И не кончается объятье

      Обратно ехали в полном молчании — таком осязаемо плотном, что, казалось, само мироздание опутало нитями невысказанных вслух упрёков салон автомобиля, сотворив тем самым звуконепроницаемый кокон, в тиши которого маялись недосказанностью три женщины. Ну, то есть это Ольга откровенно маялась и мучилась двойственностью своего положения: вот кто, кто она такая, чтобы быть свидетельницей «семейных» лесбийских драм?.. — а что себе думают эти две барышни, из-за ссоры которых вокруг так нехорошо, — ещё неизвестно. Может, и ничего. Может, у них в порядке вещей поругаться, а потом изводить друг друга многодневным молчанием. Вон, сидят обе и даже в ус не дуют: одна, демонстративно отвернувшись, смотрит в окно; другая — со столь же демонстративной отстранённостью — спокойно управляет автомобилем. Впрочем, не так уж и спокойно: нет-нет да и дёрнет резко рычажок включения поворотника или же отобьёт длинными крепкими пальцами бессмысленное сообщение на азбуке Морзе — по кожаной обивке руля. И от этих маленьких свидетельств неутихшей, тщательно сдерживаемой ярости становится особенно не по себе. До такой степени не по себе, что можно даже поймать парочку неприятных флешбэков из собственной семейной жизни.       Вот, например, яркая картинка: пятилетняя Иванка горько плачет в углу — навзрыд, до нервной сухой икоты, — а всё из-за того, что пробралась без разрешения в родительскую спальню, залезла в отцовский кофр с техникой, уронила на пол дорогущий объектив, на который Дима копил несколько месяцев, отказывая и себе, и семье во многом. Когда дочь призналась, он, вопреки обыкновению, не стал орать и брызгать слюной — нет, молча, подрагивая от злобы, расстегнул ремень, вытянул его из петель — длинный, гибкий, страшный, — коротко замахнулся. У неё, Ольги, до сих пор белая вмятина на предплечье правой руки от пряжки того ремня, а у дочери — ни царапины, ни плохих воспоминаний. Папа же у нас самый хороший, правда?..       Или вот был ещё случай: праздновали её, Ольгин, день рождения — ну как праздновали, просто собрали у себя близких и друзей, немного выпили, поболтали и разошлись. Ей казалось, душевно посидели, однако муж был иного мнения: что-то она, Ольга, на том празднестве не так сказала или не так сделала, и Дима неделю разговаривал с ней сквозь зубы, всем своим видом показывая, какое она, Ольга, чмо и убожество. Из-за чего, почему, зачем? — эти вопросы она тогда задавала в разных вариациях, однако в ответ получала лишь презрительное молчание: догадывайся сама, дорогая, почему ты чмо и убожество. А когда догадаешься, то можешь и прощения попросить непонятно за что. И ведь она просила!.. Не потому, что чувствовала себя виноватой — нет! — просто потому, что смертельно уставала от этой унизительной ситуации, из которой не было иного выхода, кроме как признать несуществующую вину. Это потом она научилась холодно молчать в ответ на пассивную агрессию супруга, и семейные проблемы, которые худо-бедно разруливались при её активном участии, стали накапливаться, словно комья пыли в неухоженном жилище, и в конце концов слепились в огромный плотный ком — такой плотный и тяжёлый, что им, кажется, можно даже убить.       Ольга, вспомнив о муже и его безжалостном кулаке, тихо вздохнула и, вслушавшись в гул мотора и неясный шум большого города за окном, попыталась отрешиться от давящей на мозги тишины, которая формально тишиной не являлась. Ладно, пусть эти женщины играют в молчанку хоть до скончания времён — ей-то какое дело? Интересно, конечно, чем дело закончится, но, скорее всего, развязки этой ситуации она даже не увидит: выяснение отношений произойдёт где-нибудь за закрытыми дверьми. И слава богу, не очень-то и хотелось, как говорится. Любопытство, знаете ли, сгубило кошку. Вот только почему-то, когда дело касается госпожи Шмелёвой, кошку можно понять.       «Я и сама как та кошка, — с неясной досадой подумала Ольга. — Даже это дурацкое «знаете ли» от Киры прицепилось». Она нервно, словно стряхивая с себя чужие слова-паразиты, передёрнула плечами и отвернулась к окну. Дождь в этом жутком городе наконец закончился, однако солнце на прилавок так и не выкинули: за стеклом автомобиля медленно, в ритме бесконечной вечерней пробки, проплывал унылый, не помнящий живого света урбанистический пейзаж, толклись умытые дождём (но отчего-то всё равно грязные) бока других автомобилей, торопились по своим делам люди и их зонты. Всего этого — серых парадных фасадов, машин и трамваев, бледных людей и ярких зонтов — было слишком много, и Ольга, устав от визуального ряда, прикрыла глаза. Чувствовала она себя неважно: в голове опять плескалась какая-то серая муть и давила, давила на череп изнутри с такой силой, что, казалось, ещё немного, и глаза выпадут из глазниц.       «Давление, что ли, поднялось?» — вяло подумала госпожа режиссёр, чувствуя, что начинает покрываться липкой испариной. Душно. Она хотела опустить окно, чтобы немного подышать воздухом, однако вовремя вспомнила, что в этой машине из-за особенностей кузова задние стёкла не опускаются. Обидно, но не смертельно. Для таких случаев буржуи придумали кондиционер. Она нашла панель персонального кондея и начала тыкать в неё с видом не очень умной, но старательной мартышки, однако и здесь потерпела полное фиаско: сенсорные кнопки никак не реагировали на нажатие — то ли сломаны, то ли заблокированы центральным компьютером. Второе, конечно, вернее. В этой крутой тачке сломан только нос у одной небезызвестной особы, которая никак не может справиться даже с дурацкой кнопкой — что уж говорить о жизни.       — Сейчас ливанёт, — вдруг нарушила молчание Кира и зачем-то начала усиленно рулить, продвигая машину к тротуару. Ей сигналили, но она, включив поворотник, упрямо лезла вправо, пока наконец не приткнулась на свободное парковочное место. И как только она это сделала, действительно ливануло, да так мощно, что машина закачалась под тугими струями воды, которые извергала из себя набухшая небесная хлябь. Где-то очень близко громыхнул гром, сверкнула разлапистая, похожая на нейрон под микроскопом, молния. Потом по крыше и лобовому стеклу сухо защёлкал град — сначала маленькими единичными дробинками, а после — мощным пулемётным огнём.       В салоне потемнело и стало холодать — да так стремительно, что через пару минут Ольга поймала себя на том, что дрожит и даже тихонько клацает зубами. Да уж, одеваться по погоде в этом городе у неё почему-то не получается.       Усилием воли она заставила себя утишить дрожь, взглянула в тёмно-серое, залитое водой окно, увидела в нём своё кривое отражение и вдруг с испугом поняла, что опять потерялась там, где обычно не теряются. Она знала, что находится в безопасном пространстве хорошего автомобиля; за его металлическими и не сказать чтоб очень тонкими стенками — живёт своей жизнью большой город, а рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, сидят живые люди — Кира и Валерия, — однако отчего-то не могла охватить это разумом и воспринять как реальность. Ведь с такой же долей вероятности она может сейчас лежать в коме и вновь переживать уже пережитое, или же сладко спать и видеть странный сон, или же пребывать в иных нематериальных мирах, коих, если верить дхармическим религиям, бесконечное множество. И даже этот адский, пробирающий до костей, холод можно интерпретировать по-разному: возможно, его источник — всего лишь железная часть больничной койки, которой едва касается большой палец её левой ноги, а может, это просто открытая настежь форточка у самой кровати или же смертельное дыхание ледяных частей буддийской Нараки. Кто знает, кто знает…       Вот она, Ольга, почему-то не знает. Ей холодно и страшно. Ей очень хочется домой, в Москву, и чтобы рядом оказался кто-то живой и тёплый: мама, Иванка или даже Дима. И чтобы можно было обнять этого кого-то, живого и тёплого, и осознать себя целиком в конкретном месте, а не абстрактно и по частям — в местах никому не известных и оттого пугающих.       