённо пробормотала Кира. — Лера справится. Если что, папу подключит.       — А папа у нас волшебник? — переиначив киноцитату, попыталась разрядить обстановку Ольга.       — Папа у нас депутат заксобрания, — угрюмо сказала Кира. Она немного помолчала, а потом, словно чувствуя, что от неё ждут объяснений, продолжила: — Вы меня извините за эту сцену, Оля. Кто ж знал, что она притащит этого своего Гашика. Надо же, блин, Гашик… Соплёй перешибить можно.       — Боитесь собак?       — Боюсь? — кривовато усмехнулась Кира. — Впрочем, да, можно сказать и так. Боюсь. Однажды на меня натравили стаффа, и теперь я этих тварей на дух не переношу. Даже таких маленьких. — Она вздохнула и продолжила: — Ничего не могу с собой поделать, хоть и понимаю умом, что это неправильно.       — Натравили? — не зная, как реагировать, переспросила Ольга. — Как это — «натравили»? Кто?       — Один… Один добрый человек, — Кира вновь едва заметно усмехнулась. — Ну, знаете, из тех, которые всё стреляют и стреляют в «молоко», по вашему выражению.       — Зачем он это сделал? — с ужасом спросила Ольга, безропотно проглотив явную издёвку, отсылающую к утреннему разговору о вере.       — Не знаю, — устало сказала Кира. — На суде говорил, что просто проходил мимо и увидел, как две извращенки целуются. Не выдержала душа поэта, получается.       — А… — Ольга запнулась на полуслове, не понимая, как себя вести и что говорить. Да нужно ли вообще что-то говорить?       — Мимо он проходил, — меж тем с холодной яростью продолжила Кира, — мимо ночного клуба в ебенях, о котором знают только те, кому надо знать. С бойцовской собакой без намордника.       — Жесть какая, — пробормотала Ольга. — Сколько ему дали?       — Полтора года. И те условно.       — Господи, почему так мало?       — Судья посчитала, что наказание соразмерно ущербу. — Кира пожала плечами. — Он оплатил лечение, выплатил назначенную компенсацию. А что касается раскаяния, то государство позволило ему не раскаиваться. Ну и вообще…       — Что вообще? Это же неправильно.       — Да неужели? — нарочито удивилась Кира. — А я-то думала, что так нам, извращенцам, и надо. А оно вон оказывается — «неправильно». Судья просто не знала, что неправильно, а вот если бы знала, то тогда, конечно…       — Зачем вы так? — тихо спросила Ольга. — Мне правда очень жаль.       — Извините, — буркнула Кира и, закинув ноги на журнальный столик, расслабленно откинулась на спинку дивана. — Настроение что-то испортилось.       — Я понимаю, — вновь попыталась сгладить острые углы Ольга, хотя на самом деле не совсем понимала, чего от неё ждут. Сочувствия? Поддержки? Извинений за проявленную однажды гомофобию? Неужели ей есть за что извиняться? Ведь её взгляды, несмотря на полный душевный раздрай и этот непонятный «тик-так» в голове, не слишком-то изменились за прошедшее время. Да, она стала терпимее ко многим вещам и даже решилась на некоторые эксперименты (скорее, от отчаяния и телесного голода, нежели по велению сердца), однако по-прежнему считает пропаганду подобного образа жизни неприемлемой и опасной. Особенно когда дело касается неокрепших детских душ и умов. Ну то есть пусть госпожа Шмелёва живёт так, как считает нужным, спит с кем хочет, меняет партнёрш направо и налево, соблазняет замужних гетеросексуальных женщин (раз уж так приспичило) и всячески наслаждается своими нетрадиционными особенностями, но зачем, скажите на милость, выносить это на всеобщее обозрение? Зачем открыто жить в паре? Зачем называть другую женщину «женой», когда однополые браки не просто запрещены на государственном уровне, но и вызывают в обществе вполне однозначную реакцию? Зачем рожать ребёнка и травмировать ему психику запретными отношениями между двумя «мамами» или, что ещё хуже, двумя «папами»? Зачем, в конце концов, нарываться, целуя очередную пассию у ночного клуба? Вот зачем? Конечно, сексуальная связь с представителем своего пола — не повод травить людей собаками или ставить их к стенке (как предлагают некоторые, особо радикальные товарищи), но надо же понимать, в какой среде живёшь, и быть осторожнее, не лезть попусту на рожон. Разве нет?       Ещё месяц назад госпожа режиссёр ответила бы на этот вопрос утвердительно: «Правильно, — без тени сомнения подумала бы она, — пусть сидят тихо и не высовываются, тогда и трогать их никто не будет. Больно надо», — однако сейчас, сблизившись с Кирой, узнав о трагедии, к которой привела элементарная неосторожность, она вдруг подумала, что рассуждает, как те мужики, что защищают насильников. Мол, жертва — сама дура и сама во всём виновата: не туда и не с тем пошла, не так оделась, не так улыбалась и не так разговаривала, и вообще, все бабы — шлюхи, так им и надо.       По такой кривой логике выходило, что и госпожа Шмелёва тоже сама виновата в своих несчастьях и получила, так сказать, по заслугам. Но ведь это не так. Никто не заслуживает подобного. Тем более Кира. Особенно Кира.       Маятник в голове Ольги опять качнулся в положение «так», и она, страдальчески нахмурившись, повторила:       — Я правда пытаюсь понять.       — Не берите в голову, Оля, — после небольшой паузы устало попросила Кира. — Не обижайтесь, но вы не понимаете и никогда не поймёте.       — Действительно, куда уж мне, тупенькой, — с деланым равнодушием пожала плечами Ольга.       — Всё-таки обиделись?       — А вы как думаете?       — Думаю, Ольга Сергеевна, что с вами очень непросто.       — Можно подумать, с вами легко, — огрызнулась Ольга.       — Со мной легко, — неожиданно сообщила Кира. — Я неприхотлива в быту и мало ем. К тому же много работаю и, следовательно, не отсвечиваю дома. И вообще, довольно часто пригождаюсь в хозяйстве.       — Это в каком смысле?       — В том самом, о котором вы сейчас столь нескрепно подумали.       — Ничего такого я не подумала, — чуть порозовев, запротестовала Ольга и только потом заметила, что Кира откровенно смеётся над ней. — Да ну вас, в самом-то деле, — обиженно сказала она, — ни о чём с вами серьёзно поговорить нельзя.       — А вы хотели бы серьёзно? Уверены?       — Ой, всё, — махнула рукой Ольга, воспользовавшись предоставленной возможностью не выяснять уже изрядно запутавшиеся отношения и оставить всё как есть. Пусть запутываются дальше.       — Да ради бога, — пробормотала Кира и, прикрыв глаза, надолго замолчала.       Ольга тоже сидела тихо и тупо пялилась в окно на чистое, выбеленное светилом небо. Жарко. Она взяла со столика какой-то глянцевый журнал и принялась им обмахиваться, надеясь сыграть на опережение и побороть зарождающуюся в горле дурноту. Да уж, привёл Господь погостить в доме «высокой культуры быта» в квартире под самой крышей. Никакого здоровья не хватит. Не говоря уже о сосудах, которые, как однажды справедливо заметила госпожа Шмелёва, совсем никуда не годятся.       Она ещё яростнее заработала своим импровизированным опахалом и укоризненно взглянула на хозяйку квартиры, которая сидела всё в той же позе и, кажется, презрев все законы гостеприимства, даже умудрилась задремать. Впрочем, ничего удивительного, одёрнула себя Ольга, после такого-то приступа. Она вспомнила, как Киру трясло и колотило в её объятиях и как сама она металась внутри собственного сознания между «тик» и «так» раздвоенного «я», совершенно не понимая, на какой стороне она настоящая. Сейчас-то маятник замер в состоянии «тик», и ей опять начало казаться, что всё происходящее в корне неправильно. Зачем она вообще попёрлась сюда вместо того, чтобы сидеть на пятой точке ровно где-нибудь в мастерской? Зачем обнимала и утешала эту женщину, которая только и делает, что высмеивает, подначивает, загоняет в ловушки и заставляет мучительно краснеть, переживая эмоции из гормонального арсенала пубертатного всплеска? Зачем поддаётся на провокации, а потом жалеет о каждом сказанном слове? Ведь много раз обещала себе быть сдержаннее и сначала думать, а потом говорить, но нет — госпожа Шмелёва каждый раз умудряется выбить её из колеи и ещё крепче перевязать замысловатый гордиев узел, в который уже сплелись их судьбы и который (Ольга почему-то была в этом уверена) однажды придётся разрубить сплеча. Как будто мало ей других проблем: с мужем, дочерью и предстоящим разводом, на который, будем честны, она до сих пор так и не решилась по-настоящему. И бог весть, решится ли. То есть разводиться, конечно, надо, это не обсуждается — но, господи помилуй, где взять столько душевных сил, чтобы вынести мужнины истерики и подростковые манипуляции ребёнка, для которого развод родителей будет словно гром среди ясного неба?..       Ольга дожевала очередную пережёванную до состояния жвачки мысль, затем усилием воли выплюнула её из сознания и, тяжело вздохнув, решила вновь последовать заветам незабвенной Скарлетт О’Хара: подумать о неприятном как-нибудь в другой раз, возможно, даже завтра. А сейчас не мешало бы выпить холодного кофе и сообразить что-нибудь на обед. Она поднялась с дивана и решительно направилась к холодильнику. По-хорошему, конечно, стоило бы сходить в мастерскую и проверить, не прибавилось ли там бездыханных или увечных тел, но госпоже режиссёру было откровенно лень: уж лучше она настрогает овощи для окрошки и отварит яйца, чем потащится куда-то по такой жаре. Тем более что-то ей подсказывало, что помощь Валерии не нужна. Если что, «папу подключит».       И оказалась, разумеется, права. Спустя ещё пятнадцать минут Лера появилась в гостиной — несколько взъерошенная, возбуждённая, но однозначно победившая всех драконов в округе.       — Не, ну вы представляете, — громко начала она делиться своими победами, но тут же, заметив, что Кира дремлет, испуганно замолчала. — Давно спит? — шёпотом спросила она, подходя к Ольге.       — Минут десять, — тоже шёпотом ответила Ольга.       — Плакала? Сильно?       — Н-е-ет, — неуверенно протянула госпожа режиссёр. — Кажется, не плакала. Трясло просто.       — А таблетку выпила?       — Таблетку? — растерялась Ольга. — Я не знаю, не видела. А надо было?       — Ну, если не плакала, то, наверное, выпила, — с сомнением в голосе сказала Лера. — Обычно если накрывает, то, значит, пришла пора пить волшебные колёсики. Курсом.       — Помогает?       — Со временем, — уклонилась от прямого ответа Лера. — А ты что делаешь? Салат?       — Вообще планировала окрошку, — отчиталась Ольга, — но если нет кваса или кефира, то можно и салат. Кира вообще ест такое? Окрошку, свекольник? В жару самое то.       — Окрошку она ест, — подтвердила Лера. — Но только на айране, с чесноком и горчицей. Прикинь, извращение какое?       — Да уж, — хмыкнула Ольга. — Заковыристо.       Они обе глуповато захихикали, а потом, словно по команде невидимого распорядителя, и вовсе начали истерично смеяться, выплёскивая из себя впечатления дня, пережитый, но не прожитый до конца стресс, страхи и сомнения, бессонные ночи, предательство близких и прочую муть души. По крайней мере, Ольга вместе со смехом выталкивала из себя именно это, а уж от чего избавлялась Валерия — ведомо только ей одной, да, быть может, ещё Кире, которая, видимо, испугавшись во сне громких звуков, коротко всхрапнула и, проснувшись, резким движением села прямо.       — Ну и чего вы там ржёте, как молодые кобылки? — хмуро спросила она, разминая затёкшую шею. — Пальчик показали? А? — Она продемонстрировала любовнице и её напарнице по истеричному ржанию средний палец левой руки, чем вызвала очередной приступ гомерического хохота у них обеих, а потом, не сдержавшись, тоже улыбнулась. — Дурынды.       — Кирюша, прости, — спустя пару минут, отдышавшись и вытерев слёзы, пробормотала Лера. — Не знаю, что на нас нашло. Смехуёчки какие-то. Ты как? — Она подошла к дивану, села рядом с партнёршей и ласково погладила её плечу. — Совсем плохо?       — Терпимо, — вяло отозвалась Кира. — Недаром дядя Лёня свой терапевтический хлеб ест. Видишь, сижу и даже моргаю.       — Колёса пить будешь?       — Нет, пока нет.       — Ну смотри сама. — Лера озабоченно покачала головой. — Как бы хуже не стало.       — Посмотрим.       — Ты не сердишься на меня? — спросила Лера. — Я не думала, что эта ебанашка притащит собаку, честно. Много раз ей проговаривала, что животное только по фотографии.       — Забей, — устало отмахнулась Кира. — Дуракам закон не писан. Если будет доставать, позвони Игорю, пусть общается с ней в правовом поле.       — Ладно, — согласилась Лера. — Ты как, в состоянии ехать сегодня по делам или мне всё перенести?       — А что у нас сегодня?       — В шесть встреча с бригадиром, который будет руководить сбором инсталляций на выставке. Ты хотела с ним коротко пробежаться по галерее.       — Так, — кивнула Кира. — А потом?       — Потом ужин с французами. Его, конечно, будет проблематично перенести.       — Понятно. — Кира помолчала, размышляя. — Значит так, бригадира на завтра, на то же время. Французов оставляем. И свяжись с тем, кто там следующий в очереди после этой долбанутой, согласуй дату визита. Только не на завтра, завтра Миша придёт.       — Хорошо. — Лера старательно записала указания в заметки своего телефона. — Ты же понимаешь, что на ужин нужно прилично одеться? Ресторан довольно пафосный.       — Прилично — это как? — с сарказмом спросила Кира. — В мешок от «Баленсиаги», а не из-под картошки? Выглядят они примерно одинаково, боюсь ошибиться.       — Коза, — беззлобно фыркнула Лера. — Наденешь чёрное платье, поняла? И тот зелёный палантин на плечи накинешь, он лёгкий и непрозрачный.       — Платье? — с сомнением переспросила Кира. — Это что же, ноги прикажешь брить? Прямо бритвой?       — Нет, блядь, каменным скребком, — рассердилась Лера. — Не испытывай моё терпение, женщина.       — Ты — арбузер, — грустно сказала Кира. — Арбузишь меня с утра до вечера.       Ольга, которую только-только начал отпускать приступ карательного смеха, услышав последнюю фразу, опять фыркнула и, отвернувшись к мойке, зажала рот ладонью. Господи помилуй, да что же это такое? Добром обычно такое не кончается. Ведь, как известно, «много смеяться — слёзы собирать». Вроде и суеверие, но работает же, всегда работает.       От этой мысли ей стало тревожно и маетно. Вдруг она тут ржёт, как потерпевшая, а с Иванкой, или с мамой, или с Димой что-то случилось?.. Авария, наводнение, теракт? «Война, эпидемия, снежный буран»? Господи, да неважно что. Важно, что в этом доме, рядом с этой женщиной она, Ольга, совершенно забывает о семье, о долге, о той конструкции любви и заботы, которую годами выстраивала вокруг близких, чтобы те были счастливы и благополучны. А что, если без её неустанного внимания эта конструкция рухнет и погребёт их всех под обломками? Ладно, хрен с ним, с этим мужем — она уже давно привыкла к его номинальной роли в семейной жизни и, кажется, готова отпустить на все четыре стороны: хоть к другой женщине, хоть в монастырь на послушание, — но вот если что-то плохое случится с дочерью, то это будет целиком и полностью её вина. Её, и только её. Потому что в счастливых семьях — где дети растут экзотическими цветами на ухоженных подоконниках родительских отношений, а не сорной травой на неполотых грядках всеобщего равнодушия, — в этих семьях подростки не ступают на кривые тропки-дорожки, не ищут приключений на пятую точку и не попадают в зависимость от алкоголя и наркотиков. Хоть и говорит отец Олег, что во главу угла следует ставить авторитет родителей, их брак и взаимное расположение, а уж потом обращать внимание на интересы и потребности чад, — но по жизни отчего-то выходит, что и тут он кругом неправ. Потому что при таком раскладе чада, может, и будут послушными и податливыми родительской воле, но только до определённого предела, который положит начало «пубертату». Да и что хорошего в том послушании?..       