И не кончается объятье

      Госпожа режиссёр проснулась в пять утра и какое-то время лежала в постели, пытаясь уснуть обратно. Увы, не получилось. Да и не особо хотелось, если честно. Хотелось пить и каяться. Сначала пить, потом — каяться, потом — всё остальное.       Отсортировав проблемы по степени их важности, Ольга встала, почистила зубы и тихонько, стараясь не шуметь, пробралась на кухню. Выпила остатки воды из графина и кулера, а после, не найдя иных источников живительной влаги, едва не устроила гуманитарную катастрофу локального масштаба, выхлебав из-под крана пару квадриллионов тонн хлорированной жидкости. Наконец, худо-бедно утолив жажду, присела на диван, обхватила руками гудящую голову и так замерла. Каяться хотелось нестерпимо, и она с готовностью истосковавшегося по нехитрым радостям мазохиста вспомнила мельчайшие подробности минувшего вечера и, вспомнив, пришла к выводу, что премии «Самая испорченная женщина», «Гулящая жена года» и «Никудышная мать по версии всех, кого не спрашивали» в этом сезоне, несомненно, достанутся одной небезызвестной особе, у которой случился то ли запоздалый подростковый бунт, то ли кризис среднего возраста, то ли ещё какая-то экзистенциальная гадость. Нет, серьёзно, что с ней происходит, в конце-то концов? Она всегда считала себя спокойным, сдержанным, даже, наверное, холодноватым человеком, и редко какие страсти смущали её цельную душу, а если и смущали, то она без труда противостояла соблазнам. Не то что вчера. И ладно бы действительно напилась до зелёных чертей и потери ориентиров — как физических, так и нравственных, — нет, какое там! Выпила, конечно, много — больше, чем позволяла себе обычно даже по великим праздникам, — но при этом оставалась в сознании и уж точно могла отличить хорошее от плохого и дозволенное от запретного. Приговорить пару бокалов вина за вечер да в приятной компании — это нормально и весело, особенно если в обычные дни не злоупотреблять ни алкоголем, ни весельем, а вот пробовать наркотики (пусть и лёгкие), посылать на три буквы мужа и желать близости с женщиной — это нечто такое, что и грехом-то уже не назовёшь. Это просто сатанизм какой-то: одержимость, зло, бесчестие и похоть — словом, дистиллят всего того неправедного и нечистого, что правит бал в человеческих душах со времён Евиного грехопадения. И нужно ли говорить, что подобные пороки ведут лишь к гибели души. Очень скорой гибели.       Она торопливо разблокировала телефон и после недолгого поиска открыла сайт с молитвословом. Перешла на страницу с молитвами об избавлении от страстей и принялась читать первый же попавшийся покаянный псалом. Читала долго и вдумчиво, проговаривая каждое слово, не гонясь за ускользающими смыслами, однако лучше не становилось. Наоборот, чем дальше она читала — приглушённым речитативом, пытаясь успокоить себя привычным ритмом божьего слова, — тем гаже становилось у неё на душе. Потому что все эти слова были не про неё. Она не чувствовала себя ни виноватой, ни слабой, ни сирой, ни убогой, и потому не искала ничьего прощения и не просила ничьей защиты. Она просто была — одна на всём белом свете, — и где-то там далёко, на границе её диковатого одиночества, маячил человек, которому она однажды поклялась в верности перед лицом высшей силы, и там же, рядом с этим человеком, пребывала их дочь — плод духовной любви и физической близости. И надо взять себя в руки хотя бы ради неё. Надо потерпеть. Надо доучить её в школе и отправить в Москву. Надо попытаться простить этого придурка, который муж, и дать ему очередной последний шанс, который с большой долей вероятности будет проё… В общем, ерунда там получится с этим шансом. И надо съехать наконец с этой нехорошей квартирки и больше не испытывать судьбу, общаясь с госпожой Шмелёвой вне рабочего поля — ни к чему хорошему это не приведёт. Отдать все деньги, которые она задолжала этой женщине, тоже надо — пусть даже их придётся оставить наличкой на тумбочке.       Кстати, о деньгах. Ольга залезла в банковское приложение и какое-то время, сверяясь с заметками и собственной памятью, сводила дебет с крéдитом. Свела и расстроенно вздохнула: да уж, если расплатиться с долгами и снять на оставшийся срок проекта недорогую студию где-нибудь на окраине, то презренного металла (скопленного в обход семейного бюджета, кстати) хватит на нехитрую еду, проезд и гигиенические средства. Дожила, называется. Даже на прокладки приходится выкраивать — как в те далёкие времена, когда молодость компенсировала многие трудности, в том числе и финансовые. Вот только сейчас почему-то ни молодости, ни финансов. Как оно вообще так получилось? Ведь она же никогда не сидела дома, не лежала на диване, не строила воздушных замков, не ввязывалась в сомнительные авантюры, не играла на ставках и не вкладывала последнее в гиблые стартапы — нет, она много лет напряжённо работала, строила карьеру, берегла семейный очаг, обихаживала мужа, воспитывала ребёнка, а в итоге нажила смешную сумму на банковском счету и некие сомнительные дивиденды в виде совместно нажитого имущества. Почему сомнительные? Да потому что претендовать на долю в тёткиной хрущёвке у неё не хватит наглости — к приобретению этой недвижимости она не имеет никакого отношения и при разводе будет настаивать на дарственной в пользу дочери. Пусть Дима после разрыва живёт как знает и как умеет, но половина его квартиры будет принадлежать Иванке — и точка. Возможно, дочь и не станет там жить, однако, случись что, ей не придётся делить бóльшую долю имущества с новой законной женой и свеженаструганными наследниками. Ведь кто его знает, как жизнь повернётся? Это сейчас Дима — скуф-импотент и всем радостям жизни предпочитает вялое существование на стыке лени и благочестия, а жизнь — штука длинная и не всегда предсказуемая: встретит женщину, которая вдохновит его на подвиги (в том числе и сексуального характера), и понеслась: новая жена, новые дети, новые горизонты, на коих мужчина не сизый тетерев, а орёл прегордый. Встретишь так бывшего благоверного и невольно задумаешься: не ты ли ему все эти годы подрезала крылья непосильными требованиями и бесконечным брюзжанием?..       Ольга тяжело вздохнула и, выбросив из головы неприятную картинку будущего, в котором её муженёк ездит на бентли и рассекает в обнимку с длинноногой красоткой, а сама она побирается у метро после запоя в компании лесбиянок-наркоманок, вернулась к оценке своего благосостояния — как нынешнего, так и гипотетического, которое ей светит после развода. С тёткиной хрущёвкой всё понятно, остаётся машина (шестилетняя бэха в не самом ухоженном состоянии) и общий кредит на отдых, который хотели выплатить сразу, да так и не выплатили. В общем, после распила напополам и того и другого госпожа режиссёр останется в небольшом плюсе, который целиком уйдёт на переезд и нужды ребёнка — на одежду, гаджеты, развлечения и художественные материалы для учёбы. И это только на первое время. А что будет, если Дима не захочет помогать собственной дочери, пока та не встанет на ноги? Потянет ли она, Ольга, все расходы в одну каску? Конечно, Иванка захочет подрабатывать, но это так — на шпильки и макдаки, — и не во вред образованию, разумеется. Основная же тяжесть финансового обеспечения семьи ляжет на её, Ольги, плечи. Не в первый раз, конечно, но, господи, как же она устала тянуть эту лямку одна и даже уже не знает, что лучше: бесконечно пинать и просить мужа, чтобы он дал денег на ребёнка и быт, или же самой батрачить до самой старости на работе, которая не приносит ни удовлетворения, ни особых материальных благ. Да, за текущий проект (с которым всё не слава богу) она получит довольно крупную сумму, но если раскидать эти деньги по месяцам, то среднее арифметическое (сиречь месячная зарплата) окажется не столь уж и большим — на уровне обычного московского заработка. А сил браться за другие проекты и вести их параллельно у неё пока что нет и не предвидится.       «Ладно, — закрыв банковское приложение, подвела итог Ольга. — Будем решать проблемы по мере их поступления. Прежде всего надо попросить у Бори аванс и съехать отсюда. И не в студию на окраине, а хотя бы в однушку рядом со школой, чтобы Иванка могла спокойно учиться, пока тянется эта история с разводом. И надо сегодня же, вот прямо сейчас, разобраться, как подать заявление на «Госуслугах», а если это невозможно, то завтра съездить в суд. Или послезавтра. В общем, на днях. И да, надо же ещё сходить на беседу к участковому вместе с этим придурком, который муж».       Ольга судорожно вздохнула и, открыв мессенджер, принялась прослушивать аудиосообщения, которых оскорблённый супруг накидал ей целую панамку. Ничего интересного, естественно, не услышала. Как обычно, она всем должна и всем обязана, и поведение её недостойно верующей православной женщины, а достойно — блудницы последней, и вообще он, Дима, пожалуется отцу Олегу, раз уж по-хорошему она, Ольга, не понимает. Детский сад, право слово.       Ольга представила, как Дима жалуется на неё, распутницу и блудницу, отцу Олегу и мрачно усмехнулась: духовник её был из той породы церковных сподвижников, которые раньше насаждали христианство огнём и мечом, и часто повторял, что он своим духовным чадам не воспитатель ясельной группы, а отец — строгий, но справедливый. Так что пусть благоверный попробует рассказать о произошедшем — сам же первый и получит по самое не балуй, а потом будет стенать, словно Иов на гноище, сожалея, что поднял руку на жену. Уж подобных ситуаций госпожа режиссёр в своё время, когда снимала фильм о восстановлении храма, видела немало, и ни разу на её памяти отец Олег не встал на сторону обидчика. Наедине, конечно, мог пожурить несчастную женщину, спросить, мол, как довела до такого, как позволила, почему не защищалась хотя бы сковородкой, но тому, кто поднял руку на слабого и зависимого, спуску не давал никогда. Если бы все люди были такими, как отец Олег — честными, справедливыми, добродетельными, — то, может, и не пришлось бы распинать на кресте Бога, и жил бы Он среди человеков, в их душах и сердцах, направляя и утешая.       Ольга ещё раз вздохнула и кряхтя поднялась с дивана: похмелье так и не отступило, и с этим надо было что-то делать. Она достала аптечку, нашла таблетку болеутоляющего и, запив её ещё одним стаканом воды, задумалась о завтраке. Хотелось жидкого и горячего, однако в холодильнике после вчерашнего нашествия саранчи в лице оголодавшей Леры не наблюдалось почти никаких готовых к употреблению продуктов. Госпожа режиссёр пошукала по углам, нашла остатки копчёной рульки, две сосиски, охотничью колбаску, сморщенный от старости и одиночества маринованный огурец, упаковку крупных маслин и решила быстренько (буквально левой пяткой) сварить некое подобие сборной солянки. Она почистила овощи, сделала зажарку из лука и моркови, потушила нарезанный помидор, а потом небрежно побросала в кастрюлю все ингредиенты и, не забыв добавить специи и посолить, вернулась к своим скорбным делам.       После недолгого поиска на просторах мировой сети выяснила, где находится опорный пункт полиции, в котором принимает участковый их района, ознакомилась с приёмными часами и, прикинув, когда будет удобно, скинула координаты места встречи благоверному, присовокупив, что будет ждать его в указанном месте во вторник ровно в 16.00. Если не придёт — его проблемы. Муж тут же написал в ответ какую-то чушь про ремонт и связанные с ним проблемы, а потом неожиданно пожаловался, что его подсидели на работе и попросили с должности старшего оператора. И теперь он не знает, что делать: то ли опять уходить на вольные хлеба и постоянно ездить в командировки в те места, куда Макар коров не гонял, то ли оставаться на канале штатным оператором, существенно потеряв в зарплате. И что бы она, Ольга, ему посоветовала и как бы поступила на его месте?       Ольга, почувствовав, как в районе чревного сплетения зарождается импульс привычного раздражения, презрительно фыркнула и язвительно ответила в том ключе, что, мол, она своему супругу не мамочка и не тренер личностного роста, пора бы уж самому научиться решать подобные вопросы. Дима в ответ тут же окрысился и разразился тирадой, общий смысл которой сводился к тому, что нормальные женщины, вообще-то, поддерживают в трудную минуту своих мужей, а не добивают их гадким словом. Впрочем, от неё он иного и не ожидал, потому что она совсем уже с глузду слетела и ведёт себя как последняя стерва. И вообще он, Дима, не удивится, если она сейчас у любовника на члене прыгает, а вовсе не у подруги дома сидит. Кто она такая, кстати, эта подруга и откуда взялась?..       «Совсем он там с катушек слетел, что ли? — устало подумала Ольга, прочитав последний месседж, в котором ей предлагалось съездить в Сергиев Посад и поприсутствовать на массовой отчитке бесноватых — авось поможет. — Что за бред больного воображения?» Она ещё раз перечитала сообщения от своего мужа-истерички и, отметив большое количество лишних или, наоборот, пропущенных букв в словах, пришла к выводу, что Дима опять приложился к бутылке и теперь привычно изливает на неё накопленное дерьмо. Бедняжка, наверное, сильно расстроился из-за того, что она посоветовала ему сходить в одно интимное место. А может, сходил и не нашёл там ничего нового и интересного. Бывает. В целом же, как обычно: провинился, получил виртуально по лицу и тут же всё вывернул так, словно виноваты все вокруг — только не он. Очень по-мужски, конечно.       «Проспись», — коротко посоветовала она законному супругу и вновь заблокировала его во всех мессенджерах. Иначе договорятся они сейчас до такого, что её стошнит прямо здесь, посреди чужой гостиной, и окажется, что госпожа Шмелёва вчера пошутила не обидную, а пророческую шутку.       Вспомнив о Кире, Ольга взглянула на время и недоумённо нахмурилась: почти девять часов, а на кухню так до сих пор никто из хозяек квартиры не вышел. Может, что-то случилось? Или пришлось срочно куда-то уехать с утра пораньше, когда гостья ещё спала? Или же просто отсыпаются в единственный выходной? Валяются в постели? Болтают и смеются над понятными только им одним шутками? Или занимаются неторопливым сексом и появятся позже довольные, как слонихи после купания?       Ольга опять нахмурилась — на сей раз страдальчески. Не нужно ей об этом думать. А то ведь тоже захочется нежиться в постели, да не абы с кем, а с вполне конкретным человеком, который, вообще-то, женщина. К тому же женщина несвободная и внезапная: то соблазняет, то не соблазняет, то приглашает в номера, то делает вид, что ничего такого не было. Бесит, короче.       Госпожа режиссёр раздражённо фыркнула и, налив себе горячего супа, какое-то время сосредоточенно пялилась в тарелку, пытаясь хоть как-то возбудить аппетит и поесть с удовольствием, а не вопреки. Разумеется, не преуспела и, морщась от отвращения к пище, просто начала впихивать в себя ложку за ложкой. Телу нужны калории, всякие там белки, жиры и углеводы, иначе у него, тела, не останется сил на выполнение задуманного. Оно, тело, просто ляжет и будет лежать, наплевав и на поиски временного жилья, и на поход к участковому, и на работу, которая вот-вот войдёт в самую интенсивную фазу съёмок и связанной с ними нервотрёпки.       