И не кончается объятье

      К ночи жара ожидаемо спала, однако на последнем этаже, под самой крышей, этого божьего дара почти не ощущалось — раскалённые перекрытия отдавали накопленное за день тепло в квартиру, и Ольга в своей маленькой, лишённой какого-либо движения воздуха спальне ощущала себя молочным поросёнком, которого, предварительно опалив горелкой, засунули запекаться в духовку. Как будто мало ей душевных мук и запоздалого стыда за события минувшего дня, так ещё этот ужасный город вносит свою лепту в невыносимость бытия: пытает влажной непроницаемой духотой, которая облепляет и без того распаренную кожу, словно полиэтиленовая плёнка, не позволяя телу охлаждать себя испарением влаги с поверхности. Иногда ей даже кажется, что она потеет вовнутрь, что, разумеется, противоречит всем законам биологии, но зато отлично описывает ощущения угодившей в печку свиньи, чья зажаренная до хрустящей корочки плоть потом будет истекать этим внутренним соком на радость гурманам.       Ольга со вздохом перекатилась на живот и, решив ещё раз сходить в холодный душ, сползла с кровати. Наверное, она всё же умерла от того удара головой об стол и, не сумев претерпеть мытарств блуда и содомского греха (ещё бы!), низверглась в ад, где её будут запекать в собственном соку до скончания времён. Одна радость: современные физики утверждают, что конец однажды всё-таки настанет для всего сущего во вселенной, и со стороны божественного провидения подобный исход — огромная милость.       Ольга долго, стремясь охладиться впрок, поливалась прохладной водой из душа, а потом не стала вытираться — пусть капли, испаряясь, заберут с собой лишнее тепло. Немного подсохнув, она легла на влажные простыни и постаралась отрешиться как от шума с улицы, что проникал через открытое окно, так и от мыслей в собственной дурной голове.       Получалось плохо. Для начала она вспомнила, как минувшим вечером госпожа Шмелёва в очередной раз уличила её в непрофессионализме, и, сгорая со стыда, вновь прокрутила в голове неприятный диалог, в ходе которого сухо и обиженно пообещала снять с себя все полномочия автора сценария, если итоговый результат не удовлетворит уважаемую Киру Андреевну. Да и вообще, если уж на то пошло, быть режиссёром на этом проекте она тоже особо не горит желанием — увольняйте на здоровье. В ответ Кира лишь насмешливо покивала и пообещала изучить сценарий с лупой в руках. Ольга заботливо осведомилась, не подарить ли требовательной заказчице микроскоп, на что получила отлуп в том духе, что шедевры обычно видятся невооружённым глазом и на расстоянии… Ну и так далее, и всё в таком же роде. Ничего особенного на самом деле: поупражнялись в остроумии, посверкали глазами, пару раз плюнули друг в друга жиденьким, не настоявшимся ещё ядом и в итоге, удовлетворённые, разошлись по своим делам. Ничего особенного, однако же Ольга помнила, прекрасно помнила, как искрил самый воздух между ними, и как привлекательна была Кира в своём чёрном облегающем платье, и как будоражили кровь свежие впечатления от «весёлых картинок», найденных в книге Садуля, и как старательно её, Ольгу, подзуживали, выводя на определённые эмоции, и как в итоге дело едва не закончилось то ли страстным поцелуем, то ли не менее страстным рукоприкладством. Чем закончилось бы рукоприкладство, впрочем, тоже известно: все тут взрослые люди и кое-что понимают в извращённом разврате. Ну то есть одна сторона, конечно, понимает больше, но и вторая явно не против отдать инициативу более опытным товарищам.       Ольга попыталась представить, как бы у них с Кирой всё произошло, не приди в мастерскую Лера, но дальше поцелуя не продвинулась — забуксовала, остановленная, во-первых, привычным страхом перед смертным грехом, а во-вторых, полным непониманием того, как оно между женщинами происходит. Помаявшись какое-то время, она разблокировала телефон и, зайдя инкогнито на известный порносайт, просветилась по полной. И напредставляла себе потом тоже на всю катушку — до полного изумления и дрожи в коленях. Оказывается, если есть кого представить между ног, то мастурбатор не так уж и нужен, можно и пальцами обойтись…       Пришлось опять идти в душ и смывать с себя пот и последствия близости с воображаемой женщиной, которая, что уж тут греха таить, была похожа на Киру даже больше, чем Кира на саму себя.       «Надеюсь, тут достаточно толстые стены, и меня не было слышно», — с запоздалой тревогой подумала она, возвращаясь в постель. Потом вспомнила, в каком состоянии вернулись хозяйки квартиры из ресторана, и немного успокоилась: обе были весьма и весьма хорошенькие и теперь, наверное, крепко спят, а не прислушиваются к звукам в квартире. А перед сном, возможно, занимались пьяным сексом и уснули в объятиях друг друга, и вполне себе счастливы в моменте, и не чувствуют себя такими одинокими и потерянными, когда не к кому прижаться и некому поплакаться на свою несчастную судьбу.       Ольге вдруг стало противно и муторно. Противно от самой себя: что опять соблазнилась, опять позволила себе предаваться фантазиям о блуде с женщиной, опять не поборола в себе животную часть натуры и опять сделала со своим телом то, что делать не следовало. А муторно оттого, что где-то рядом, за вот этой вот самой стеной, Кира обнимает свою молодую любовницу и нигде у неё при этом не жмёт и не ёкает. Собственного мужа Ольга в уравнение, описывающее любовный многоугольник, как водится, вписать забыла и потому с готовностью разозлилась на госпожу Шмелёву за то, что та играет в странные и жестокие игры с этой девочкой, которая явно не заслуживает подобного отношения. И она, Ольга, тоже не заслуживает того, чтобы её соблазняли за спиной постоянной партнёрши, которая рано или поздно заметит неладное, и тогда мало не покажется никому: ни неверной возлюбленной, ни коварной разлучнице, ни даже подлецу Батону, который тоже отчего-то предпочитает ночевать в комнате незваной гостьи. В общем, та ещё перспективка.       «Как бы мне тут повторно нос не сломали», — угрюмо подумала госпожа режиссёр и, перевернувшись на другой бок, попыталась сменить пластинку и послушать в голове какие-то более приятные мысли. Уснуть-то всё равно не получается.       Мысли о муже и разводе она отмела сразу: всё, что можно, там уже передумано, дело за малым — решиться хоть на какое-нибудь действие, будь то развод или попытка примирения. С дочерью тоже всё более-менее понятно: Иванка взрослеет, переживает различные подростковые драмы, о которых не хочет или не может рассказать матери, покуривает и, вероятно, стремясь казаться старше, пьёт в компании слабый алкоголь. Гуляет с мальчиками и, должно быть, пробуя на вкус взрослую жизнь, уже вовсю целуется с ними, а может, и не только целуется, но и пользуется положенными в чемодан презервативами. Конечно, ничего хорошего в ранней половой жизни нет и быть не может, но в своё время, когда дочь только-только оформилась в девушку и начала показывать характер, Ольга не без труда уговорила себя принимать реалии времени такими, какие они есть: пусть мальчики и девочки (и её дочь, в том числе), перегруженные информацией о сексе, что льётся на них из каждого утюга, проверяют эту информацию на деле — главное, чтобы не ввязывались в заведомо неравные отношения со взрослыми дядями и тётями, а также не забывали предохраняться. Остальное можно пережить. Наверное.       «А что, если Иванка тогда соврала и познаёт радости секса не с мальчиками, а с девочками, горе ты мамаша? Что тогда, а?» — шепнул противный внутренний голос, и Ольга надолго зависла, пытаясь убедить себя в том, что сексуальная ориентация по наследству не передаётся и является в большей степени конструктом социальным, нежели биологическим, и тот факт, что сама она самоудовлетворяется, представляя близость с женщиной, говорит лишь о том, что мужа надо было выбирать исходя не только лишь из душевной склонности, но и убедившись в совместимости темпераментов. Чтобы не млеть потом от сомнительных комплиментов и не прыгать изголодавшейся фурией в чужую постель, в которой и так уже места нет.       Вернувшись мыслью к тому, с кем и как госпожа Шмелёва проводит ночи, Ольга раздражённо хмыкнула: надо же так попасть в поле притяжения человека, о котором ещё полтора месяца назад она и слыхом не слыхивала и о котором теперь думает денно и нощно по поводу и без. Интересно, почему? Ведь она же ни капли не влюблена в эту женщину — уж что-что, а это светлое и давно забытое чувство госпожа режиссёр в себе как-нибудь распознает. Ведь распознает же? Ольга внимательно прислушалась к своему внутреннему «я» и, изучив набор имеющихся в наличии чувств, пришла к выводу, что действительно не влюблена. Да, немного очарована столь бережным и внимательным отношением к собственной персоне. Да, довольно сильно взбудоражена новизной и запретностью подобных отношений. Да, млеет от случайной близости и редких поползновений, а наедине с собой чего только не представляет. Но ведь и это всё вполне объяснимо, разве нет? Ибо госпожа Шмелёва, пустив в ход своё поистине убойное обаяние, сделала всё возможное и невозможное, чтобы поймать в капкан столь трепетную лань, и при этом, вполне возможно, вовсю пользовалась какими-нибудь психологическими штучками, которые столь милы сердцу каждого манипулятора и которые оставляют в душе жертвы острые крючочки неопределённости — ох, и сладко же потом за них дёргать, подтаскивая добычу к центру паутины.       Ольга попыталась представить госпожу Шмелёву в роли хитрого паука-кукловода, который опутывает свою жертву липкой ложью, попутно отравляя ядом сомнений, но не смогла: либо Кира совершенно не такая, либо госпожа режиссёр ничего не понимает в людях, либо, как говаривал один из братьев Колобков, «одно из двух».       А может, она слишком заморачивается, ища причины своего ненормального интереса к Кире там, где их нет? Возможно, та просто настолько талантлива, что всё иное в радиусе километра перестаёт иметь какое-либо значение? Разве может простой обыватель противиться чарам творца, который периодически существует вне времени и пространства и, наверное, видит там, в этом звенящем пустотой безвременье, что-то такое, что недоступно обычному смертному?       Она устало прикрыла глаза, и перед её внутренним взором быстро замелькали картины из пресловутого цикла «Город», который принёс госпоже Шмелёвой мировую известность и из-за которого она, Ольга, столь позорно и прилюдно облажалась. Самым обидным во всей этой нелепой ситуации было то, что она видела эти картины, когда изучала биографию художницы в интернете. Видела не один и не два раза, но почему-то не связала название цикла с «хотелками» заказчика, за что и поплатилась минувшим вечером. Господи, помилуй, так стыдно ей не было, пожалуй, со студенческих времён, когда на экзамене по иностранной литературе она со страху перепутала Сартра с Камю. Шуточки, конечно, но если говорить серьёзно, то такого профессионального провала Ольга за собой припомнить не могла. Да, на всех проектах, где ей посчастливилось когда-либо работать, случались мелкие недоразумения со стороны творческой или технической, но все они были такими незначительными, что воспринимались, как часть повседневной рутины — не более. Кусок сценария не бьётся с натурой? Не беда, сейчас поправим. Герой пришёл сильно нездоровым и выглядит в кадре как зеленоликий огр с перепоя? Ладно, меняем ракурс, со спины мужики тоже довольно импозантны. Весь отснятый за смену материал в «перелепе»? Что же, материал — в мусорку, группу — на досъём. Приехали на место и не обнаружили объекта съёмки в виде профессорской дачи, которая, оказывается, неделю назад сгорела дотла? Фигня вопрос, снимаем пепелище и любимый гамак профессора, а за кадром поплачем о невосполнимой утрате. В общем, выкрутиться удавалось почти всегда по той простой причине, что она не позволяла себе расслабиться и владела темой настолько, что могла выдать основные тезисы даже будучи разбуженной глубокой ночью.       