Она поспешно дострогала овощи, почистила яйца и, спросив у Леры ключ, ушла в мастерскую, где сразу же схватилась за телефон. Набрала номер дочери и долго, до самого сброса, слушала длинные гудки. Потом набрала ещё раз и ещё, с каждой неудачной попыткой всё больше и больше накручивая себя. Наверное, это закончилось бы очередной панической атакой или ещё чем похлеще, но трубку внезапно взял свёкр. Выслушав сбивчивое приветствие своей накрученной до предела невестки, он спокойно поведал, что Иванка уехала с бабушкой в Волгоград к каким-то родственникам и вернётся завтра к вечеру, а телефон, наверное, просто забыла, «кулёма такая».       Ольга сердечно поблагодарила свёкра, который, вообще-то, был неплохим мужиком и отличным дедом, и быстро, не давая возможности втянуть себя в пустой разговор, распрощалась. Вдохнув поглубже (словно собиралась не звонить, а нырять в выгребную яму, полную зловонной жижи), она досчитала до десяти и только потом, настроившись на волну пофигизма, набрала номер женщины, которой была обязана рождением мужа. Ей очень надо было услышать голос дочери, просто услышать и тем успокоиться, но свекровь, конечно же, плотно присела ей на уши, и долгие пятнадцать минут госпожа режиссёр слушала о том, какая невыносимая жара нынче стоит в одном неназванном посёлке Волгоградской области, и как обмелела речка, и какой небывалый урожай ожидается на перцы и виноград, а также о том, какая она плохая мать, раз не додумалась купить пятнадцатилетней дитятке белые косыночки.       «Какие ещё косыночки? — раздражённо подумала Ольга. — У неё же есть кепка и панама». Но вслух, разумеется, ничего не сказала, чтобы не пасть в глазах свекрови ещё ниже, если это, конечно, возможно. Ей вообще не хотелось разговаривать ни с этой женщиной, ни с её сыном, ни с кем бы то ни было из многочисленной родни. Она всего лишь хотела услышать голос своего ребёнка и только ради этого терпела словесный понос Диминой матери.       Наконец, та закончила извергаться морфемами и передала трубку внучке.       — Привет, чижик, — весёлым (пожалуй, даже слишком весёлым) голосом сказала Ольга. — Как дела?       — Нормально, — буркнула Иванка. — Жарко только. Сорок в тени.       — Это же юг, там и должно быть жарко, — улыбнулась ребёнкиному горю Ольга.       — Угу, — угрюмо согласилась дочь.       — Что с настроением? — не позволяя сбить себя с курса на светлое будущее, спросила Ольга.       — С бабушкой поссорились, — помолчав, ответила Иванка. — Она у меня кепку забрала. Заставляет в косынке ходить.       — Зачем?       — Что — зачем?       — Зачем забрала и зачем заставляет?       — Сама у неё спроси, — после небольшой паузы посоветовала дочь. — Ты же у нас главный спец по тупым вопросам.       — Так. — Ольга, с трудом сдержавшись, чтобы не накричать на дочь, которая, в общем-то, ни в чём не виновата, выдохнула, досчитала до трёх и спокойно сказала: — Пожалуйста, передай бабушке, что я прошу отдать тебе кепку. Это, вообще-то, моя кепка, если ты помнишь.       — Ей пофиг, — меланхолично откликнулась Иванка. — Твоя она или моя. Забрала, и всё.       — Тебе, я смотрю, тоже на всё пофиг.       — Я просто хочу, чтобы они от меня отстали.       — И чем же они так сильно тебя достают, моя свободолюбивая дщерь? И главное, кто — они? Инопланетяне?       — Никто, — агрессивно ответила Иванка, и Ольга поняла, что переборщила с сарказмом. — Забудь.       — Вот и поговорили…       — Ага, пока, — сказала дочь и положила трубку.       «Ну зашибись, — ошеломлённо подумала Ольга. — Представляю, что она мне выдаст, когда узнает о разводе. Сразу можно петлю намыливать, не дожидаясь дочернего благословения». Конечно, умом она понимала, что Иванка сейчас переживает непростые времена становления личности и разговаривает так с матерью не со зла, а токмо лишь потому, что мать не ужалит в ответ, а если и ужалит, то тут же извинится, а если не извинится, то всё равно очень быстро простит любые, даже самые неадекватные закидоны, — да, умом она это всё понимала, но, видит бог, до чего же обидно такое отношение! И до чего же она устала быть мусорным ведром, в которое все члены семьи выкидывают смятые бумажки переживаний и ненужные обёртки эмоций, а после, освободив карманы психики для новых впечатлений, живут как ни в чём не бывало свои замечательные жизни. А у неё уже просто нет сил сортировать и перерабатывать весь этот мусор, и потому сейчас они всей семьёй сидят в метафорических авгиевых конюшнях по горло в навозе, и совершенно непонятно, найдётся ли герой, способный их очистить. А тут ещё мужнина мать со своими белыми косыночками, будь они трижды неладны.       