Ольга совершила над собой неимоверное усилие, сделала несколько торопливых неглубоких вдохов и со всей дури ущипнула себя за бедро — да так сильно, что наверняка останется синяк. От боли немного пришла в себя и испуганно взглянула сначала на Киру, а затем на Леру — не заметили ли те чего странного в поведении своей гостьи поневоле? Кажется, нет, сидят в прежних позах и по-прежнему демонстрируют друг другу полнейшее равнодушие. Детский сад, штаны на лямках, честное слово. Но так оно даже и лучше: заняты своей ссорой, а на других внимания не обращают. Надо будет вечером позвонить Аське и аккуратно разузнать, отчего могут быть такие приколы. Аська, конечно, будет ворчать и посылать подальше делать анализы, но в помощи не откажет. И ещё обязательно нужно позвонить маме и Иванке и сказать им, как сильно она их обеих любит. А то загремит как-нибудь от подобного прихода прямиком в психушку и ничегошеньки никому сказать не успеет. Они, конечно, и так знают, но всё же, всё же…       Кира, словно почувствовав чужую тревогу, которая, прямо скажем, уже начинала граничить с паранойей, обернулась и, окинув госпожу режиссёра внимательным взглядом, спросила:       — Замёрзли?       — Немного, — ответила Ольга, тщетно пытаясь сдержать дрожь.       Госпожа Шмелёва потыкала пальцем в экран бортового компьютера, включила задние кондиционеры на обогрев и вновь обернулась:       — Так лучше?       — Да, спасибо, — вымученно улыбнулась Ольга. — Так просто чудесно.       — Вы говорите, пожалуйста, если что не так. Я мысли читать не умею.       — Угу, — выразила слабое согласие с идеей говорить словами через рот Ольга. Поднесла к решётке кондиционера озябшие пальцы и так замерла, наслаждаясь теплом и острым ощущением целостности себя любимой.       — Кирюша… — вдруг робко обратилась к своей партнёрше Лера, решив, видимо, что та достаточно отошла и не отправит сразу в пешее эротическое путешествие.       — Молчи, — грубо оборвала её Кира, даже не соизволив повернуть голову. — Блядь, Лера, просто молчи. Если бы не Виктор Петрович… — Она зло цыкнула и прервала себя на полуслове, словно будучи не в силах продолжать.       — То что?.. — с неожиданным вызовом спросила Лера. — Если бы не папа, то что?.. Выгнала бы меня?       — Да уж, не церемонилась бы, — холодно ответила Кира. — Из тебя ассистентка — как из дерьма пуля.       — Ну и найди себе получше.       — И найду, — фыркнула Кира. — Думаешь, не найду?       — А ты думаешь, я не вижу, как ты хочешь найти? И не только ассистентку?       — О господи, Лера, — раздражённо пробормотала Кира. — Не начинай, пожалуйста.       — Да мне похрен уже.       — Оно и видно, что тебе на всё и на всех похрен. Только я почему должна от этого страдать?       Ольга, которая со слабым любопытством (тем самым, которое привело кошку к неприятному, но закономерному концу) прислушивалась к обмену репликами, мимолётно подумала, что если бы её партнёр сказал ей хоть слово в таком ключе и таким тоном, то тут же перестал бы быть партнёром. Но потом, вспомнив, на каких тонах в последнее время они общались с мужем и к чему это в итоге привело, сняла приглянувшееся белое пальто и едва слышно вздохнула: со стороны-то оно всегда виднее, как поступить, а в отношениях (которые к тому же длятся не один месяц или год) как-то иначе всё воспринимается. Вот ей, например, не просто грубое слово сказали, а вовсе даже избили, искалечили, из дома выгнали, но она почему-то не обивает пороги районного суда, дабы подать заявление на развод. Хотя, конечно, стоило бы.       Пока Ольга в очередной раз пыталась додумать мысль о возможности развода, дело в салоне приняло совсем уж неожиданный поворот.       — Да и не страдай, — после некоторого молчания сказала Лера совершенно другим тоном — спокойным и отстранённым. — Мне похуй. И схожу-ка я сейчас на хуй. Пока.       Она быстрым движением отстегнула ремень, открыла дверцу и вышла из машины прямо в непогоду. Кира же осталась сидеть, как сидела, — даже позу не поменяла.       «Ого, — ошеломлённо подумала Ольга. — Даже, наверное, о-го-го… Plot twist, однако». Она поспешно отвернулась к окну и сделала вид, что произошедшее её не касается. Вот ни капельки. Она вообще всё это время в другую сторону смотрела и ничего не слышала, а если что и слышала, то тут же забыла. В окне, знаете ли, много интересного показывают. Дождь, например.       — Извините, Оля, — наконец после довольно долгого молчания устало сказала Кира. — Не нужно было выяснять отношения при вас.       — Ничего страшного, — нейтрально ответила Ольга. — Всякое бывает.       — Да уж, всякое. — Кира тяжело вздохнула, но развивать тему не стала. — Вроде перестало так беспощадно лить, поехали домой.       