Здесь же изначально из-за нехватки времени (и личных проблем) она быстро пробежалась по верхам, выхватила из невнятных «хотелок» заказчика несколько удобных сюжетных линий и тупо следовала им, не давая себе труда включить голову и подумать о том, не маловато ли творческого материала (сиречь, картин) в фильме о художнике. Если бы задалась таким вопросом, то сразу бы поняла, о каком таком «городе» идёт речь, и не опростоволосилась бы при всём честном народе. В общем, позор, Ольга Сергеевна, позор.       Одно радует: столь волшебный пендель придал ей наконец нужное ускорение, и вчера, оставшись в одиночестве, она со злости перешерстила половину интернета, пересмотрела все существующие творения госпожи Шмелёвой, перечитала всю критику, какую только смогла найти, и в итоге выдала такой крутой кусок текста, что сама себе позавидовала. Ведь может же, когда хочет. Стало быть, есть, есть ещё порох в пороховницах и ягоды в ягодицах. Правда, теперь стал «жать» хронометраж, но это дело поправимое: резать — не натягивать, как говорится. Но это уже завтра…       Ольга неглубоко задремала, и из недр подсознания в дремотную неявь тут же выползли те странные образы, которыми Кира Андреевна Шмелёва, следуя внутреннему побуждению творца, наполнила свой любимый «Город».       Она спала, а из окон ярко раскрашенной в весёленькие цвета тюремной больницы, где первой блокадной зимой заморили Хармса, всё падали и падали его каноничные старухи в серых арестантских робах, и вот уже у розовой стены их скопилась огромная куча — пора грузить в сани да вывозить в траншею на Пискаревке. «Яркие цветовые пятна сочетаются гармонично и создают иллюзию присутствия в цветном мультфильме для детей детсадовского возраста» — это не из личных впечатлений, это из критики. А на взгляд госпожи режиссёра, ничего страшнее и мрачнее она в своей жизни не видела. Что-то есть в этой картине неправильное — будто бы смерть, забывшись, пришла на кровавую жатву в клоунском костюме… Но критикам, конечно, виднее.       Она спала, а в одной из квартир южного крыла бывшего дворца Шереметевых воздух загустел до состояния протухшего холодца, и в этом душном желе на птичьих правах, приживалкой, деля кров с законной женой любимого мужчины, долгие шестнадцать лет существовала одна небезызвестная поэтесса — то ли действительно была столь влюблена и одержима, то ли некуда было уйти. На картине дом совсем не похож на своего парадного собрата из текущей реальности — он тускл и чёрен, лишён почти всех окон, кроме одного, зарос ненасытным плющом, закатан в пластик туристического значка, — но всё же узнаваем. Так же, как узнаваем силуэт женщины в единственном окне. Боже мой, какая же безнадёга должна царить в душе, чтобы называть это место домом.       Она спала, а доходный дом на Литейном, в коммуналке которого у семьи Бродского однажды случились «полторы комнаты», будто бы застрял между вещественностью и её отсутствием, и его вместе с жильцами нарезали на тоненькие кусочки, расслоили, перемежая случившееся и задокументированное со столь любимой поэтом пустотой. Что-то там Кира Андреевна намудрила с перспективой и композицией, отчего каждый кусочек выглядит как отдельная комната — приют непритязательного человека. Вот уж действительно, «не выходи из комнаты»…       Она спала, и другие, менее известные или вовсе не известные ей места Города, кружились каруселью в её сонном заторможенном сознании, а когда они перестали водить свои хороводы, Ольга опять увидела себя на краю леса, из которого ей навстречу вышел большой дикий зверь. И на сей раз логика сновидения была такова, что зверь бросился сразу, и она проснулась, едва волчьи зубы коснулись незащищённого горла — так и не пережив умирание.       Проснулась, не успев даже толком испугаться, и потому, избежав привычной панической атаки, заставила себя сразу же встать с постели и начать новый день.       Спасаясь от влажной духоты, она сходила в душ и после, промокнув тело полотенцем, долго рассматривала себя со всех возможных ракурсов, сопоставляя увиденное с теми графическими нюдсами, которые на досуге рисовала госпожа Шмелёва вместо того, чтобы целомудренно читать господина Садуля. «В принципе, пожить ещё можно», — удовлетворённо подумала она, отметив краем сознания, каким терапевтическим эффектом сказалось на самооценке обнаружение себя любимой в качестве ню-модели. Диме-то откровенно пофиг на её формы и изгибы, и потому она давно перестала так внимательно рассматривать себя в зеркале — ведь, судя по поведению супруга, смотреть там особо не на что. Только расстраиваться. Но вот нашёлся же человек, которому она нравится не только целиком, но и частями — значит, дело вовсе не в ней, а в муженьке, который обленился до полной импотенции. Ну а то, что человек этот женщина — так что с того? Во-первых, не просто женщина, а в первую очередь художник, творец, демиург, прости Господи… А во-вторых…       Что там «во-вторых», Ольга придумать не успела — отвлеклась на изучение своего лица, дела с которым обстояли не столь радужно. Она ощупала свой многострадальный нос (вроде меньше болит), достала из ноздрей разбухшие тампоны (уже четверг, уже можно) и с облегчением вдохнула воздух — наконец-то ей дозволено дышать более-менее свободно. Да и жизнь, кажется, потихоньку налаживается: отёк почти спал, а носоглотка не зудит смертным зудом, от которого нет никакого спасенья. Вот сойдут ещё эти ужасные чёрные синяки из-под глаз, и вообще заживём.       