Дело, конечно, не в косыночках, совсем не в косыночках, но на эмоции (далеко не позитивные) свекровь её всё-таки раскрутила, и Ольга, разозлившись, написала мужу, чтобы тот поговорил со своей альтернативно-одарённой матушкой насчёт этой дурацкой кепки. Потому что никакие косынки Иванка, разумеется, не носит и носить не будет — небось, сразу срывает с головы, как только бабкин дом скрывается из виду. Словит солнечный удар — это даже к гадалке не ходи. А виноват кто будет? Правильно. Виновата будет она, Ольга Сергеевна Эссер, обладательница титула «Мать года» по версии журнала «Свекровь года». Чем виновата? Да хотя бы тем, что дала дочери в поездку бездуховную пацанскую кепку, а не белые накрахмаленные косыночки. «Господи, — с неизбывной тоской подумала она. — На что только я трачу свою жизнь? На белые, мать их, косыночки…»       В руке, извещая о пришедшем сообщении, завибрировал телефон. И следующие полчаса своей единственной и драгоценной жизни госпожа режиссёр потратила на то, чтобы объяснить мужу, о какой кепке идёт речь и почему та была изъята, и чем обернётся её отсутствие на Иванкиной голове. Когда до благоверного наконец дошли такие очевидные вещи, она с облегчением выдохнула и хотела отложить телефон, но не тут-то было: Дима, уловив, что с ним общаются пусть не как с мужем, но как с отцом ребёнка, тут же принялся бомбардировать мессенджер изображениями стильных интерьеров. Видимо, всерьёз полагает, что безвестный дизайнер способен сделать из говна конфетку. То есть, пардон, из проходной хрущёвки — приличную квартиру с мастер-спальней и отдельной комнатой, оборудованной под нужды девочки-подростка.       «Спроси у Иванки, что ей нравится, — посоветовала она супругу, без интереса просмотрев несколько визуализаций квартир площадью с Ватикан — не меньше. — Мне всё равно, а она будет у тебя гостить. Надеюсь».       В ответ Дима прислал десяток длинных голосовых сообщений, которые она героически прослушала, борясь со всё нарастающим раздражением. Мало того, что добрую четверть хронометража муженёк бекал и мекал, как больной косноязычный козёл, так ещё и нёс полнейшую чушь, которая Ольге в нынешнем положении была совершенно неинтересна. Вот, например, вчера утром, не поспав ни минуты, он, Дима, поехал к утренней службе и, отстояв её, был принят отцом Андреем для беседы. Покаялся и причастился. И отец Андрей его, Диму, сильно не одобрил. Но и её, Ольгу, тоже. Потому что в семейных драмах виноваты оба, и если муж — это голова, то жена — шея. И что она, Ольга, должна тоже поехать исповедоваться и принять причастие, потому что он, Дима, знает, что она, Ольга, давно этого не делала, а это — большой грех, который и привёл их семью к тому, что они имеют сейчас. А отец Андрей её ждёт, в любой день после службы, только надо заранее позвонить. И если она, Ольга, решится, то он, Дима, её отвезёт на такси или на карше. И вообще, всегда будет рядом, будет любить, утешать и поддерживать, как и положено православному христианину.       «Ну, здрасте, приехали». — Дойдя до обещаний райской семейной жизни, которая настанет, если она вернётся домой вот прямо сейчас, Ольга не выдержала и снова отправила мужа в блок во всех мессенджерах. Надо будет — разблокирует и свяжется с ним сама, а пока вот вообще нет никаких сил на общение в таком ключе.       Какое-то время она мучительно размышляла, кто такой отец Андрей, и наконец пришла к выводу, что это тот новый батюшка, который поразил Иванкино воображение ухоженной бородой и средством передвижения в виде байка. Что ж, наверное, не самый плохой вариант для исповеди и покаяния, но она почему-то не хотела отпущения грехов. Может, оттого, что не могла разобраться в собственной душе, в которой однажды, ещё ранней весной, что-то болезненно стронулось, и теперь она не верила никому из людей: ни Диме, ни отцу Олегу, ни даже самой себе. Вера в Бога, разумеется, никуда не делась, слишком глубоко и трепетно она переживала религиозное чувство единения с высшей силой, которая всегда щедро делится радостью и благодатью с каждым, кто в этом нуждается. Слишком многое в её жизни случилось благодаря этой радости. Слишком большую часть себя она отождествляла с божественной сутью, которая просыпается в человеке лишь тогда, когда он встаёт на истинный путь.       Да, раньше, в самом начале этого пути, ей, как и любому неофиту, нужны были проводники, но потом она, укрепившись в вере, познав истинное значение Таинств, а не только их внешнюю «парадную» сторону, научилась находить свет сама. То есть ей казалось, что она научилась. Нынче-то в душе такой мрак и такая грязь, что ни о каком пути и речи быть не может. И отчего-то она знала, что вычистить эту грязь она должна сама, не призывая в помощники ни отца Андрея, ни отца Олега, ни любого другого батюшку, которые, конечно же, с готовностью придут на помощь и помогут навести в душе порядок. Вот только генеральную уборку не сделаешь чужими руками, так — повозят тряпкой, заметут пыль по углам, оставят разводы, — а сама она, увы, порой уже даже не способна отличить себя от мусорного ведра, чашки кофе или иного неодушевлённого предмета. Вообще говоря, если так рассудить, их с Димой брак закончился вполне закономерно: он эволюционировал до состояния шаткой вешалки, на которую стрёмно повесить пальто, а она — до состояния половой тряпки, о которую так часто вытирали ноги, что ткань износилась до последнего предела. Чудно.       «Чудно-чудно», — пробормотала себе под нос Ольга и решительно направилась к книжному стеллажу в том углу мастерской, который был оборудован под отдых. Кажется, она видела там «Иствикских ведьм» Апдайка, о котором вспомнила, рассуждая о возможности превращения людей в вещи или голый функционал. Прекрасный роман о женщинах, написанный прекрасным писателем и, вероятно, не менее прекрасным мужчиной, ибо, как ни странно, только писатель, и только мужчина, способен понять и проанализировать всю глубину и многогранность женской обиды, которую накопила ноосфера со времён сотворения Евы из ребра Адама.       Да, точно, вот книга в узнаваемой суперобложке старого издания. Ольга осторожно взяла в руки лёгкий томик, полистала и с удовольствием прочла несколько страниц, повествующих о том, как муж одной из героинь постепенно превратился из мужчины и отца в жалкую, набитую опилками куклу, а закончил и вовсе разноцветным прахом в банке для специй на кухонной полке.       «Интересно, что по этому поводу сказала бы Кира?» — внезапно подумала Ольга и тут же с готовностью испугалась этого мимолётного желания поговорить с малознакомым человеком на больную, но очень интересную тему. Да, наверное, госпожа Шмелёва взглянула бы на многие вещи с какого-то иного, недоступного госпоже режиссёру, ракурса, и они не без удовольствия подискутировали бы на отвлечённые темы. Наверное. Но есть, как водится, один нюанс: подобные задушевные разговоры ведутся, как правило, с близкими друзьями или с теми, кто стремится ими стать, а госпожа Шмелёва к госпоже режиссёру ни в подруги, ни в конфидентки не набивалась и, разумеется, расценит откровенную беседу как очередной этап сближения на пути к постели. А Ольга туда, в эту самую постель, и хочет, и не хочет одновременно.       В бедовой голове госпожи режиссёра опять насмешливо и быстро затикал маятник: «тик-так, тик-так, тик-так», — и она, раздражённо передёрнув плечами, захлопнула книгу, в которой, что уж греха таить, хватало всяких пикантных моментов.       «Нет уж, Кира Андреевна, не дождётесь, — хмуро подумала она, возвращая томик на место (как будто Кира Андреевна стояла рядом и с нетерпением ждала, когда жертва будет готова заняться каким-нибудь непотребством). — Уж лучше запишу мужа в литературный кружок при детской библиотеке, а после обсужу с ним сказки Пушкина и драматический символизм «Репки». Со временем, глядишь, и до чего-то более сложного доберёмся — до «Муму», например, или там, не знаю, до «Каштанки». Пусть сочинения, что ли, пишет о том, что хотел или не хотел сказать автор — может, хоть эта игра в ученика и училку освежит наши отношения».       Ольга раздражённо фыркнула и хотела уже начать собирать вещи, чтобы переместиться из мастерской в квартиру, как вдруг её взгляд опять зацепился за знакомую обложку в той части стеллажа, где явно скапливались читаемые время от времени книги и подписные журналы. Она подошла ближе и взяла неожиданную (действительно, неожиданную) находку в руки. Так и есть, она не ошиблась, это «История киноискусства» Жоржа Садуля в лаконичной бежевой обложке старого, советского ещё, издания. Настольная книга начинающих режиссёров и продюсеров всех мастей, некоторые главы из которой Ольга до сих пор, после многих лет работы, перечитывает не без трепетной благодарности.       «Интересно, зачем Кира читает Садуля? — рассеянно подумала она и, усевшись на диванчик, открыла книгу в том месте, где страницы были разделены сложенным вдвое листом бумаги). — Из праздного любопытства? Ради общего развития? Или… Или, возможно, чтобы найти общие темы для разговора со мной? Интересное кино, как мы делали кино…»       Она прочла несколько предложений на заложенной странице, перелистнула к другой главе, невнимательно, думая о Кире и мотивах её поведения, рассмотрела несколько знакомых, но уже основательно подзабытых иллюстраций, а потом, устало вздохнув, захлопнула книгу. Времяпрепровождение сие, конечно, небесприятственно, однако работа стоит, и сценарий отчего-то сам не пишется. Надо работать. Она бережно положила потрёпанный томик Садуля на стопку журналов, вернулась к диванчику, уселась за ноутбук и только тогда спохватилась, что не вернула на место закладку, которую, начав чтение, небрежно засунула между листами форзаца. Пришлось вновь совершать много утомительных телодвижений: вставать, брать книгу, искать нужные страницы, перекладывать сложенный вдвое листок. Она бросила на этот ничем не примечательный листок быстрый взгляд и, заметив, что внутри что-то написано или нарисовано, не сумев перебороть обезьяньего любопытства — того самого, из-за которого в последнее время частенько попадала в нелепые ситуации, — развернула. Разумеется, если бы это была личная переписка или какие-то документы, она никогда бы так не поступила, но эта бумажка служила закладкой в книге и априори не могла хранить ничьих секретов.       Нужно ли говорить, что так жестоко госпожа режиссёр не ошибалась уже очень и очень давно, и если бы у неё была возможность открутить плёнку бытия назад, она бы воспользовалась этой возможностью не раздумывая. Ибо вся внутренняя поверхность сложенного листа, в который не стоило совать длинный нос, была покрыта небрежными рисунками разной степени порнографичности, а в модели, на которой эта порнографичность оттачивалась, Ольга с ужасом признала себя. Ну то есть, конечно, этот чувственный изгиб шеи и покатую линию обнажённого плеча, а также довольно изысканную (хоть и немного поплывшую) форму груди госпожа Шмелёва могла подглядеть и у какой-то другой женщины, но вот профиль, изображённый по соседству, не оставляет никаких сомнений в том, кем именно вдохновлялась художница при создании столь весёлых картинок.       «Вот, значит, как мы читаем об истории киноискусства, чтобы суметь поддержать беседу, Кира Андреевна, вот, значит, как… Любопытно проводим досуг, ничего не скажешь», — сердито подумала госпожа режиссёр, отлично понимая, однако, что сердится она вовсе не на Киру, которая своих симпатий ни от кого не скрывает, а скорее на саму себя. На ту себя, которая, подчиняясь положению маятника с маркировкой «так», с удовольствием флиртует с лесбиянкой, принимает от неё знаки внимания, даёт авансы, чуть не кончает на тёмных лестницах от интимных прикосновений и теперь вот почему-то нисколько не оскорблена откровенными рисунками, за которые в приличном обществе, вообще-то, и в морду получить можно — от кого-нибудь типа мужа или постоянной партнёрши. Ольга представила, как Валерия находит эти графические нюдсы, и у неё мгновенно вспотели ладони. От жары, конечно, не от ужаса.       Она аккуратно сложила листок обратно пополам и засунула его в книгу между нужных страниц. Положила томик на место, вернулась на диван, устало опёрлась локтем о подлокотник, подпёрла рукой тяжёлую голову, привычным уже жестом ощупала сломанный нос. Надо было решить, как относиться к увиденному, но она никак не могла собрать себя в кучу и проанализировать ситуацию. И что такого особенного Кира в ней нашла? Вокруг столько молодых красивых женщин, у которых тоже, представьте себе, две руки, две ноги, одна голова и прелести не сказать что сильно отличаются, однако госпожа Шмелёва выбрала отчего-то именно её, Ольгу, и это одновременно тревожило и льстило. Впрочем, возможно, она, Ольга, просто принадлежит к тому типажу, при виде которого у госпожи Шмелёвой начинает чаще биться сердце — ведь и Наталья (которая, прости господи, бывшая «жена») такая же светловолосая, светлоглазая, с хорошей женской фигурой и статью, — а значит, вполне вероятно, Ольга нужна лишь для того, чтобы «закрыть гештальт», связанный с предыдущими отношениями. Или же для того, чтобы тешить «комплекс спасателя», благо госпожа режиссёр умеет мастерски попадать в различные неприятности, чем создаёт для своей благодетельницы непаханое поле возможностей.       «А может, и правда влюбилась?» — в очередной раз с сомнением подумала Ольга, но тут же отмела эту мысль как несостоятельную: не в том они обе возрасте, чтобы влюбляться со второго взгляда. Гормоны перед климаксом играют — это да, это есть, и секса хочется нестерпимо, но за влюблённостью — это не сюда, это в соседнюю лавку, а в ней, как водится, очередь и вообще товар не завезли.       Она ещё немного посидела, гоняя в голове одни и те же мысли, а потом, тяжело вздохнув, начала собирать вещи — надо перемещаться в квартиру и там садиться за работу, которую, кроме неё, никто не сделает. По сценарию, слава богу, остался всего один непроработанный момент, но она никак не может придумать, как уложить его в сюжетную канву. Ну как, скажите на милость, сделать родной город Киры Андреевны Шмелёвой второстепенным героем, если речь в фильме вообще не о том? Чай не туристическая программа о красотах Петербурга. Может, заказчик имел в виду что-то другое? Да нет же, вот в тех невнятных «хотелках», которые ей переслали письмом, чёрным по белому написано — «сделать второстепенным героем» и тэдэ и тэпэ. Но как, как это сделать?       Госпожа режиссёр в отчаянии схватилась за концепцию, в который раз прочла её по диагонали, но и там не нашла ничего путного — одна сплошная «вода» да милые чиновничьему сердцу канцеляризмы. Ох, чуяло её нутро, что не нужно браться за этот сценарий, ох, чуяло…       — И что это вы всё время так горестно вздыхаете, Ольга Сергеевна? — услышала она насмешливый голос Киры, которая неясно каким образом материализовалась в мастерской — по крайней мере, ни хлопанья двери, ни шагов госпожа режиссёр, погружённая в свои невесёлые думы, не слышала.       — Работа не идёт, — коротко ответила Ольга, не поднимая головы от концепции. Смотреть в глаза госпоже Шмелёвой ей не хотелось.       — А что так? — поинтересовалась Кира.       — Не понимаю, чего хочет заказчик, — устало сказала Ольга и всё же (исключительно из вежливости) взглянула на свою визави. Взглянула и тут же отвела взгляд, чтобы не давать своему беспокойному уму новой пищи для размышления. Однако простое чёрное платье на бретельках, в котором высокая стройная Кира смотрелась весьма и весьма неплохо, оценить-таки успела. Видать, Валерия «доарбузила» свою партнёршу до состояния бритых ног, и теперь госпоже режиссёру в сторону госпожи Шмелёвой лучше не смотреть — гетеросексуальность целее будет. И вообще, эти облегающие чёрные платья, сексуализирующие женщин вообще и Киру в частности, нужно запретить вслед за ключицами. — Вы уже уезжаете? — спросила она, заметив, что хозяйка мастерской сжимает в руке связку ключей. — Мне лучше пойти в квартиру?       — Как хотите, — пожала плечами Кира. — Я положу ключи сюда, на стеллаж. Справитесь с замками?       — Думаю, да, — пожала плечами Ольга. — А не справлюсь, так подожду вас здесь.       — Мы вернёмся поздно, ближе к полуночи.       — Хорошо. — Ольга ещё раз пожала плечами.       — И да, пожалуйста, не верьте коту, если он начнёт изображать голодный обморок. Этот засранец только что поел.       — Даже так? — улыбнулась Ольга. — Хорошо, я буду помнить о его актёрских талантах.       — И дадите ему роль в эпизоде?       — Богатая мысль, — пробормотала Ольга и вновь вернулась к бездумному листанию концепции. Оказывается, это очень утомляет — прятать от собеседника глаза.       — Может, я всё-таки могу чем-то помочь? — немного понаблюдав за её мучениями, спросила Кира. — Что вы там не понимаете? Давайте гляну свежим взглядом.       — Не понимаю, как сделать героем ваш родной город, то бишь Петербург, — вяло откликнулась Ольга. — С чего у заказчика вообще возникла такая идея? Вы гидом на досуге подрабатываете?       — Гидом? — удивилась Кира. — Нет, конечно. Ну-ка, дайте-ка мне посмотреть ТЗ. — Она требовательно протянула руку, и Ольга обречённо вложила в её узкую длиннопалую ладонь лист с «хотелками» заказчика.       — Было б ещё какое-то нормальное ТЗ, — пробормотала она, искоса наблюдая за тем, как Кира хмурит брови, продираясь сквозь дебри невнятных требований к фильму.       — Странный какой-то текст, — спустя пару минут сказала Кира. — Как будто автоперевод. С какого языка это переводили?       — Перевод? — растерялась Ольга, которая корявость «хотелок» связала с косноязычием заказчиков, а не с машинным переводом с другого языка. — Вы думаете?       — Уверена. Пусть вам пришлют оригинал.       — Сейчас спрошу у продюсера. — Ольга не без труда разблокировала экран телефона и написала Ирке Курковой. Смотреть на госпожу Шмелёву по-прежнему было неловко, и потому она сделала вид, что читает сообщения в рабочем чате.       — Почему вы не поменяете стекло? — спросила Кира.       — Оно ещё не пришло, — ответила Ольга, переходя в чат с дочерью и начиная листать сообщения уже из него.       — Скажите модель. Мы сейчас с Лерой по пути где-нибудь купим.       — Спасибо, не надо, я обойдусь.       — Оля, что случилось? — вдруг мягко спросила Кира. — Это из-за моего… э-э-э… срыва днём? Простите, я не хотела вас напугать.       — Нет-нет, дело не в этом, нет! — поспешно воскликнула Ольга, наконец поднимая глаза на женщину, о которой в последнее время думала непростительно много — и хорошего, и плохого.       — Тогда в чём проблема?       — Не знаю, — покачала головой Ольга, — я просто… просто чувствую себя неуютно.       — Из-за того, что живёте здесь, у нас?       — И это тоже.       — Хотите, отвезу вас домой?       — Нет, не хочу.       — А что хотите?       — Ничего не хочу, — угрюмо сказала Ольга, прекрасно понимая, что от неё опять ждут какого-то более определённого ответа. И зачем только она обнимала и утешала эту женщину? Только ложную надежду опять дала. Господи, да почему всё в этой жизни устроено так сложно? Почему она не может жить в обществе друидов-вегетарианцев с синими членами, которые поют песни и не боятся смерти, а в случае опасности встают в кружок и дружно отгоняют хищников фонтанами благоухающей мочи? Нет, определённо, у Коростеля получились более счастливые существа, нежели у Создателя…       — Я не понимаю вас, Оля, — после небольшой паузы, во время которой госпожа режиссёр предавалась бесплодным мечтаниям о жизни с Детьми Коростеля где-нибудь в райском уголке планеты, сказала Кира. — И уже отчаялась понять, если честно.       Ольга хотела сказать, что тоже себя не понимает и тоже уже отчаялась, но немного по другой причине, но не успела — аккурат в этот момент ей позвонила Ирка Куркова и на голубом глазу поведала, что «хотелки» заказчика действительно были пересланы отдельным письмом от какого-то итальянца (то ли руководителя, то ли мецената), и она, Ирка, по доброте душевной быстренько перевела текст гугл-переводчиком.       — Мне кажется, или они над вами издеваются? — спросила госпожа Шмелёва, когда госпожа режиссёр закончила высказывать госпоже продюсеру всё, что о ней думает, и положила трубку.       — Вам не кажется, — раздражённо ответила Ольга, судорожно тыкая в экран телефона, чтобы попасть пальцем в иконку мессенджера. — Нет, ну это ж надо додуматься!       — Хотите сказать, что знаете итальянский лучше гугл-переводчика?       — Нет, — буркнула Ольга. — Пусть нанимают переводчика-человека, который разъяснит мне этот момент с городом. Возможно, там какой-то фразеологизм или второй смысл.       — Я вам и без переводчика разъясню, — странно усмехнувшись, сказала Кира. — А ещё лучше дам один бесплатный совет. Но только один.       — Да ну? Какой же?       — Зайдите в гугл и наберите «кира шмелёва цикл город». Несказанно удивитесь — это я вам гарантирую.       — Это ваши работы? — после долгой и весьма выразительной паузы спросила Ольга.       — Это мои самые известные работы, — весело ответила Кира, сделав акцент на слове «самые». — И знаете, Ольга Сергеевна, я начинаю переживать за судьбу нашего с вами фильма.