До дома опять ехали в полном молчании — на сей раз вполне благожелательном, однако и здесь Ольга нашла повод для переживаний. Во-первых, она так и не отдала Лере тёмные очки-авиаторы, которые одолжила, чтобы спокойно выйти в люди, не стыдясь той фиолетово-жёлтой палитры на лице, которую, случись чего, в протоколе осмотра тела запишут как «следы побоев недельной давности». Хотела же отдать, как села в машину, а потом задумалась о своём, и вот результат — чужая и явно очень дорогая вещь до сих пор у неё, а человек, у которого она одолжилась, как-то уж слишком внезапно покинул кадр. Причём при таких обстоятельствах, что неясно, как скоро они свидятся вновь. Да и свидятся ли вообще. И здесь начинается то самое «во-вторых», из-за которого госпоже режиссёру не сидится спокойно. Ведь если Лера ушла насовсем, если в отношениях этой парочки поставлена точка, если Кира отныне может считать себя свободной от каких-либо обязательств, если в квартире они останутся вдвоём… В общем, из всех этих маленьких «если» в их сложносочинённой ситуации вытекает одно огромное «то»: Ольге надо сегодня же собрать вещи и уехать из гостеприимного дома, где её приютили, куда-нибудь в гостиницу или на съём. А то мало ли что? Вдруг госпожа Шмелёва захочет… Ну, чего-нибудь захочет. Хватит ли у госпожи режиссёра моральных сил, чтобы противостоять соблазну? Ведь тогда, когда она выпила лишнего и кое-что позволила Кире, это «кое-что» было таким волнующим и сладким, что даже сейчас, по прошествии нескольких дней, тело помнит обжигающие прикосновения горячих губ и тяжесть чужой руки — там, внизу живота, на самой границе дозволенного. Да уж, и это при том, что дело зашло не особенно далеко. Ольга представила, как Кира, оставшись с ней наедине, настойчиво добивается своего, и как собственное тело предаёт её, и к каким последствиям это в итоге приведёт, и испуганно зажмурилась. Нет-нет, оставаться в одной квартире с этой женщиной нельзя, совсем нельзя! Завтра же нужно собрать вещи и уехать от греха подальше (в самом прямом смысле этого выражения). Можно было бы и сегодня, но сегодня она слишком устала, чтобы собираться и искать варианты жилья. Да и госпожа Шмелёва, похоже, не в настроении покушаться на чью-либо честь: как приехали, так она сразу, извинившись и сославшись на головную боль, ушла к себе в комнату. Выглядела при этом очень расстроенной. Наверное, переживает из-за размолвки с молодой любовницей, или из-за того, что благодаря бестолковой помощнице опять понесла репутационные потери, или вообще из-за чего-то такого, что не поддаётся среднему уму. Чёрт её вообще поймёт, эту женщину.       «Ладно, — подвела черту своим размышлениям Ольга. — Меня это вообще никаким боком не касается. Завтра уеду отсюда, буду с ней просто на связи, а после съёмок общение наше само собой сойдёт на нет. Да, так и поступлю, так будет правильнее всего». Она представила, что больше никогда не увидит Киру в неформальной обстановке, не перекинется парой фраз за завтраком, не услышит в свой адрес какую-нибудь очередную двусмысленную шутку, не посмеётся над тем, что им обеим покажется смешным, и вдруг почувствовала такую тоску, словно собиралась попрощаться навеки с родным человеком, а не с женщиной, которую знает неполные два месяца и с которой её не связывает ничего, кроме работы и той интимной недоблизости, которая и случилась-то только потому, что одна госпожа режиссёр выпила лишку и не смогла удержать себя от опрометчивых поступков. Госпожа Шмелёва, впрочем, тоже хороша: могла бы и не соблазнять пьяную дуру, а раз уж взялась, то довела бы дело до конца, коли уж нынче представилась такая возможность. Нет же, ушла к себе и даже ни одной фривольной реплики в адрес гостьи не отпустила. Как будто и не было между ними ничего такого, о чём стыдно рассказать даже близкой подруге.       