Ольга наскоро умылась и, взглянув на часы, которые показывали половину седьмого, поспешила в гостиную, чтобы не разминуться с Кирой. Не то чтоб ей прям хотелось её увидеть, но завтракать вдвоём всё же намного веселее, правда?..       В гостиной было пусто, и, судя по закрытым шторам, Кира Андреевна выходить к завтраку ещё не изволили. Ольга сделала себе кофе и, прислушавшись к организму, который внезапно потребовал пищи, решила пожарить омлет с помидорами, сыром и зеленью. Полезла в холодильник за яйцами и благополучно пропустила тот момент, когда в комнате появилась хозяйка квартиры.       Кира была бледна и не слишком твёрдо стояла на ногах, однако мужественно держала курс к водопою. Не обращая внимания на гостью, она жадно выпила два стакана воды прямо из-под крана и лишь потом нашла в себе силы следовать общественным договорам.       — Доброе утро, — сипло сказала она, набирая ещё воды — на сей раз из кулера.       — Доброе, — ответила Ольга, захлопывая дверцу холодильника. — Весёлый, я смотрю, выдался вечер?       — И не говорите, — пробормотала Кира. — Теперь вот не менее весёлое утро. «Груня, дай пирамидону», — жалобно простонала она и, бережно отодвинув госпожу режиссёра, полезла в кухонный шкафчик за аптечкой.       — Вам, может, чем-то помочь?       — Пристрелите, сделайте милость.       — Вот ещё, — фыркнула Ольга. — Потомки меня не поймут.       — Хрен с ними, с этими потомками, — припечатала ещё несуществующих потомков Кира и, раздербанив аптечку, нашла-таки какую-то таблетку, которую тут же и употребила, запив ещё одним стаканом воды. — Боже мой, зачем, зачем я вчера так накидалась? — пробормотала она в никуда. — Вроде и выпила немного, а так хреново.       — Стареете, Кира Андреевна? — рискованно подколола Ольга, желая понять, переживает ли госпожа Шмелёва по поводу безвозвратно ушедшей молодости или относится к этому факту вполне индифферентно.       — Ну, — нейтрально отреагировала Кира.       — А может, просто печенькой отравились?       — Фуа-грой, — вяло парировала Кира, которой, похоже, и правда было нехорошо. Во всяком случае, присев за стол, она размазалась по всей доступной поверхности и так замерла. — Кто ж знал, что эти французские галеристы такая пьянь? — внезапно пожаловалась она. — С виду-то вполне приличные люди. И Лера тоже хороша: пойдёмте, говорит, в «812», отметим наши договорённости парой коктейлей. Тут, мол, недалеко.       — Что такое «812»? — полюбопытствовала Ольга.       — Кабак для эстетствующих маргиналов.       — Звучит не очень.       — Это наутро не очень, а в моменте смешивания мартини с ромом было терпимо.       — Ну вы даёте, — невольно восхитилась Ольга способностью некоторых настолько не просчитывать последствий алкогольных возлияний.       — Угу. — Кира вновь схватилась за голову и какое-то время молча пялилась в пустоту перед собой. — Господи, как же я буду сегодня работать? — наконец риторически вопросила она у той же пустоты. — Через час натурщик придёт, а меня тут разложило на молекулы.       — Бедная вы, бедная, — почти искренне посочувствовала Ольга. — Ну хотите, я быстренько сварю вам рыбный супчик типа буйабеса? — предложила она. — В морозилке есть рыба и смесь каких-то морских гадов.       — Супчик? — оживилась Кира. — Горячий? Хочу.       Спустя сорок минут лекарство от похмелья было готово, и госпожа Шмелёва, продремавшая всё это время на диване в позе «полутрупа», с видом обречённого на казнь человека принялась заливать в себя горячий бульон. Ложку за ложкой.       Ольга сидела напротив и смотрела на неё с каким-то смешанным чувством жалости и умиления, которого сама от себя не ожидала. Любят всё-таки русские бабы пожалеть сирых и убогих, ох, любят. А потом расхлёбывают то, что наворотили, поддавшись своей жалостливой натуре. Дуры, короче.       Она усилием воли заставила себя не смотреть на бледную, похмельную, но отчего-то всё равно привлекательную Киру и, разблокировав телефон, открыла один из мессенджеров, иконка которого висела в трее и назойливо напоминала о непрочитанном сообщении. Нового сообщения, однако, не наблюдалось. Лишь в чате с госпожой Шмелёвой, который почему-то оказался в списке на первом месте, висело служебное оповещение о том, что последнее из принятых посланий удалено отправителем. И по времени получается, что случилось сие в самый разгар вечерних возлияний этого самого отправителя. Ольга тогда работала и на пришедшее сообщение внимания не обратила, а потом его по какой-то причине удалили. Оч-чень интересно.       — Вы вчера мне что-то присылали? — спросила она. — Почему удалили?       — Это не вам, — отчего-то смешавшись, ответила Кира. — По ошибке.       — А-а-а, — протянула госпожа режиссёр, не без удовольствия наблюдая за тем, как госпожа Шмелёва начинает медленно розоветь ушами. — Точно по ошибке?       — Точно.       — Жаль, — небрежно обронила Ольга. — Я бы почитала.       — Обойдётесь, — буркнула Кира.       — Фи, Кира Андреевна, как грубо, — насмешливо сказала Ольга. — Вас что же, не учили хорошим манерам?       — Отстаньте. — Кира придвинула к себе отставленную было тарелку и принялась с ожесточением жевать чьё-то разваренное щупальце.       — А всё-таки, что там было? — не унималась Ольга.       — Я не помню.       — Помните.       — Не помню. — Кира решительно отодвинула от себя пустую тарелку и сменила тему: — Спасибо, Оля, вы очень вкусно готовите. Теперь можно терпеть наравне с голодными.       — На здоровье, — рассеянно ответила Ольга, не переставая думать о том, что же всё-таки госпожа Шмелёва, пребывая в изрядном подпитии, ей написала. Очень, очень любопытно. Наверное, какую-нибудь несусветную пошлость, раз потом удалила и теперь отнекивается. Эх, надо, конечно, читать сообщения сразу, а то потом самое интересное удаляют и делают вид, что так и оно было́.       — Вы знаете, Лера даже подумывает взять вас в кулинарное рабство, — меж тем продолжила Кира. — Но вы не соглашайтесь, ладно?        — Почему же? — удивилась Ольга. — Мне не в тягость.       — Это неправильно, — коротко сказала Кира.       — А вы всегда всё делаете правильно?       — А вы?       — Стараюсь, — с достоинством ответила Ольга.       — Оно и видно, — хмыкнула Кира. — Ладно, Оля, закончим на этом, — внезапно сказала она, коротко взглянув на свой телефон. — Натурщик подъехал. Пойду его встречу и уже не буду сюда возвращаться.       — А, — запнулась настроившаяся на долгую и кокетливую перепалку Ольга. — А можно мне с вами в мастерскую? — после небольшой паузы нашлась она. — Хочу посмотреть и сделать пару фотографий.       — Зачем?       — Мне любопытно, — призналась Ольга. — Да и для работы может оказаться полезным.       — Ах, ну да, для работы, — кивнула Кира. — Если для работы, то всегда пожалуйста. Велкам, как говорится.       Она ушла, а госпожа режиссёр быстренько прибралась на кухне, помыла посуду и, оставив на видном месте сваренный суп, поспешила удовлетворять информационный голод. Не то, чтобы она никогда не видела, как художники работают с натурой (видела, разумеется, и видела неоднократно, когда снимала своего «Гойю» и почти месяц не вылезала из художественных и реставрационных мастерских) — просто ей хотелось посмотреть, как с человеческим материалом работает именно Кира. Не из праздного или профессионального любопытства, а скорее потому, что в своё время она была неприятно удивлена тем, с каким равнодушием и даже пренебрежением относятся творцы к тем людям, которые сдают в аренду свои тела за какие-то смешные по меркам столицы деньги. Словно и не живой человек стоит в постановке, а так — вещь бездушная, скотинка безответная или того хуже — кусок неживой плоти, который, словно в анатомическом театре, препарируют на органы и ткани. Учат ли начинающих художников такому отношению в учебных заведениях, где натурщикам платят совсем уж сущие гроши, или они с готовностью перенимают манеру поведения более старших товарищей, или же так принято в их цеховой среде испокон века, Ольга не до конца разобралась и теперь хотела наверстать упущенное. А может, даже и спросить у госпожи Шмелёвой, если у той выдастся свободная минутка. Да и вообще интересно, как относится к моделям хозяйка мастерской. Если так же, как и вся художественная братия, то госпожа режиссёр с готовностью разочаруется в человеческих качествах художницы и, быть может, найдёт в себе силы противиться её чарам.       Когда она пришла в мастерскую, все были заняты своими делами: натурщик по имени Миша — высокий худощавый парень лет двадцати — переодевался за ширмой; Кира сосредоточенно готовила место для постановки и инструмент; кот Батон, опять несанкционированно проникший в запретное помещение, тёрся об ноги хозяйки и жалобно мяукал, требуя то ли еды, то ли внимания.       Ольга вежливо поздоровалась и, заметив, что кот мешает, взяла его на руки.       — Налейте ему воды, пожалуйста, — рассеянно попросила Кира. — Миска там, в углу. — Она мотнула головой в сторону зоны отдыха и вновь вернулась к своему занятию.       Ольга, выполняя просьбу, помыла и наполнила водой кошачью миску, некоторое время понаблюдала, как жадно шерстяной бедолага лакает, утоляя жажду, а потом, поразмыслив, ушла в тот угол мастерской, из которого открывался наилучший вид на разворачивающееся действо.       Натурщик вышел из-за ширмы в одном полотенце, обёрнутом вокруг чресел, и сразу же встал на то место, что ему указала художница. Кира ещё заканчивала приготовления, а он стоял неподвижно, устремив взгляд прямо перед собой.       «Всё же для такой работы нужно обладать определённым складом личности и довольно спокойным темпераментом», — подумала госпожа режиссёр, заметив, что юноша за пять минут её наблюдений ни разу не пошевелился. Холерикам и сангвиникам в подобной профессии делать нечего. Да и можно ли назвать этот род деятельности, в котором нет жёстких требований ни к навыкам, ни к возрасту, ни к внешности, профессией? Наверное, всё же нет. Так, подработка для студентов и тех довольно странных личностей, которым претит сама мысль о «стабильной» работе, больше смахивающей на рабство. Быть может, в том числе и из-за этого художники столь пренебрежительно относятся к ценному человеческому материалу? Знают цену таким людям и их обещаниям.       — Как вы себя чувствуете, Мишенька? — закончив приготовления, спросила у натурщика Кира, и Ольга невольно поразилась той материнской интонации, с которой был задан вопрос. — Точно готовы работать?       — Точно, Кира Андреевна, — смущённо улыбнулся юноша. — В тот раз просто не позавтракал нормально и поэтому свалился.       — А сегодня поели? — строго спросила художница. — Или выдать вам сухой паёк?       — Поел.       — Ну смотрите. — Кира с сомнением покачала головой. — Не хотелось бы опять вызывать скорую. Почувствуете себя плохо — сразу же говорите, не надо терпеть. Договорились?       — Искусство требует жертв, — отшутился натурщик.       — Достаточно тех, что приношу ему я, — вздохнув, ответила Кира. — Начнём, пожалуй? По прежней схеме — пятнадцать через пять. Или уменьшим интервал?       — Мне норм, — коротко сказал Миша и, сняв с себя полотенце, остался в чём мать родила. — Я готов, — сообщил он, аккуратно отложив единственный предмет своего гардероба в сторону.       — Хорошо, — не отрываясь от телефона, отозвалась Кира. — Вставайте.       Юноша тут же принял довольно неудобную позу: присел на корточки, выгнул спину дугой, руками опёрся об пол, — и так замер на долгие пятнадцать минут, которые госпожа Шмелёва использовала для того, чтобы сделать несколько грубых набросков с разных сторон.       