В общем, надо есть, пусть и через не хочу. И она ела. Вернее, хлебала безвкусный суп, пока не почувствовала: ещё немного — и полезет обратно.       Она убрала тарелку в раковину и брезгливо поморщилась: Валерия вчера свалила грязную посуду в кучу и даже не подумала всё это великолепие замочить. Теперь вот придётся отдраивать остатки пищи, чтобы загрузить посудомойку. Проще руками помыть, честное слово.       Госпожа режиссёр натянула перчатки и лихо перемыла всё грязное, до чего смогла дотянуться, включая миски кота, который наблюдал за происходящим с явной тревогой и время от времени истошно мяукал. То ли просил вернуть обратно украденный корм («Как это не было корма? Был!»), то ли призывал на помощь хозяек, чтобы те полюбовались на творящийся беспредел и отобрали у этой уголовницы его законную собственность. Пока серебряные ложки пропадать не начали.       Ольга улыбнулась своим мыслям, вытерла насухо обе миски, щедро насыпала рыжему страдальцу корма и налила воды. Тот набросился на еду с такой жадностью, будто его неделю не кормили, хотя она отчётливо помнила, как вчера вечером кот вился в ногах Леры, и та, отмеряя мерным стаканчиком порцию, обзывала паршивца всякими нехорошими словами и грозилась урезать рацион, ибо кое-кто безобразно растолстел.       — Ну и наглая ты булка, Батя, — вслух восхитилась Ольга. — Это ж надо так бескорыстно любить жрачку.       — Смотри, он ещё и тебя сожрёт — не подавится, — вдруг сказал кто-то за её спиной хриплым неузнаваемым голосом, и госпожа режиссёр, едва не подпрыгнув от испуга, быстро обернулась.       — Боже мой, Лера, как же ты меня напугала! — воскликнула она, увидев Валерию, которая явно только проснулась и приползла на свет из последних сил недосыпающей «совы». В весьма откровенном пеньюаре приползла, надо сказать.       — А? — тупо отреагировала Лера. — Извини.       Она взяла из шкафчика с посудой стакан и, подойдя к кулеру, попыталась добыть из него воды. Разумеется, не добыла, потупила, вяло поругалась на саму себя, что не озаботилась принести баклаху с вечера, грустно звякнула крышечкой пустого графина и, наконец смирившись с отсутствием в квартире артезианской скважины, налила себе воды из-под крана. Выпила два больших стакана и, видимо, утолив первую жажду, спросила:       — А где Кира?       — Кира? — удивилась Ольга. — Не знаю. Она не приходила.       — В мастерской, значит, — пробормотала Лера и выпила ещё воды. — Не надо было её туда отпускать. Ушла, блядь, и пропала, как обычно. А ведь договаривались, что в воскресенье полноценный выходной, без этого вот всего…       Лера замолчала и, оставив стакан в раковине, ушла к дивану, на который и упала умирающим лебедем.       — С утра самый лучший свет, — нейтрально заметила Ольга, чтобы продолжить разговор о Кире.       — Хует, — грубо отозвалась Лера. — Мне вот только не надо про это зачёсывать.       — Ты чего такая злая? — осторожно поинтересовалась Ольга, пытаясь понять причину столь плохого настроения собеседницы. Может, дело в ней, чужом человеке, который постоянно ошивается в местах общего пользования, стесняя, мешая, ставя в неловкое положение и далее по списку. Нет, надо, надо съезжать.       — Ничего, — меж тем буркнула Лера, но, разумеется, не выдержала и начала делиться наболевшим: — Вот что мне с ней делать, Оля, скажи? Просила же как человека — давай хотя бы в выходной проводить время вместе. Вместе вставать. Вместе завтракать. Вместе куда-то ходить. Нет, блядь, упёрлась ни свет ни заря в мастерскую, и хрен её теперь оттуда выкуришь.       — У неё, наверное, много работы, — предположила Ольга, втайне обрадовавшись тому, что Кира ни с кем в постели не нежилась и никакими непотребствами не занималась, а вовсе даже трудилась с самого утра на непаханой ниве мирового искусства.       — Это да, — согласилась Лера. — Работы много. Только по гранту к весне надо четыре холста выставить, а у неё ещё конь не валялся. — Она помолчала и вдруг выдала: — Стерва ещё эта нервы мотает.       — Какая стерва? — не поняла Ольга.       — Ну бывшая её.       — А-а-а, — протянула госпожа режиссёр и небрежно, делая вид, что ей ни капельки не интересно, осведомилась: — Почему мотает? Чего хочет?       — Я б тебе сказала, чего она хочет, да воспитание не позволяет, — зло фыркнула Лера. — Прима без пизды, блядь. Сил уже просто нет терпеть её выкрутасы.       — Понятно, — сказала Ольга, не зная, как реагировать на столь явную антипатию к человеку, которого она совершенно не знает.       Конечно, ей тоже Наталья не слишком-то понравилась, но это не повод вставать на сторону Валерии в дрязгах, которые, судя по всему, длятся не первый день и о которых она, Ольга, имеет довольно смутное представление. Вот так заклеймишь человека причинным местом, а он больным детям бесплатно помогает. И вообще, похоже, человек верующий и набожный. Хоть это ни о чём и не говорит, если честно. В любом приходе таких благочестивых и внешне смиренных пруд пруди, а копни поглубже — всё одно: сплетни, склоки, свары, — а уж если кому дорогу перейдёшь, то и грязью польют отборной, православной. Потом, правда, каяться и причащаться побегут, но тут уж нечего на бога пенять — такова, к сожалению, человеческая натура, и благо, если истинное и духовное когда-нибудь возобладает над низменными страстями. Истории такие примеры, разумеется, известны, однако случаются чрезвычайно редко — иначе на апостольском иконостасе места бы уже не осталось.       Впрочем, как говаривал незабвенный Фёдор Михалыч, чего далеко ходить? Он, может, такой же Вырин, только фамилия у него — Горшков! И взять хотя бы госпожу режиссёра — женщину во всех отношениях правильную и богобоязненную, — а всё туда же: мужа бросила, на звонки и сообщения не отвечает, на три буквы посылает, в сомнительных компаниях выпивает, всякое-разное непристойное представляет…       «В общем, пропал калабуховский дом», — мрачно вынесла приговор своей нравственности Ольга и, вернувшись в реальность, попыталась поймать утерянную нить разговора.       — …не даёт общаться, — меж тем закончила фразу Лера. — А Кира к Матвею очень сильно привязана, очень. Ещё бы, с младенчества с ним нянькалась и по врачам-больницам таскалась, пока эта стерва типа депрессию лечила. — Лера презрительно фыркнула. — У тебя, блядь, сын инвалидом родился, какая, в жопу, депрессия? Взбодрись, блядь, и сделай уже что-нибудь.       — Ну, знаешь, ситуации разные бывают, — чувствуя неловкость, граничащую с испанским стыдом, пробормотала Ольга и тут же, не сумев перебороть любопытства, спросила: — А что с мальчиком? Родовая травма?       — Не, там что-то с позвоночником ещё в утробе случилось. Расщепление или что-то такое, — без особого интереса к чужой беде, проинформировала собеседницу Лера. — На УЗИ увидели только на восьмом месяце, аборт уже поздно было делать.       — Бедный, — посочувствовала Ольга незнакомому ребёнку. — Он колясочник?       — Ну да, вроде того, — вяло ответила Лера, до которой, кажется, наконец дошло, что она наговорила лишнего малознакомому человеку. — Ладно, — сказала она и чуть подалась вперёд, будто хотела встать с дивана, но из-за недостатка сил передумала. — Надо идти Киру выковыривать, а то у нас сегодня игра, ещё собраться надо.       — Что за игра? — из вежливости поинтересовалась Ольга.       — Ролевая, — пояснила Лера. — По мотивам Агаты Кристи, но с американской спецификой типа ганстеров и сухого закона. Ну, там по сюжету произошло убийство на званом ужине в честь дня рождения самого главного мафиози, и ни у кого нет алиби. Кто-то играет в открытую, об этом человеке всем известно, кто он такой, а у кого-то роль двойного агента или просто какие-то секреты. В общем, куча человек и у всех несколько разных заданий, которые хрен выполнишь.       — Только не говори мне, что Кире нравится в такое играть, — улыбнулась Ольга.       — Конечно, ей не нравится, — хмыкнула Лера. — Ей нравится в мастерской сидеть и работу работать. Ну ещё на диване лежать, когда уже совсем сил нет.       «Вот и дала бы человеку спокойно на диване полежать, раз сил у него нет», — подумала Ольга, но вслух, разумеется, не сказала, потому что была очень воспитанным кроликом. — Я солянку сварила, — кивнула она в сторону плиты. — Будешь?       — Спрашиваешь? — радостно встрепенулась Лера. — Буду конечно! Вот только верну эту заблудшую женщину в лоно семьи.       — Ещё в местком обратись, — пошутила Ольга.       — Куда? — с недоумением спросила Лера, поднимаясь с дивана.       — Эм, — на мгновение задумалась над объяснением Ольга, ничего не придумала и поступила так, как обычно поступала в таких случаях Кира, то есть махнула рукой и сказала: — Забей.       — Ну камон, Оля, хоть ты-то не начинай, — обиженно сказала Лера и вышла из комнаты, оставив госпожу режиссёра терзаться неясным чувством вины: действительно, с чего она взяла, что может подтрунивать над этой девочкой? У них совершенно не тот формат отношений, да и вообще некрасиво: Валерия тоже может выдать в разговоре что-то такое, о чём она в силу старпёрского культурного уровня не имеет никакого понятия. Иванка же периодически выдаёт на молодёжном сленге фразы, которые без перевода поймёт не только лишь каждый.       Интересно, зачем Кира вообще ввязалась в эти заведомо неравные отношения? И разница в возрасте огромная, и поговорить не о чем, и работа по итогу толком не делается. Разве что в постели молодое тело — приятный бонус, и дело, наверное, в этом. Ольга вспомнила, какая гладкая и подтянутая кожа у Леры в тех довольно-таки интимных местах, которые не скрыл от её режиссёрского взгляда откровенный пеньюар, и вдруг впервые в жизни остро позавидовала чужой молодости и красоте. И тому, что эта молодость и красота котируются у госпожи Шмелёвой повыше некоторых иных достоинств, а вопрос «о чём с этой девочкой трахаться?», похоже, даже не стоит.       «Надо же, — покачала головой Ольга, пытаясь побыстрее переварить неприятную эмоцию, чтобы она не отравляла душу своими низкими эманациями. — Я думала, только у некоторых мужиков так расставляются приоритеты. А тут вон оно как… Видимо, среди представительниц женского пола тоже хватает кобелиц, как бы стрёмно это ни звучало».       Она сердито передёрнула плечами и хотела уже уйти к себе, чтобы не встречаться с Кирой, которая, поганка такая, никак не хотела соответствовать чужим ожиданиям, но не успела — в гостиную сначала вошла Лера, а потом и её партнёрша. Уходить сразу было невежливо, и Ольга, обречённо вздохнув, пожелала госпоже Шмелёвой доброго утра. Та доброжелательно пожелала того же в ответ и, усевшись на диван, начала перебирать какие-то документы из принесённой с собой папки.       — Кирюша, ты будешь солянку? — спросила Лера. — Оля сварила.       — Солянку? — переспросила Кира. — Нет, не буду. Там колбаса, я такое не ем.       — А что будешь? Сделать омлет?       — Не хочу.       — Кира, надо поесть, — терпеливо, словно разговаривая с трёхлетним ребёнком-малоежкой, сказала Лера. — И желательно что-то существенное. Белок, понимаешь? Яйца или рыбу, если мясо не хочешь.       — Хорошо, — тяжело вздохнула Кира. — Сделай мне белковый коктейль. Ну из тех, на которых ты худеешь.       — Я не худею, а качаюсь, — фыркнула Лера. — Хочу задницу орехом.       — Тогда придётся найти Щелкунчика, — рассеянно сказала Кира, не отвлекаясь от изучения какого-то документа. — Чтобы он этот орех разгрыз.       — Коза, — в шутку обиделась Лера. — Для тебя же стараюсь.       — Лера, деточка, — противным старческим голосом продребезжала Кира, — мне уже столько лет, что пора переходить с орехов на кисель.       — Козень! — по-детски завопила Лера и, издав боевой клич команчей, ринулась в атаку.       Кира же, отбросив документы, неожиданно резво вскочила и, спасаясь бегством от разъярённой (пусть и в шутку) женщины, выбежала из комнаты. Валерия бросилась за ней, и не успела застывшая в задумчивой позе у кофемашины госпожа режиссёр моргнуть, как гостиная опустела — словно сцена после окончания спектакля.       Ольга нервно хмыкнула (никакой выдержки не хватит наблюдать за этими мини-сценками из семейной жизни лесбийской пары) и наконец, определившись с выбором, ткнула пальцем в сенсорную панель. Параллельно зачем-то вспомнила, как стояла на этом самом месте больше месяца назад и тыкала в кнопки в надежде победить строптивую кофеварку, а рядом стояла Кира и смотрела на неё так, как обычно смотрит мужчина на незнакомую, но понравившуюся женщину.       «Почему она сейчас на меня так не смотрит? — с досадой подумала она. — Рассмотрела поближе и поняла, что осетрина не первой свежести? Или, может, дело в сломанном носе и в этих ужасных синяках под глазами? Конечно, кому такое понравится, когда рядом молодое, красивое, нигде не поломанное и во всех местах упругое».       Она с размаху поставила чашку с кофе на стол, расплескала половину содержимого и, закатив глаза от осознания собственной криворукости, пошла за тряпкой. Вытерла лужицу, сделала себе ещё одну порцию кофе и, присев за стол, недоумённо покачала головой: прошло уже минут десять, а возвращаться в гостиную, похоже, никто не собирался.       «Ясно-понятно, — хмуро подумала она, представив в красках происходящее в соседней комнате. — Извращенки, господи прости».       Она допила кофе, сполоснула чашку и, повинуясь какому-то нездоровому позыву бывалого окаэрщика, начала собирать в стопку рассыпанные по дивану и полу документы, невольно оценивая краем сознания их содержимое. Ничего особенного на самом деле, стандартный пакет для получения рабочей визы — анкета, апостилированные оригиналы дипломов, ксерокопии паспортов, какие-то справки, банковские выписки, договор на английском, а также некий документ аж на пяти языках.       «Marrige Certificate», — прочла Ольга заголовок на том языке, которым более-менее владела. — Ого, — ошеломлённо пробормотала она вслух и тут же, испуганно оглянувшись, отложила богопротивный certificate в общую стопку, успев, однако, заметить и фамилии сочетавших законным браком женщин, и дату заключения этого самого брака. Тот же июль 2005 года, что и на «свадебных» фотографиях. Вот оно как. Выходит, Кира не просто так, с потолка, называет бывшую, прости господи, «жену» — женой. С точки зрения законодательства некоторых стран (которых отчего-то становится всё больше и больше), она действительно состоит в браке с Натальей и имеет право считать рождённого в этом союзе ребёнка своим сыном. Ну и дела.       «Интересно, а есть ли в этих бумагах свидетельство о разводе?» — подумала она, но, разумеется, удовлетворять своё любопытство не стала. Вместо этого сделала себе ещё одну чашку кофе и, усевшись за стол, неторопливо её выпила, попутно размышляя о том, каково это вообще — влюбиться в женщину, ухаживать за ней, заботиться, называть своей? Фу, конечно, но одновременно и как-то… волнующе, что ли. Оказывается, не на сексе едином держатся подобные партнёрства, раз люди едут в другую страну, чтобы узаконить свои отношения хотя бы в той части света, которую принято называть цивилизованной. Можно понять, если они хотят эмигрировать и жить в среде, где подобные браки не считаются извращением, однако что двигало госпожой Шмелёвой и госпожой Павленко, когда они решились на этот шаг? Ведь родину ни та ни другая не покинули. Зачем тогда это всё? Чтобы был формальный повод называть сожительницу «женой»? Странные игры. Ей, Ольге, никогда этого не понять и не принять.       «А может, девочкам просто захотелось красивой свадьбы? — подумала она, вспомнив снимки с инстаграмной фотосессии, которые случайно попали ей в руки. — По молодости всем хочется». Она вызвала в памяти яркие образы молодых женщин, которые на тех фотографиях играли в «жениха» и невесту (или невесту и невесту?), и опять мимолётно позавидовала чужому счастью — очевидно, в тот момент оно было таким полным и совершенным, что это бросилось в глаза даже ей, человеку чужому, предвзятому и не сказать, чтоб очень лояльному. И куда только что девается?.. На что растрачивается?.. И в какой момент любящие друг друга люди вдруг понимают, что точка невозврата пройдена, от любви остались одни воспоминания, а запах пота некогда желанного партнёра, его сонное дыхание, тепло его тела, прикосновения его рук вызывают лишь рвотные позывы, а не желание обнять, прильнуть, прижаться, стать единым целым? И хорошо, если охлаждение взаимное. А если нет? Если один безжалостно рвёт отношения, а другой беспомощно наблюдает за тем, как его чувства выбрасывают на ту же эмоциональную помойку, где за годы совместной жизни и так уже скопилось всякого-разного хлама?       Впрочем, для последнего надо хорошо постараться. Например, так, как постарался её муженёк: шестнадцать лет отрицательно трудился над отношениями, чтобы свести эти самые отношения на нет, а потом поставил точку хорошо поставленным ударом кухонного бойца. Молодец придурок. В ментовку теперь из-за него ещё тащиться. И сидеть там, будто нашкодившие дети, рассказывая под протокол о случившемся, а после выслушивать от строгого дяди милиционера всякие неприятные слова, суть которых в конечном итоге сведётся к тому, что дяде милиционеру плевать на их семейные дрязги с высокой колокольни, однако на сигналы из травмы он вынужден-таки реагировать. Потому что, если в следующий раз уважаемую Ольгу Сергеевну убьют или искалечат, виноват будет в том числе и он, строгий дядя милиционер, который не донёс до собравшихся мысль, что проблемы нужно решать не распусканием кулаков, а цивилизованно — словами через рот. И желательно при этом не злоупотреблять спиртными напитками. А то что собравшиеся — люди приличные и ничем не злоупотребляют, так что с того? Во-первых, все так говорят, а во-вторых, и на старуху бывает проруха, чему есть бесспорное доказательство в виде сломанного носа сидящей перед ним гражданки. Извольте, как говорится, взглянуть.       Ольга привычным движением ощупала свой подзаживший нос и, остановив поток беспокойной фантазии, пришла к выводу, что с работой в кино надо всё-таки завязывать. Ни в какую ментовку она ещё не сходила и ни с каким участковым не беседовала, однако сценарий короткометражки под названием «Профилактика домашнего насилия на местах» по несуществующему заказу Министерства Внутренних Дел уже написала и даже мысленно поставила. Сплошная шизофрения, если честно, однако до чего удобно — заранее всё продумал, а потом сидишь и только корректируешь картинку в собственной голове. Вот бы и с разводом провернуть такую штуку. Она попыталась представить, как дойдёт до районного суда и подаст заявление, как скажет об этом Диме, как соберёт остатки вещей и переедет, как отреагирует Иванка, когда узнает… Вот здесь, как обычно, случился затык. Как бы дочь ни отреагировала, это будет плохо, и Ольга не знала, что с этим делать. Видимо, придётся сходить к психологу и посоветоваться на эту тему. Как-то же люди разводятся, в конце-то концов. И как-то говорят об этом детям. И как-то живут дальше. Но для начала, конечно, надо просто ножками дойти до суда и ручками подать заявление — глядишь, дело и стронется с мёртвой точки. И квартиру тоже надо просто взять и поискать без лишних раздумий.       Она решительно разблокировала телефон, открыла приложение с объявлениями о сдаче недвижимости и, задав параметры выдачи, углубилась в дебри результатов поиска. Минут через сорок, очумев от цен и требований к жильцам, отложила телефон и какое-то время сидела, глядя в пространство прямо перед собой. Никто, разумеется, не горел желанием сдавать жильё в хорошем состоянии задаром, но такого откровенного треша за неприличные деньги неискушённая госпожа режиссёр от петербургского рынка не ожидала. Убитая тёткина хрущёвка, в которой они с Иванкой всё же попытались навести некоторый уют, внезапно показалась ей если не раем, то вполне себе достойной альтернативой тем «бабушатникам», что сдавались в округе. Во всяком случае, в их квартире можно было жить, не боясь подхватить педикулёз или штамм сибирской язвы, или ещё какую-нибудь эболу, прости господи. Бедненько, но чистенько, как говорится. Здесь же…       Ольга ещё раз оценила свой невеликий бюджет, устало покачала головой и, вернувшись в приложение с недвигой, изменила верхний порог диапазона цен в параметрах поиска. В большую сторону, разумеется.       Только хотела погрузиться в сладостный мир элитной, прости господи, недвижимости, как в гостиную, напевая какую-то незнакомую песню, впорхнула Валерия — неприлично довольная, радостно улыбающаяся, с мокрыми после душа волосами, окутанная едва ощутимым флёром разврата и всего того, что этому разврату сопутствует.       Ольга коротко взглянула на молодую женщину, которая, стоя у плиты, наливала себе суп, и тут же отвела взгляд, чтобы не видеть этого самодовольства здоровой самки, которой совсем недавно было очень хорошо и которая теперь готова любить всех вокруг — до тех пор, пока в крови играют гормоны, разумеется.       — Что делаешь? — беспечно прощебетала Лера, садясь напротив гостьи и принимаясь за еду.       — Квартиру ищу, — мрачно ответила Ольга, не глядя на собеседницу. — Хватит уже вас стеснять.       — Да ладно тебе, — махнула рукой Лера. Она медленно, смакуя, съела несколько ложек солянки и вдруг, слегка нахмурившись, сказала: — Погоди… Зачем тебе сейчас квартира? Кира что, с тобой не говорила на этот счёт?       — На какой счёт? — устало спросила Ольга.       — Насчёт пожить у нас тут до середины июля, — как ни в чём не бывало выдала Лера. — Нет, не говорила?       — Зачем мне у вас жить до середины июля? — растерялась Ольга.       — Ну, блядь, — сказала Лера. — Ничего этой женщине доверить нельзя. Конечно, она забыла спросить, а я тут пребываю в полной уверенности, что ты согласилась, и никого не ищу.       — Ты о чём вообще, Лера? — начиная терять терпение, спросила Ольга.       — Так о том, — непонятно пояснила Лера, и госпожа режиссёр едва сдержалась, чтобы не взвизгнуть от ярости. — Смотри. У Киры через две недели закончится сессия, и мы уедем — сначала в Штаты, а потом в Сербию. Недели на три точно.       — И? — елейным голосом осведомилась Ольга.       — Хотели тебя попросить тут пожить, — невозмутимо выдала Лера. — Присмотреть за Батей и в принципе за квартирой. Цветочки там полить раз в неделю, клининг встретить. У тебя же всё равно такая ситуация, а нам искать никого не надо. Чужого человека не хочется в дом пускать, сама понимаешь. — Лера смешно сморщила нос и продолжила: — Раньше сестра моя приходила без проблем, но сейчас она беременна вторым и не особо горит желанием каждый день сюда таскаться из Стрельны.       — Да, не ближний свет, — согласилась Ольга, смутно представив себе, где находится упомянутый населённый пункт. Где-то рядом с Петергофом, кажется.       — У Киры брат тоже не может, он юрист, постоянно в Москву гоняет по работе, — продолжила Лера, и госпожа сценарист внезапно обогатилась информацией, что у госпожи Шмелёвой, оказывается, есть брат, о котором в Википедии ни слова, ни полслова. Интересно, что ещё выяснится такого, о чём её не сочли нужным проинформировать, и как это скажется на качестве сценария? — Ещё мне Батю жалко. — Лера вздохнула. — Он такой общительный кот, любит, когда кто-то рядом, когда с ним разговаривают, как с человеком. Кира и так его год по съёмам таскала и одного на передержках оставляла, он аж чесаться начал от стресса. Весь в проплешинах был, в болячках, представляешь? Я его три месяца гормональной мазью мазюкала и вот только недавно полностью вылечила.       — Бедняга, — посочувствовала Ольга кошачьей морде, которая благодаря стараниям Валерии в данный момент лоснилась от хорошей жизни и, честно говоря, была поперёк себя шире.       — Ну так что, поживёшь? — спросила Лера.       — Я не знаю… — неуверенно протянула Ольга. Ей было немного не по себе оттого, что об одолжении просит не фактическая хозяйка квартиры, а её любовница, которая вообще-то не в курсе тех запутанных отношений, что сложились у её партнёрши с другой женщиной.       — Мы заплатим, — быстро сказала Лера, неправильно истолковав колебания собеседницы.       — С ума сошла, что ли? — возмутилась Ольга. — Какое «заплатим»? Вы меня так выручили, это я вам по гроб жизни обязана и никогда не расплачусь. — Она помолчала и продолжила: — И конечно, я поживу, если вам так удобно. Вот только…       — Что?       — Кира точно не против? Может, она потому и не предложила, что не хочет, чтобы я тут месяц ошивалась?       — Ну камон, Оля, — закатив глаза, сказала Лера. — Кира вообще об этом напрочь забыла и вспомнит перед самым отъездом. У неё постоянно так. Кроме работы, ничего в голове не держится.       «У некоторых и работа в голове не держится», — ехидно подумала Ольга, но вслух, разумеется, ничего не сказала.       — Ладно, — решившись, произнесла она. — Я поживу с Батей, раз ему так нужна компания. Да и деваться мне, честно говоря, некуда. Не дадим друг другу умереть, как говорится.       — Ну вот видишь, — обрадовалась Лера. Она немного помялась и вдруг спросила: — Можно тебя ещё кое о чём попросить?       — Конечно, — вымученно улыбнулась Ольга, морально приготовившись к очередному дикому повороту сюжета, который решил добавить к её жизнеописанию небесный сценарист, дабы существование сахаром не казалось. — О чём?       — Я сейчас померю два платья с разными аксессуарами, а ты скажешь, какой образ гармоничнее, ок? — Лера встала, убрала тарелку и умоляюще, будто кот из «Шрека», воззрилась на собеседницу. — Киру даже спрашивать бесполезно, а ты же режиссёр, разбираешься. И вообще у тебя вкус есть.       — Э-э-э, ну ладно, давай попробуем, — пожала плечами Ольга. — Я действительно однажды снимала серию рилсов по истории костюма. Для одной блогерши.       — Для какой?       — Чтоб я помнила, — вздохнула Ольга. — Это было года три назад. Давай посмотрю переписки и пришлю тебе ссылку на её инсту. Она довольно знаменита, мне кажется.       — Давай, — радостно согласилась Лера. — Я сейчас принесу платья, которые мне в салоне подобрали, — сказала она и убежала из комнаты, оставив госпожу режиссёра переваривать очередной поворот судьбы. Вот уж не было печали — пригласили в кошачьи няньки. Она вспомнила, как кот давеча подозревал её в краже корма из миски, и насмешливо фыркнула: поди уживись с таким барином.       — Над чем смеёшься, Оля? — спросила Кира, появившись в зоне видимости будто из ниоткуда.       Ольга громко ойкнула от неожиданности и возмущённо уставилась на хозяйку квартиры — мол, что за дурацкая манера бесшумно подкрадываться к ничего не подозревающим женщинам?       — Испугалась? — Кира забрала с дивана стопку документов, присела за стол на место Леры и, вляпавшись ладонью во что-то жирное, недоумённо нахмурилась. — Это что ещё за свинотство?       — Это Лера ела солянку, — наябедничала Ольга и, взяв из зажима салфетку, ликвидировала загрязнение, решив тем самым бытовую проблему небывалого масштаба. — Не благодари, — сказала она, обратив внимание на то, как Кира тщательно, с едва заметной гримасой отвращения, оттирает пальцы, а потом внимательно осматривает поверхность стола, чтобы не испачкаться вновь.       «А мы, оказывается, бытовые чистюли», — с чувством какого-то неясного удовлетворения подумала Ольга, украдкой рассматривая сидящую напротив женщину. Та, как и Лера, тоже была прямиком из душа, однако сексом от неё так отчётливо не пахло — то ли сыграли они там в одни ворота, то ли только у молодых кровь кипит так сильно, что последствия гормонального всплеска потом заметны окружающим. Ольга повела носом и решила: да, определённо, этим делом не пахнет, пахнет чем-то сладким и приятным — то ли духами, то ли гелем для тела, — да так дурманяще и вкусно, что она с удовольствием бы обнюхала носительцу этого запаха с головы до ног. И даже, может быть, укусила бы, если той подобные игры в кайф.       — Так над чем ты смеялась? — спросила Кира, в очередной раз не замечая или делая вид, что не замечает, как госпожа режиссёр пялится на её ключицы. — Тоже хочу посмеяться.       Ольга глуповато улыбнулась и, отведя взгляд от чужих прелестей, в красках рассказала хозяйке квартиры, как кот застал её за кражей самого дорогого, что только есть в его кошачьей жизни. И вообще, кажется, подозревает гостью в том, что та серебряные ложки ворует, и потому ходит за ней по пятам, контролирует. Кира заразительно рассмеялась, и госпожа режиссёр, вдохновившись, рассказала ещё пару историй из жизни знакомых котов, после чего, иссякнув, наконец замолчала. Госпожа Шмелёва тоже не делала никаких попыток поддержать разговор, и они просто сидели, глядя друг другу в глаза, и Ольга опять испытала это странное ощущение падения, которое неизвестно чем закончится. То ли долгой, десятки секунд длящейся эйфорией, какая знакома лишь опытным ныряльщикам с высоты, то ли, напротив, — ужасом перед бездной, когда приходит понимание, что «крыло» неисправно, а до открытия запаски — бесконечное мгновение неопределённости. А потом хорошо бы ещё на ЛЭП не присесть.       «Ну его на фиг», — решительно подумала она и, встряхнувшись, неуверенно спросила:       — Ты же так и не поела вроде? Сделать тебе что-нибудь?       — Спасибо, я сама в состоянии себя покормить, — с достоинством ответила Кира. — Я же не кот.       — Лера почему-то другого мнения, — фыркнула Ольга. — Да и я, если честно, тоже.       — Сговорились, значит? — печально констатировала очевидный факт Кира. — Мяу.       — Мяу? — с готовностью рассмеялась Ольга. — И что это значит?       — О, — задумчиво протянула Кира. — Это, знаешь ли, целая история. Она произошла много лет тому назад пьянящею весной с обычным парнем из русской деревни, которого звали просто Педро…       — Остановись, — хрюкнув от смеха, сказала Ольга. — Я знаю эту песню, и она отвратительна.       — А чего тогда смеёшься? — удивилась Кира.       — Того, — скорчив дурацкую рожицу, ответила Ольга.       — Ох, Ольга Сергеевна, загадочной души вы всё-таки женщина, — насмешливо сказала Кира и хотела добавить что-то ещё, но в этот момент в гостиную вошла Лера с ворохом вещей в руках, и разговор прервался сам собой.       — Вот, Оля, смотри, — сказала Лера, разложив на диване два платья в стиле то ли двадцатых, то ли тридцатых годов минувшего столетия, несколько вычурных шляпок, парочку цветных боа из натурального меха мексиканского тушкана, роскошное меховое манто а-ля Душечка и шкатулку с бижутерией. — Как думаешь, какое сначала померить?       — Какие у вас там годы? — спросила Ольга, нехотя поднимаясь со стула. Она подошла к дивану, осмотрела выложенные на обозрение сокровища и, вспомнив, как давно сама не наряжалась в красивое и непрактичное, невольно взволновалась.       — Начало тридцатых, — ответила Лера.       — Чикаго?       — Ну да. — Лера нетерпеливо схватила одно из платьев и прикинула к себе. — Наверное, это?       — А по роли ты кто?       Лера, помявшись, посмотрела на Киру, которая сидела закинув ногу на ногу и не без интереса наблюдала за мышиной вознёй двух воодушевившихся женщин. При этом в её взгляде опять сквозило то мужское и оценивающее, что в своё время так испугало (и взбудоражило) госпожу режиссёра, которая, вообще-то, тогда поработать пришла, а не ввязываться в сомнительные истории. Ольга представила, как красива и свежа будет Валерия в любом из представленных нарядов, и как восхищённо будет смотреть на неё Кира, и как они куда-то пойдут, чтобы провести вместе время, и чем это потом закончится… Представила и мрачно подумала, что, пожалуй, пора прекращать ходить в затрапезе и надо бы взять себя в руки, погладить приличную юбку и какую-нибудь не слишком свободную футболку, а также сделать макияж и причесаться. Глядишь, кто-нибудь и взглянет в нужную сторону.       — Я тебе тихонько скажу, — меж тем сообщила Лера и, приблизившись на неприличное расстояние, зашептала Ольге в ухо подробности своей роли. Ольга немного смутилась, однако отстраняться не стала — неудобно. Вместо этого слушала и кивала, изредка косясь на Киру, которая с улыбкой наблюдала за происходящим и, кажется, жалела, что поблизости не торгуют попкорном.       — Я поняла, — выслушав, кивнула Ольга. — Это платье не подойдёт, — сказала она, указав на тряпку, которую Лера до сих пор держала в руках.       — Почему? — расстроилась та. — Оно такое красивое.       — Потому что ты девушка из приличной семьи, — сделав ударение на слове «приличной», пояснила Ольга. — А тут, блин, всё стеклярусом обшито, как будто ты в кабаре выступать собралась.       — Да-да, Людмила Прокофьевна, где вы набрались этой пошлости? — подала голос забавляющаяся от души Кира.       — Что? — повернулась к ней Лера.       — Не слушай её, — грозно зыркнув на госпожу Шмелёву, сказала Ольга, — вот, надень это платье и покажись. — Она сунула в руки собеседницы нужную вещь и легонько похлопала по плечу, задавая вектор движения к выходу из гостиной.       — Я и тут могу, — сказала Лера. — Отвернись просто.       — Ладно. — Ольга отвернулась и от нечего делать принялась смотреть на Киру, которая вдруг сделала страшные глаза и, поднеся к виску два пальца, демонстративно «застрелилась». Госпожа режиссёр в ответ закатила глаза, и кто знает, чем бы закончилась эта занимательная пантомима, если бы Лера не обратилась к своей партнёрше:       — А ты что сидишь? — возмущённо спросила она. — Иди тоже переодевайся, Оля посмотрит на твой образ.       — Чего она там не видела? — проворчала Кира, но послушно встала и ушла в комнату.       — Готово, — подала голос Лера, и Ольга сразу же обернулась. — Ну как?       Госпожа режиссёр придирчиво рассмотрела вечернее платье — тёмно-серое, переливающееся шёлковой волной, облагороженное перламутровой вышивкой, с низкой талией и глубоким декольте — и, рассмотрев, пришла к выводу, что Валерия в этом необычном для современного глаза наряде выглядит просто сногсшибательно. Кире, наверное, понравится.       — Нужны перчатки в тон, — сказала она. — Это обязательно. И чулки, конечно же.       — У меня есть чулки, — обрадованно покивала Лера. — И перчатки найду. Но они по локоть. Нормально? А на голову что? Вот мне дали в салоне всяких шляпок. Какая подойдёт?       — Вот с этим я тебе не помогу, — честно призналась Ольга. — Не помню, что в те годы носили в помещении. Для вуалеток как будто ещё рано, — задумчиво сказала она, — а для эгреток уже поздно. Видимо, что-то среднее между. Думаю, повязка с брошью подойдёт. Вот эта, — она указала на расшитый перламутровым бисером головной убор. — Из украшений только жемчуг, разумеется. У тебя есть?       — Есть, — отозвалась Лера и, поковырявшись в шкатулке с украшениями, извлекла на божий свет два небрежно скрученных комка жемчужной нити. — Надо распутать только.       — Давай помогу, — предложила Ольга и взяла в руки тот комок, что поменьше. — Ого, он что, настоящий? Не имитация? — спросила она, рассмотрев поближе несколько жемчужин, каждая из которых была не похожа на свою соседку по нити и в то же время идеально подходила к ней по цвету, блеску и размеру.       — Конечно, настоящий, — пробормотала Лера, занятая распутыванием своего ожерелья. — Здесь всё настоящее. Папа на праздники нам с сестрой дарит только цацки, такой у него бзик.       — Лучшие друзья девушки — это бриллианты? — хмыкнула Ольга, покосившись на шкатулку, в которой хватало бархатных коробочек с логотипами известных ювелирных брендов. Кольца, браслеты, колье — чего там только нет… Она вдруг почувствовала лёгкий укол зависти, хотя раньше никогда особо не заглядывалась на чужое благополучие и считала, что каждому воздаётся по трудам его и заслугам. И даже если человек приобрёл какие-то блага не совсем честным путём, то не её это собачье дело — соответствующие органы разберутся. А не разберутся, так на Страшном Суде у создателя до всех дойдут руки, и тут уж каждый выбирает по себе — неправедное богатство в земной жизни или вечное блаженство в жизни загробной. В общем, по всему выходит, что завидовать тут совершенно нечему, а вот, поди ж ты — всё равно завидно. И, будем до конца честны, тоже хочется небрежно свалить в шкатулку цацок на много миллионов рублей и время от времени лениво в них ковыряться. И дело даже не в том, что у неё нет дорогих украшений — есть, разумеется, есть, просто не в таком количестве и, что уж греха таить, не той ценовой категории.       Она отвела взгляд от чужого добра и сердито подумала, что как-то неправильно прожила жизнь. Нужно было не брекеты мужу ставить, не технику дорогущую ему покупать, не за машину его крутую кредит платить, а следовало бы — радовать себя любимую красивыми украшениями, баловать походами на массаж и к косметологу, возить себя и ребёнка не на общественном транспорте, а на своей, пусть и недорогой, машинке. И надо было не забрасывать парашютный спорт, потому что клубные взносы и платные соревнования проделывают брешь в бюджете, и не слушать Диму, что не спорт это вовсе, а так, блажь очередная. Глядишь, и не осталась бы после развода у разбитого корыта.       — Не, — меж тем, отвечая на вопрос, помотала головой Лера. — Папа говорит, что деньги — пыль, а цацки всегда можно на хлеб сменять, если уж совсем прижмёт.       — Интересный у тебя папа, — с лёгким смешком сказала Ольга.       — Ага. Он вообще-то искусствовед, но в советское время присел за спекуляцию картинами. Два года сидел.       — Забавно, — пробормотала Ольга, не зная, что сказать и как поддержать беседу о папе-искусствоведе-сидельце, который нынче уважаемый член общества и вообще депутат. В них, наверное, без отсидки не берут. Она отошла к столу, чтобы взять свой телефон, и перевела тему: — С волосами тоже надо что-то сделать.       — Что? — заворожённо, как у гуру, способного открыть неофиту все тайны бытия, спросила Лера.       — Минутку, — попросила Ольга, тыкая в экран. — Так, Америка тридцатых… Кто у нас там супер-пупер-мега-звезда в то время? Дитрих?.. Гарбо?.. Типаж не тот. Ага, точно, Джоан Кроуфорд. — Она нагуглила несколько фотографий актрисы нужного периода и показала Лере. — Сможешь соорудить такую причёску? Сверху гладко, а потом локоны разной величины.       — Конечно, — небрежно ответила Лера, взглянув на экран. — Ты знаешь, я вообще на парикмахера-визажиста хотела пойти учиться, но папа был сильно против.       — Почему? — удивилась Ольга. — Хорошая профессия.       — Ну, так, — замявшись, пробормотала Лера. — Не по статусу вроде. Я сейчас принесу утюжок и зеркало сюда, хорошо? Поможешь мне?       — Конечно, — великодушно пообещала Ольга.       И действительно сделала всё от неё зависящее и даже больше. Они с Лерой почти соорудили нужную причёску и уже обильно заливали крупные кудри лаком, когда в гостиную стремительно вошла одетая в серую мужскую «тройку» Кира и, остановившись у дивана, нервно вопросила:       — Лера, блядь, что с этим галстуком не так? Почему я не могу его завязать?       — Потому что у тебя руки из задницы растут, — неласково отозвалась Лера. — Причём из чужой.       — Я тоже тобой восхищаюсь, дорогая, — с сарказмом парировала Кира. — Посмотри сама, он какой-то дурацкий.       — Оля, — попросила Лера, — завяжи ты этой криворукой женщине галстук. Пожалуйста. Мне ещё накраситься надо.       — Ладно. — Ольга, вздохнув, подошла к госпоже Шмелёвой и забрала из её рук галстук, который действительно кроем и расцветкой больше напоминал шейный платок бравого ковбоя, нежели аксессуар благородного джентльмена. — Можно? — спросила она, делая движение, будто накидывает петлю на шею воображаемого быка.       — Пожалуйста, — с едва заметным смущением ответила Кира, наклоняясь, чтобы ей было удобнее.       — Костюмчик у тебя — просто блеск, — оценила Ольга, пытаясь завязать проклятый галстук и при этом не коснуться рукой таких интимных мест, как шея или область ключиц. Разумеется, с подобными вводными осуществить задуманное было непросто, да ещё и пальцы отчего-то дрожат, как у паралитика. В общем, дурдом. Госпожа режиссёр плюнула на приличия и стала вязать узел так, как привыкла, и, конечно же, при этом потрогала всё, что можно и нельзя.       Кожа у Киры в сокровенных местах была нежная и горячая. Такая нежная и такая горячая, что ей немедленно захотелось обхватить шею стоящей перед ней женщины обеими ладонями, прижаться онемевшими губами к тому месту, где, торжествуя, пульсирует чужая жизнь, насладиться этим ощущением сполна, а потом, уткнувшись носом в будто бы созданную для этого дела впадинку между ключиц, жадно вобрать в себя весь её дурманящий запах. Наплевав на всех и вся. На прошлое и будущее. На причины и последствия. И даже на погибель собственной души.       «Наверное, так и поддаются искушению…» — сбивчиво подумала она и испуганно замерла, глядя на свои подрагивающие, живущие отдельной жизнью руки. Потом судорожно вздохнула, тихонько выругалась нехорошими словами, чтобы перебить телесное впечатление, и, резко дёрнув проклятый галстук, затянула узел покрепче.       — Что ж вы ругаетесь, как портовый грузчик, Ольга Сергеевна? — тихо, однако тая насмешку в голосе, спросила Кира. — А ещё интеллигентная женщина.       — Кто интеллигентная? Я? — заставив себя встрепенуться и сделать вид, что ничего не происходит, притворно изумилась Ольга. Она вспомнила анекдот к месту и, окончательно придя в себя, рискованно пошутила: — Что вы, что вы, Кира Андреевна, такое же быдло, как и вы.       — Блядь, — сказала Кира и, откинув голову, весело расхохоталась.       — Не дёргайся, — сердито попросила её Ольга. Сердито — потому, что рассмотрела в таком положении свежий засос на шее этой ужасной женщины и, наверное, ещё оттого, что её губы не имели к этому засосу никакого отношения, не говоря уже о том, что оставлять подобные следы на видном месте — совершенно невообразимая пошлость. Просто фу. — Готово, — сказала она, заправляя концы галстука под тесный жилет и, разумеется, опять касаясь того, чего не нужно касаться. — Кто ты по роли? — поспешно спросила она, увидев, как у Киры начинают розоветь острые скулы. — Гангстер?       — Нет, я грозный детектив, — помедлив, ответила Кира. — У меня даже пушка есть, видишь? — Она достала из заплечной кобуры пистолет весьма правдоподобного вида и продемонстрировала его собеседнице. — Пиф-паф, ой-ё-ёй.       — Ты ужасно грозный детектив, — чувствуя какое-то странное тепло в области чревного сплетения, ласково улыбнулась Ольга. — Ужасно. Однако у тебя, товарищ грозный детектив, галстук не модный.       — Правда, что ли? — удивлённо спросила Кира.       — Да, в тридцатые такого кроя и такой яркой расцветки уже не носили.       — Слышишь, Лера, — обратилась к своей партнёрше Кира, — галстук не соответствует эпохе.       — Да пофиг уже, — нервно отозвалась занятая наведением марафета Лера. — Я и так тебе еле жилет и пиджак нашла, в мальчуковом, блядь, отделе.       — Да, я стройна не по годам, — отозвалась Кира.       — Ты тоща, как борзая моей мачехи.       — Это комплимент такой? — чуть приподняв брови, спросила Кира. — Я не очень поняла.       — Комплимент, — буркнула Лера.       — Ладно, — покладисто согласилась Кира. — Тощая, криворукая. Ещё какая? Рыжая?       — Эй, ты чего? Обиделась, что ли? — Лера сорвалась с места и быстро подошла к любовнице. — Серьёзно? — Она оттеснила Ольгу и попыталась поцеловать партнёршу, однако та сердито отворачивалась и не желала мириться. — Я глупость сказала, прости, — виновато бормотала Лера, заглядывая Кире в лицо. — Просто ты ничего не ешь, и меня это бесит. Я волнуюсь. Ну же, Кирюша… Хватит… Пожалуйста…       Однако, несмотря на увещевания, «Кирюша» всё так же молчала и делала обиженное лицо, так что Лере пришлось перейти к более весомым аргументам, и спустя минуту госпожа Шмелёва была разве что в попу не поцелована.       «Потрахайтесь тут ещё», — мрачно подумала Ольга, наблюдая за происходящим. Она заставила себя отвернуться и, глядя в окно, делая вид, что ей ни капельки не интересна ни Кира Андреевна Шмелёва, ни её партнёрша, ни их занимательные брачные игры, вдруг поймала себя на мысли, что хочет ударить Валерию чем-нибудь тяжёлым. За то, что у неё такая лёгкая, приятная, лишённая трудностей жизнь; за то, что она так молода, мила и во всех нужных местах подтянута; за то, что ложится в постель с Кирой и вообще имеет на неё какие-то права; а пуще всего — за то, что не ценит необычную красоту женщины, в которую вроде как влюблена, и потому позволяет себе такие обидные высказывания. Вот она, Ольга, оценила бы. Да только кто ж ей даст.