Ольга, осознав причины своего раздражения, не на шутку разозлилась на всех подряд: на Леру, которая повела себя будто обиженная девица в пубертате; на Киру, которая зачем-то заварила всю эту кашу в волшебном горшочке, а теперь включила заднюю (а горшочек, меж тем, продолжает варить!); на саму себя — за то, что позволила себе так опрометчиво очароваться человеком, словно восьмиклассница учителем ОБЖ. И вот что, что теперь со всем этим делать?.. Господи помилуй, это даже не «Санта-Барбара», это какой-то порнографический треш в духе Хесуса Франко. Если бы, конечно, господин Франко вдохновился темой треугольника, где две женщины о себе кое-что знают, а третья из этих — неопределившихся.       Ольга, перемолов на маленькой мельнице рефлексии своё раздражение и неясную обиду, плюнула и решила на этом заканчивать. И так уже все мозги себе изнасиловала. Сценарий бы лучше так писала — он тоже о Кире Андреевне, но там хоть деньги платят.       Она усилием мысли выкинула из головы мысли о своей героине, переоделась в домашнее, прилегла, написала свекрови, чтобы узнать, как у Иванки дела, прочла короткий ответ, что, мол, всё нормально и, отложив телефон, хотела просто полежать, но, разумеется, вырубилась на добрых полчаса. Проснулась с тяжёлой головой и лёгким комом тошноты в горле — голода она не чувствовала, однако с утра маковой росинки во рту не было (если, конечно, не считать за еду кофе), и организм сигнализировал о проблеме, как умел. Надо пойти и положить в желудок хоть что-то, решила она и нехотя сползла с кровати. А заодно уж покормить эту невозможную женщину — сама-то госпожа Шмелёва вряд ли сподобится налить себе тарелку супа. Хотя, может, она уже спит и видит сны. Что же, тем лучше.       Ольга вышла из комнаты и направилась в сторону кухни-гостиной, в которой, судя по включённому свету и неясному гулу голосов, кто-то был. Она подошла к дверному проёму и прислушалась к разговору: если Кира просто говорит по телефону, то госпожа режиссёр быстренько сделает себе бутерброд и удалится, а вот если вернулась Лера, то лучше туда не соваться — пусть разбираются в своих отношениях без посторонних.       Она немного потопталась, пытаясь понять, с кем говорит Кира, как вдруг услышала звонкий детский голос, вопрошающий:       — Правда, что ли?       Кира что-то тихо ответила, и Ольга решила, что стоять в коридоре и подслушивать — не очень-то красиво. Она глубоко вздохнула, зашла в комнату и осторожно, стараясь не мешать, начала пробираться к холодильнику, попутно на автомате оценивая расположение действующих лиц в пространстве. Значит так: Кира сидит на диване — полубоком, забравшись с ногами, оперевшись плечом о спинку, — держит на уровне лица телефон и говорит с кем-то по видеосвязи. На коленях у неё с недовольным видом восседает Его Батонистое Величество, явно возмущённое нарушением его кошачьих границ. Детский голос доносится из динамиков и в данный момент вопрошает:       — И что было дальше?       — А дальше принцесса его поцеловала. Прямо в железную щёку, — сказала Кира, покосившись на госпожу режиссёра. Та отчаянно замахала руками: не обращайте на меня внимания, меня тут нет. Кажется, помогло, потому что госпожа Шмелёва слабо улыбнулась, кивнула и продолжила: — И когда это случилось, робот превратился в человека.       — Зачем?       — Что — зачем?       — Зачем он превратился в человека? Ведь роботом быть интереснее.       — Чтобы жениться на принцессе, наверное. Ну, знаешь, у этих принцесс так заведено: поцеловал — женись.       — Заве… что?       — Заведено, — повторила Кира. — Ну так устроено, так принято.       — А-а-а, — разочарованно протянул детский голос. — Ладно… А потом? Что случилось потом?       — Потом они жили долго и счастливо. Так тоже заведено.       — И умерли в один день? Как в сказке?       — Не знаю, Матюша, — пожала плечами Кира. — Наверное.       — А ты? — вдруг спросил мальчик по имени Матвей. — Ты тоже умрёшь?       — Я? — как будто бы даже удивилась Кира. Помолчав, она ответила: — Умру, мой золотой, но очень нескоро. Очень-очень нескоро. Когда ты будешь совсем большим.       — А мама? Мама умрёт? — с тревогой спросил мальчик.       — Нет, Матвей, — серьёзно сказала Кира, — мама не умрёт. Мама всегда будет с тобой. Даже если её не будет рядом.       — Как это?       — Так это. Ты скоро сам всё поймёшь. Обещаю.       — Обещаешь? Честно?       — Конечно. Разве я тебя когда-нибудь обманывала?       — Ты — нет.       — А кто обманывал?       — Слава. — Мальчик помолчал. — Он всё время обещает, а потом не делает.       — Он, наверное, очень занят, Матюша.       — Нет. Он просто обманщик.       — Так, Матвей, — послышался из динамика строгий женский голос, и Ольга отчего-то сразу признала в говорившей бывшую, прости господи, «жену» госпожи Шмелёвой — Наталью. — Давай заканчивай, спать давно пора. Времени — двенадцатый час. Как вставать завтра будем?       — Ну, мам, — заканючил мальчик. — Ну ещё капельку.       — Мне начинать ругаться?       — Нет. — Мальчик тяжело, как-то не по-детски вздохнул. — Пока, моя Кирюша.       — Пока, мой золотой. Я тебя люблю.       — И я тебя.       Кира наклонила телефон, чтобы в камеру было видно кота и, помахав его лапой, копируя манеру мультяшных персонажей, пропищала:       — Пока, мой любимый мальчик.       — Пока, Батончик, — радостно рассмеялся Матвей. — Пока, мой дружок! Пока!       — Матвей, я что сказала? — вновь раздался голос Натальи.       — Всё, пока! — крикнул мальчик в последний раз и сразу же переключился на другое: — Мам, а «Алису» послушать можно будет?       — Нет, уже очень поздно, надо спать, — всё так же строго ответила Наталья. — Всё, давай уже чисти зубы и перебирайся в постель. Я сейчас приду. — Она немного помолчала, а потом, явно продолжая какой-то начатый ранее разговор, спросила: — Ну так что? Можно на тебя рассчитывать? Или мне искать другие варианты?       — Можно, — после некоторой заминки сказала Кира. — Я же обещала.       — Её точно не будет?       — Точно.       — Ну смотри. Видишь, как маму прихватило… не вовремя.       — Лучше не стало?       — Нет. Еле ползает, разогнуться не может. Уколы ей там какие-то назначили, делаем.       — Понятно. Скажи ей, чтобы звонила, если что.       — Хорошо, спасибо. Анечка будет по вечерам приходить.       — Анечка эта твоя, — с какой-то брезгливой досадой сказала Кира.       — Ладно, не начинай, — миролюбиво попросила Наталья. — Анечка и Анечка.       — Не начинаю, — вздохнув, ответила Кира.       — Ладно, — повторила Наталья. — В субботу тогда более предметно договоримся, что и как.       — Угу, пока. — Кира дождалась ответного прощания и нажала кнопку завершения вызова.       Какое-то время в гостиной царила полная тишина: госпожа Шмелёва сидела, задумавшись о чём-то своём, а Ольга стояла у плиты и караулила рыбный суп, остатки которого решила подогреть прямо в кастрюле. Попутно думала о мальчике, которому Кира рассказывает сказки и которого называет «золотым», и о том, сколько ему может быть лет, и знает ли он своего отца, и каково это — расти в семье, которая состоит из двух ложащихся в одну постель женщин. Наверное, не очень. Впрочем, мальчик, судя по разговору, ещё не дорос до того возраста, когда задаются подобными вопросами. И как обычно, не её это кошачье дело. Но очень любопытно, что уж греха таить.       — Вы будете есть? — спросила она у Киры, когда суп согрелся.       — Есть? — переспросила Кира, явно витая мыслью где-то далеко. — Что — есть?       — Утренний суп.       — Буду, — сказала Кира и действительно без обычных выкрутасов съела свою порцию. — Спасибо, очень вкусно, — поблагодарила она, когда тарелка опустела.       — На здоровье, — пробормотала Ольга, обескураженная тем, что с ней то ли не хотят, то ли не могут общаться. Пару раз она пыталась завязать светский разговор, но госпожа Шмелёва беседу не поддерживала и, кажется, вообще ни разу не подняла от тарелки глаз.       «Ладно, не хочешь — не надо», — обиженно подумала Ольга и, натянув перчатки, принялась наводить на кухне порядок: протёрла рабочие поверхности, убрала в холодильник портящиеся продукты и наконец подступилась к мытью посуды. Можно, конечно, загрузить посудомойку, но, во-первых, она большая и на полную загрузку посуды не наберётся, а во-вторых, госпожа режиссёр принадлежала к той редкой категории людей, которые стоянием у раковины не тяготятся — напротив, процесс превращения грязного в чистое их успокаивает и настраивает на философский лад.       Вот и госпоже Шмелёвой стоило бы заняться чем-то расслабляющим: повышивать крестиком, или пособирать лего, или помедитировать на худой конец, но она вместо этого сидит за столом, листает ежедневник своей помощницы и время от времени инцестуально ругается, с каждым разом всё жёстче проходясь по чьей-то матушке, изобретая всё новые и новые словоформы, словно собралась опровергнуть утверждение поэта, будто бы «любовь как акт лишена глагола». Послушать Киру Андреевну — так очень даже не лишена!.. Уж плотская точно.       