Когда прозвенел таймер, натурщик вновь прикрыл срам полотенцем и принялся расхаживать по мастерской, разминаясь. Кира же опять прилипла к своему телефону, в котором явно происходило что-то интересное. Впрочем, при сигнале, возвещающем о конце перерыва, она тут же отложила лишнее и принялась за работу.       Ольга, на которую никто не обращал внимания, какое-то время понаблюдала за происходящим, сделала несколько фотографий с разных точек и ракурсов, отложила их в избранное, чтобы потом показать оператору, а затем, очаровавшись монотонностью чужой работы, сходила за ноутбуком и уселась в уголке вычитывать и править сценарий, который местами всё ещё был далёк от совершенства.       Она продуктивно поработала почти четыре часа и работала бы дальше, если бы в мастерскую не пришла гружённая едой и напитками Валерия — такая настойчивая в своём стремлении всех накормить, что пришлось волей-неволей сделать перерыв, дабы не попасть под миномётный огонь её недовольства.       Ольга закрыла и убрала ноутбук, чтобы освободить место для трапезы на маленьком журнальном столе, и даже немного подвинулась, подспудно ожидая, что Кира сядет рядом — между ней и Лерой, однако та устроилась в кресле напротив и вновь принялась терзать свой телефон. Натурщик, взяв бутерброд и кофе, отошёл к окну.       — Оля, твой супец — это просто антипохмельная бомба, — сказала Лера, убедившись, что все вверенные её попечению гости обеспечены провизией на годы вперёд. — Прикинь, я ж еле соскреблась с кровати, башка — как бубен, во рту — кошки нагадили. Выпила антиполицай, думала — полегчает. Хрен. И тут прихожу на кухню, а там он… Стоит миленький, ждёт меня. — Лера сделала вид, что смахивает сентиментальную слезу. — Поела немного, и, знаешь, так мне полегчало. Даже не ожидала.       — На здоровье, — вежливо ответила Ольга и, вспомнив, как кормила утром антипохмельным супом госпожу Шмелёву, невольно взглянула на свою героиню, которая от еды отказалась и, ожидая окончания обеденного перерыва, залипала в мессенджере.       «Интересно, кому она там пишет? — со смесью ревности и какого-то нездорового любопытства подумала она, наблюдая за тем, как Кира быстро набирает сообщение за сообщением. — По работе? Друзьям? Или, быть может, очередной дурочке вроде меня? Мне ведь тоже написывала… всякое».       Она не успела додумать до конца неприятную мысль о том, что госпожа Шмелёва, возможно, пишет всем подряд и, возможно, даже одно и то же, как та наконец отложила телефон и устало спросила у своей помощницы:       — Что у нас в субботу во второй половине дня?       — Сейчас посмотрю, — ответила Лера, жестом фокусника доставая из-под пятой точки айпад. — Так, с раннего утра у тебя созвон с аспирантами. Потом к десяти приглашён Миша, ты планировала с ним работать до четырёх. Потом надо разобраться с документами для визы, проверить, всё ли там в порядке.       — Это можно сделать в воскресенье, — нетерпеливо оборвала её Кира. — Что после четырёх?       — В пять у тебя стоматолог, — после небольшой паузы ответила Лера. — Которого я уже дважды переносила.       — Перенеси ещё раз.       — Зачем?       — В субботу во второй половине дня будет занятие фонда. Наталья в воскресенье не может.       — И что? — внезапно окрысилась Лера. — Пусть сможет. Почему ты всё время под неё подстраиваешься?       — Успокойся, это не обсуждается, — Кира прикрыла глаза и какое-то время сидела молча. Потом спросила: — Мы едем сегодня на встречу с бригадиром?       — Едем, — буркнула Лера. — И знаешь, ты доходишь с этим зубом до пульпита.       — Да и насрать, — неожиданно жёстко ответила Кира и стремительно, единым движением атакующей змеи, поднялась с кресла.       — Да ну? И на меня тебе тоже, похоже, насрать, да? — столь же неожиданно завелась с пол-оборота Лера. — Только на Наталью свою ненаглядную не насрать.       — Не начинай, пожалуйста, — покосившись на Ольгу, нервно ответила Кира. — И давай закроем тему, мне надо работать.       — Тебе всегда надо работать, — фыркнула Лера, но госпожа Шмелёва её уже не услышала — ушла вглубь мастерской к натурщику и жестом предложила тому продолжить. — Уработалась, блядь, вся, — тем не менее пробормотала Валерия, стремясь оставить последнее слово за собой. — Нет, Оля, — повернулась она к гостье, ища то ли поддержки, то ли свободных ушей, на которые можно присесть, — вот скажи мне, кто прав?       — Я ж не в курсе ситуации, — вымученно улыбнулась Ольга, которой совершенно не хотелось знать об отношениях этой парочки больше, чем она знает сейчас, и уж тем более вставать на чью-либо сторону. — Не могу судить.       — Ой, блядь, — махнула рукой Лера и, наверное, посвятила бы госпожу режиссёра во многие подробности личной жизни госпожи Шмелёвой, если бы не отвлеклась на звонок, который заставил её выйти из мастерской.       Ольга проводила её задумчивым взглядом и, покачав головой, невесело вздохнула — бедная девочка, добром ведь это всё не кончится, как ни крути. Она открыла ноутбук и попыталась возобновить прерванную работу, но, увы, настрой и вдохновение куда-то испарились и не спешили выпадать осадками обратно. Помучившись с четверть часа, она обнаружила, что вычитывает один и тот же абзац без видимых результатов, и потому решила сворачивать лавочку. Надо отвлечься, переключить внимание, отдохнуть. Выполняя задуманное, она принялась тихонько бродить кругами по мастерской, присматриваясь к чужим трудовым подвигам и рассеянно размышляя о том, не поехать ли ей в Музей современного искусства вместе со всеми, дабы определиться с точками для таймлапс-камер. Она ведь изначально хотела их там повесить до начала монтажа инсталляций, чтобы получить несколько минут ускоренного материала, которым можно будет оживить ту часть фильма, что повествует о персональной выставке госпожи Шмелёвой. А уж если и сама героиня время от времени будет мелькать в кадре, отдавая распоряжения организаторам и рабочим… В общем, это может быть хорошо.       Дело за малым — найти оператора и повесить камеры. Ерунда какая.       «Всё-таки что-то с этим проектом не так», — обречённо подумала Ольга и, решив не откладывать неприятные моменты в долгий ящик, взяла свой телефон и вышла из мастерской. Пристроилась на широком подоконнике огромного окна на лестничной площадке и позвонила Ирке Курковой, которая, как и ожидалось, в восторг от планов госпожи режиссёра отнюдь не пришла.       — Оператора с техникой? Сегодня вечером? — недовольно переспросила она. — А почему не вчера? У меня тут, знаешь ли, машина времени простаивает.       — Извини, — покаялась Ольга, — как-то спонтанно всё получилось. Я вот только сейчас узнала, что Кира Андреевна там будет, — соврала она, мысленно извинившись перед всеми причастными лицами.       — А-а, понятно, госпожа Шмелёва в своём репертуаре, — понимающе протянула Ирка. — Не знаю, Оля, — вздохнув, продолжила она, — вряд ли я на сегодня кого-то найду.       — Ну попробуй, плиз, — попросила Ольга. — Камеры-то всё равно вешать надо.       — Не знаю. — Ирка помолчала, размышляя. — А что, Дима твой не может? — неожиданно спросила она. — Он же вроде опять в отпуск ушёл.       — Не может, — сухо ответила Ольга, в очередной раз убеждаясь, что в телевизионной тусовке все всё и обо всех знают: кто где и над чем работает, кто кому чего должен и, конечно же, кто с кем и в каких позах спит. — Он ремонтом занят.       — А, ну понятно.       — Что — понятно? — начиная раздражаться, спросила Ольга. — Будет оператор или мне на другой день запланировать?       — Вот запланировала бы и сказала заранее.       — Ладно, — устав препираться, сказала Ольга. — Тогда на сегодня отбой. Скажи, когда можно будет всё организовать?       — Погоди, не кипишуй. — Ирка опять помолчала, что-то обдумывая. — Пойду по каналу пошукаю, может, кто захочет подхалтурить, — наконец сообщила она. — Перезвоню.       И действительно перезвонила полчаса спустя, чтобы сообщить, что нашла оператора на вечер, хотя один Бог знает, чего ей это стоило.       — Супер, — пропустив мимо ушей стенания госпожи продюсера, обрадовалась Ольга. — Кого?       — Да так, — небрежно сказала Ирка, — выловила тут на канале одну барышню. Она завтра улетает в ебеня нашей великой и необъятной, но сегодня вечером ещё может. Так что, я её сориентировала по месту и времени и дала твои контакты, тебе сейчас тоже скину её номер. Не потеряйтесь, дети мои.       — А она точно сможет камеры повесить? — с сомнением спросила Ольга. — Там довольно высоко.       — Сможет, не переживай, — успокоила её Ирка, а потом, после многозначительной паузы, выдала неожиданное: — ты знаешь, я вообще подозреваю, что они со Шмелёвой быстро найдут общий язык.       — Это ещё почему? — не въехав в контекст, спросила Ольга.       — Потому, — коротко хохотнула Ирка и, попрощавшись, повесила трубку.       Девушку-оператора по имени Ева госпожа режиссёр вспомнила не сразу, но всё-таки вспомнила. Несколько лет назад работали вместе над региональным проектом для головного офиса одной известной нефтеперерабатывающей компании и с тех пор, кажется, нигде не пересекались. На тех съёмках Ева была подменным оператором и потому появлялась нечасто, но Ольга её всё равно запомнила, потому что операторское ремесло — исторически тяжёлое, заточенное под физически крепких мужчин, технически непростое и зачастую довольно грязное в самом прямом значении этого слова — женщин привлекало редко. А если и привлекало, то конкурировать на непаханой ниве репортажной или документальной съёмки с мужиками мало кому из них удавалось. Особенно в те не столь уж далёкие и благословенные времена, когда камеры с лентопротяжным механизмом весили как хороший мешок картошки, а инженер для таскания и настройки техники считался на небольших проектах блажью и непозволительной роскошью. Да и отношение коллектива (как правило, насмешливо-снисходительное) очков профессии не добавляло.       В общем и целом, проще было переучиться на фотографа или режиссёра, если уж так приспичило работать в телевизионном гадюшнике.       Этой Еве, видать, приспичило, раз до сих пор работает на телеке, да ещё на такой собачьей должности. Нет, правда, никаких особых дивидендов, кроме сорванной спины и варикоза вен нижних конечностей, тут не заработаешь. Святые они люди — эти «операторщики».       Ольга ещё раз украдкой взглянула на выданного ей в подчинение оператора и, пока та готовила экшен-камеры и подвесы для них, вновь оценила квадрант сексуальности, в котором эта барышня застряла прочно и, похоже, навсегда. К гадалке не ходи, что гетеросексуальностью тут и не пахнет: одежда, манеры, короткая стрижка и яркие татуировки прямо кричат о том, какого рода отношения предпочитает эта женщина. И Кира действительно нашла с ней общий язык — по крайней мере, не ограничилась вежливыми формулами, что выручают при неинтересном знакомстве, а сразу же сделала комплимент мастерству татуировщика, который забивал барышне рукава, и довольно долго рассматривала наиболее впечатляющие детали, касаясь при этом чужой кожи своими длинными чуткими пальцами. Последнее, на взгляд госпожи режиссёра, было совершенно лишним. На взгляд Валерии, впрочем, тоже.       «Похоже, кто-то сегодня будет спать на диване, — внутренне усмехнувшись, подумала Ольга, увидев, как Лера хмурит брови — сначала с недоумением, а после — с явной претензией к происходящему. — Я бы, наверное, удавилась, если бы моя партнёрша обладала столь неприличной харизмой. Это ж с ума от ревности сойти можно…»       «Так, стоп, — окоротила сама себя госпожа режиссёр. — Что значит «моя партнёрша», а не «мой партнёр»?» Что за дурацкие, а главное, совершенно неподобающие мысли? Разумеется, никакой «партнёрши» в её жизни никогда и ни при каких условиях не будет!.. Бог милует.       