Ольга закончила с посудой, стянула перчатки и уже хотела предложить госпоже Шмелёвой свою помощь в разгребании тех дел, что наворотила Лера, но в этот момент у Киры зазвонил телефон. Она взяла трубку и долго слушала, что ей имеют сказать, потом коротко бросила:       — Едь домой.       На том конце провода опять что-то долго говорили, испытывая терпение собеседницы, и наконец испытали его настолько, что Кира сдавленно рявкнула:       — А я-то, блядь, откуда знаю, где у тебя дом, если ты сама не знаешь?       Греющая уши госпожа режиссёр осуждающе покачала головой и зачем-то открыла холодильник. Переставила маслёнку на другую полку, подвигала туда-сюда бутылку молока, внимательно изучила сроки годности у всех кисломолочных продуктов и дождалась-таки очередной реплики Киры, которая, переждав очередную, слышную ей одной тираду, устало сказала:       — Лера, просто едь сюда. Пожалуйста. У меня адски болит голова, и я очень хочу лечь спать, мне завтра к восьми на работу.       Ольга аккуратно закрыла дверцу холодильника, выбросила в помойное ведро просроченный творожный сырок и, посчитав свою миссию выполненной, решила, что теперь уж точно пора откланиваться. Скоро приедет Лера, и у этой парочки начнётся новый виток выяснения отношений. А вообще, госпожа Шмелёва, похоже, запуталась в отношениях со своими бывшими и нынешними пассиями не меньше, чем она, Ольга, — в отношениях с мужем. Ещё и её, Ольгу, хотела зачем-то вписать в этот блуд — причём, как в прямом, так и в переносном смысле. Нет уж, спасибо, давайте как-нибудь без этого.       — Я спать, — сказала она, проходя мимо Киры. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Оля, — отозвалась Кира и, кажется, впервые за весь вечер посмотрела на гостью. Глаза её — обычно ясные и внимательные — были подёрнуты мутной плёнкой, а воспалённая склера казалась розовой из-за набухших капилляров.       «Плакала, что ли? — со смесью жалости и болезненного любопытства подумала Ольга. — Или так реагирует на головную боль? Бедняга». Подумала, но лишних вопросов задавать не стала и ушла к себе.       «Это вообще не моё дело, — сердито твердила она себе всю дорогу, пока принимала душ и укладывалась в постель. — Мне вообще ни капельки не интересно, что там у них происходило, происходит и будет происходить».       С этой мыслью она и уснула, а проснувшись следующим утром ни свет ни заря, первым делом зачем-то попёрлась в гостиную. То есть, конечно, понятно зачем: хотела по уже сложившейся традиции побыть немного с Кирой наедине, приготовить себе и ей завтрак, поболтать ни о чём, пока та собирается на работу, — однако, зайдя в комнату, сразу же почувствовала себя третьей лишней, ибо место шеф-повара оказалось занято деловито суетящейся Валерией. Именно она на правах партнёрши жарила омлет, заваривала чай и подавала это всё Кире, пока та сидела за столом и, глядя одним глазом в какие-то бумаги, наводила марафет.       Ольга, чувствуя себя крайне глупо: «Мы вас не звали, а вы припёрлися», сдержанно пожелала всем доброго утра, сделала себе кофе и уселась за стол напротив госпожи Шмелёвой. Кира в ответ на приветствие кивнула, тепло улыбнулась, и госпожа режиссёр немного приободрилась: пусть её здесь и не особо ждали, но хоть не игнорят, как вчера вечером. Уже хлеб. Она пила кофе, посматривала украдкой на строго одетую, идеально причёсанную и почти накрашенную хозяйку квартиры и думала о том, что эта женщина — непостижима, как двуликий Янус. Причём без каких-либо отрицательных коннотаций. Просто скажи кому, что Кира Андреевна Шмелёва — известная, выставляющаяся по всему миру художница, серьёзный эксперт в узкой области своих профессиональных интересов, требовательный преподаватель и т. д., и т. п. — рассекает по утрам в семейных трусах с идиотскими принтами и любит шутить дурацкие шутки на грани фола, — не поверят. Ольга и сама бы не поверила, если бы не видела этого своими глазами и не слышала своими ушами. Впрочем, как известно, все глупости на земле делаются именно с серьёзным выражением лица. Надо уметь расслабляться в нерабочее время. Не до такой степени, конечно, как это делает Валерия, но уметь надо.       