Госпожа режиссёр, разозлившись на саму себя за столь крамольные мысли, кои рождаются в голове не сами по себе, а из-за дурного примера, который она вынуждена ежедневно наблюдать, живя в чужом доме, довольно невежливо прервала сеанс восхищения нательной живописью и велела оператору заняться своими непосредственными обязанностями. А героиню в лице Киры Андреевны Шмелёвой попросила немного поприйти в себя и обратить внимание на начальника рабочей бригады, что стоит в стороне и терпеливо ждёт, когда же до него дойдёт очередь.       Госпожа Шмелёва сверкнула глазами, недовольно фыркнула, но в себя пришла и, взяв под руку бедного мужика, который уже утомился ждать у моря погоды, потащила его к месту первой инсталляции, попутно объясняя концепцию выставки. Мужик, судя по выражению лица, половину слов не понимал, но усиленно кивал и поддакивал, а после, дождавшись паузы в монологе собеседницы, произнёс волшебную фразу, от которой всем заказчикам в мире становится невыносимо грустно. «Хотелось бы увидеть техзадание на каждую инсталляцию», — вежливо, но твёрдо сказал он, отворив тем самым врата персонального ада для помощницы госпожи Шмелёвой.       Валерия, не на шутку разволновавшись, принялась уверять собравшихся, что отправляла все технические задания организаторам выставки ещё месяц назад, но, вот беда, в почтовом ящике никаких отправленных писем на эту тему не обнаружилось, а на слово ей, как тому мальчику, который, дурачась, кричал «Волки! Волки!», уже никто не верил: ни патронша, ни бригадир, ни даже случайно втянутая в обсуждение госпожа режиссёр. Хотя отчего же случайно? Ей бы тоже, конечно, хотелось понимать, что и как будет происходить, чтобы поставить задачу оператору, однако вслух она этого говорить не стала — пожалела Леру, которая в очередной раз так крупно облажалась и имела теперь довольно бледный вид. Такой бледный, что даже злорадствовать не хочется.       Ольга мысленно вышла из ситуации и, взглянув на действие со стороны, покачала головой: мизансцена опять выходила совершенно бездарной, но радует одно — на сей раз не по её вине. Разве что актёры хороши, знают, что и как играть: Кира, судя по нехорошему прищуру глаз, едва сдерживается, чтобы не сказать своей помощнице пару ласковых; бригадир ехидно ухмыляется и всем своим видом показывает, что без техзадания даже пальцем не пошевельнёт, не говоря уж о том, чтобы сойти с места; подошедшая оператор стоит со снаряжёнными камерами в обеих руках и вопросительно оглядывает собравшихся. Прямо-таки финальная сцена проходной пьесы из производственной жизни, что с успехом идёт на провинциальных подмостках, но отчего-то не вызывает никакой реакции у зажравшегося столичного театрала. Правильно, в столицах такого расслабона на работе не прощают, если, конечно, у тебя папа не депутат заксобрания.       — Ну так что, куда вешать? — спросила наконец оператор, устав держать в руках камеры с подвесами. — Не решили ещё?       — Минутку, — сказала Ольга, подавая подчинённой незаметный знак рукой — мол, стойте и не отсвечивайте, не ваше это дело, ваше дело — ручку крутить.       — Я прошу нас извинить, — наконец сказала Кира таким голосом, что извинять её совсем не хотелось. Хотелось взять билет на первый же попавшийся лоукостер и покинуть страну без багажа и ручной клади. Предварительно изменив фамилию, внешность, пол и отпечатки пальцев.       Госпожа Шмелёва взяла свою помощницу за локоть и чуть ли не силой потащила в ближайший угол, где, судя по змеиному шипению, таки высказала всё, что думает по поводу её разгильдяйства. Ольга, разумеется, не прислушивалась, но время от времени до неё доносились обрывки фраз типа «сколько можно», «подстава», «сил моих больше нет», «ещё раз», «хватит испытывать моё терпение» и так далее и тому подобное. Лера стояла насупившись, но покорно выслушивала всё, что ей имеют сказать. Потом так же покорно отдала в руки патронши свой планшет и позволила с ним уйти к ожидающему развязки обществу. Сама же осталась стоять в углу — будто наказанная.       — Я ещё раз прошу прощения, — сказала Кира, вновь завладевая вниманием собравшихся. — По всей видимости, при отправке писем с ТЗ произошёл технический сбой, и они не были доставлены.       — Бывает, — усмехнулся бригадир, и по выражению его лица было ясно, что он ни капли не верит в добросовестность заказчиков.       — Я сейчас отправлю их заново организаторам, а они перешлют вам. — Кира, едва заметно морщась — то ли от головной боли, то ли от неприятной ситуации, в которой оказалась не по своей вине, — быстро затапала по экрану чужого устройства, создавая письмо и прикрепляя файлы. — К сожалению, сейчас некогда искать принтер, поэтому пробежимся так, с планшетом. Держите. — Она сунула айпад в руки бригадира и вновь пустилась в пространные объяснения того, какой должна быть, по её мнению, инсталляция в этом зале. Бригадир, вооружённый техническим заданием, внимательно слушал и задавал уточняющие вопросы. Работа (в том числе и у съёмочной группы) наконец закипела, и следующие два часа пролетели незаметно. Для всех, кроме Леры, которая так и стояла в своём углу с таким несчастным видом, что госпожа режиссёр каждый раз, кидая случайный взгляд в её сторону, задавалась вопросом, не уволена ли помощница госпожи Шмелёвой со своей сладкой должности, а если уволена, то скажется ли увольнение на «любовных» отношениях в этой парочке? И если скажется, то каким образом?       Нет, что ни говори, а рабочее с личным смешивать всё же не стоит.