Ольга, искоса взглянув на Леру, которая сидела на диване и с очень сосредоточенным видом, позабыв о кофе, изучала записи в своём ежедневнике, едва заметно усмехнулась: что ж, кажется, воспитательная работа проведена на славу, вот только надолго ли хватит этого волшебного пенделя? Хорошо бы до конца съёмок дотянуть без накладок и эксцессов, а там хоть трава не расти. На монтаже госпожа режиссёр уж как-нибудь сама разберётся. Хотя до монтажа ещё как до Китая на карачках, и незаконченный сценарий — ярчайшее тому подтверждение. Надо работать.       Ну что ж, надо так надо. Она проводила обеих женщин, закрыла за ними дверь, немного прибралась в комнате и уселась за ноутбук. С вдохновением, разумеется, случилась напряжёнка, но она упорно вычитывала и правила текст, надеясь в итоге втянуться в процесс. Кое-как, сверяясь со своими вчерашними заметками, переписала большой закадр, касающийся открытия выставки в Музее современного искусства, добила общими фразами детство-отрочество-юность героини и наконец подступилась к её профессиональному пути, который в самом начале был тернист и тёмен, то бишь ничем особым не отмечен: проходные выставки-солянки в таких галереях, куда не зовут, а сам приходишь; непонятные инсталляции в молодёжных арт-пространствах, о которых напишут разве что в районной газете — и то не факт; странные, временами даже отталкивающие картины, к которым прохладно относятся и критики, и обыватели. В общем, ничего особенного — обычный путь молодого художника, у которого нет финансовой возможности выставляться в Лондóнах и Филадельфиях на тех мероприятиях, где его творчество пришлось бы ко двору. А потом, буквально три года назад, случилось странное: о госпоже Шмелёвой внезапно написал один известный и всеми уважаемый критик, затем — другой, третий, десятый, и в следующие два года её работы и проекты были отмечены номинациями и наградами почти всех престижных премий (как российских, так и европейских) и совершенно неожиданно — «Золотым львом» Венецианской биеннале. Да, вот так, ни много ни мало. Надо полагать, после этой триумфальной жатвы госпожа Шмелёва и проснулась действительно знаменитой в тех кругах, где всем видам эскапизма предпочитают погружение в мир изобразительных искусств.       Интересно, что же случилось в жизни Киры такого, что ей так попёрло? Его величество случай? Или же мироздание наконец соизволило заметить то, как много человек работает ради достижения цели, и одарило так, как умеет оно одно — сразу и щедро, чтобы ни у кого не возникало сомнений в старой как мир схеме обмена труда и упорства на успех. Ведь Кира действительно много и тяжело работает, причём не только в мастерской, но и за её пределами — в академии, на бесплатных мастер-классах, помогая особенным детям. Вон как ушла в семь утра в пятницу, так и прокрутилась до позднего вечера, дома появилась только для того, чтобы переночевать, и в субботу с самого ранья опять на ногах — что-то делает и где-то пропадает.       Ольга и сама так работала в Москве, но её трудоголизм и творческие порывы хотя бы немного сдерживало наличие мужа и дочери, которым хочешь не хочешь, можешь не можешь, а нужно уделить внимание. А тут, похоже, тормозов нет никаких, и госпожа Шмелёва трудится с утра до вечера без выходных и проходных. Зачем? Почему? Из чистой любви к искусству? Из-за денег, которых не бывает много? Или, быть может, сублимирует энергию, которую некуда девать? Или же просто бежит от чего-то, находя в работе странное утешение?       Об этом и ещё о многом другом, так или иначе связанном с героиней, госпожа режиссёр размышляла в процессе написания сценария, и теперь, субботним вечером, когда оный закончен и даже отправлен редактору, никак не может переключиться на что-то другое. По-хорошему надо бы собраться и как следует подумать о муже и будущем их семьи, однако будущее сие так туманно, что думать не хочется. Толку-то от этих «думаний». Одна женщина (кстати, коллега госпожи режиссёра) думала-думала да и свалила от мужа покорять Эверест. До сих пор останки ищут.