И не кончается объятье

      Когда эти две барышни, помирившись и разобравшись со своими ролями, костюмами и какими-то «игровыми предметами», наконец ушли из дома, Ольга, памятуя о недовольстве вляпавшейся в грязное Киры, немного прибрала оставленный в гостиной срач, а после удалилась к себе в комнату. Там открыла шкаф и долго перебирала немногочисленную одежду, размышляя, что бы такого надеть, дабы вечером выглядеть максимально привлекательно в глазах одной неназванной особы, которая, похоже, изменила своей женской природе и любит не ушами, а исключительно глазами. И то не всех и каждого.       Поколебавшись, она выбрала непрозрачную белую майку, которую можно носить без бюстгальтера (да-да, в квартире вообще-то жарко) и длинную юбку светло-голубого цвета — неудобную и непрактичную, однако обладающую потрясающим свойством обтягивать при ходьбе бёдра самым возмутительным (или соблазнительным?) образом. И так оно, знаете ли, намного интереснее, нежели пошлое мини, от которого фантазии ни жарко ни холодно — о чём там, спрашивается, фантазировать, если всё и так выставлено напоказ?       Впрочем, в обратной ситуации всегда есть риск нафантазировать нечто такое, что не соответствует реальности, и потом жестоко обломаться, но в данном случае сие маловероятно: госпожа Шмелёва — художник со стажем, наверняка повидала на своём рабочем веку разные типажи и, должно быть, легко считывает, как люди выглядят как в одежде, так и без неё.       «В общем, никакой интриги с этой женщиной», — расстроенно вздохнула госпожа режиссёр, однако юбку с возмутительным эффектом решила всё же надеть. На всякий случай.       Продолжая мысль, она представила, как выглядит в минимуме одежды сама Кира (пресловутые ключицы, россыпь бледных веснушек, крепкая маленькая грудь, длинные голенастые ноги) и совершенно неприлично возбудилась.       «Да что же это такое?» — жалобно думала она, забираясь в душевую кабину, чтобы принять холодный душ и немного охолонуть. Настраивая воду, вспомнила, что дело движется к овуляции, и, значит, всё идёт по плану: в ближайшие дни в свободное от работы время она будет думать исключительно о сексе, будет сходить с ума от пошлых мыслей, будет рукоблудствовать и мечтать о близости хоть с кем-нибудь. Ну ладно, не с кем-нибудь, а с ней, с этой невозможной нахалкой, которая зачем-то подбросила дровишек в огонь низменной страсти, что овладела душой неопытной госпожи режиссёра, и теперь почему-то не хочет этим воспользоваться. Впрочем, ей, похоже, уже и не надо. У неё и так потрахушки по расписанию. Не то что у некоторых, которым приходится довольствоваться подручными средствами в виде душа.       Она пустила тёплую воду вместо холодной и, включив массажный режим, направила тугую струю в нужное место. Воскресила в памяти эпизод с завязыванием галстука и на ходу, не особо напрягаясь, дополнила его всякими-разными интересными деталями. Например, представила, как развязывает этот дурацкий галстук к чертям, как расстёгивает жилет и рубашку, под которой, она знала, нет бюстгальтера, как припадает губами к острым ключицам этой невозможно красивой женщины, как спускается ниже — к маленькой аккуратной груди, как сосёт и покусывает отвердевшую горошину соска, и как трепещет впалый живот её воображаемой любовницы, когда она решается запустить руку туда, где должно быть горячо и мокро… Так же, как у неё самой…       «Твою же мать!» — Ольга грязно выругалась вслух и, сладко кончив, без сил опустилась на приступочку. Струя душа била вверх и окатывала водой её плечи и лицо, но у неё не было сил приподняться и закрыть кран.       Господи, почему ей так хочется близости с этой женщиной? «Ведь это же ненормально, ненормально, ненормально», — твердила она себе, переживая долгое послевкусие оргазма, подрагивая всем телом, ощущая, как перестают неметь руки и ноги, как к лицу приливает кровь и как становится нестерпимо жарко, словно она не в душевой кабине под прохладными струями воды, а где-нибудь в деревенской бане, на полоке под самым потолком. Кайф, конечно, хоть это и ненормально.       «Ненормально жить так, как ты живёшь последние несколько лет, — вдруг сказал внутри неё чей-то строгий бесполый голос. — Без любви и ласки. Без секса. Без радости. Без доверия к мужу и самой себе. Разве нет?»       «Да», — честно ответила она самой себе и наконец, с трудом поднявшись на дрожащие ноги, выбралась из душа. Промокнула воду полотенцем, прилегла на застеленную постель. Хотела немного подумать о том, правильно или неправильно она живёт, но расслабленное тело не дало ей никакого шанса, утащило в сон, и она сладко подремала минут пятнадцать-двадцать, а потом просто лежала в полудрёме, вспоминая дурманящий запах Киры и тепло её кожи, и как начали розоветь её щёки, когда неловкая госпожа режиссёр, запихивая концы галстука под жилет, коснулась сквозь ткань рубашки её ничем не стеснённой груди. В общем, надумала и напредставляла себе такого, что смотреть в глаза героине этих влажных фантазий потом будет стыдно. Но это потом. А сейчас, когда та позвонила и деловито попросила встретить курьера с продуктами, Ольга ответила ей таким томным и ласковым голосом, что на другом конце провода, кажется, немного одурели и тоже, наверное, себе что-то представили. Во всяком случае осведомились, всё ли у собеседницы в порядке, весьма и весьма взволнованно.       «Более чем», — мягко заверила Ольга и, бросив игривое «пока», повесила трубку. Ничего, пусть подумает и погадает, отчего оставленная в одиночестве женщина может так размякнуть. Глядишь, и придумает что-то дельное. Например, опять пригласит на свидание или, минуя эти глупости, предложит сразу приступить к делу в каком-нибудь приятном месте, где всё располагает к грехопадению. Она, конечно, не специалист, но слышала, что такие места существуют, и ей было бы любопытно там побывать в компании этой тугодумной женщины.       Потом госпожа режиссёр вспомнила о Лере и о том, что госпожа Шмелёва вообще-то состоит в отношениях, которые её всем устраивают, и немного сдулась. С чего она вообще взяла, что Кира захочет её куда-то приглашать и где-то соблазнять? С того, что сама себе придумала? Сама придумала, сама себя поласкала, сама кончила и сама теперь обижается на женщину, которая во всех этих событиях участия не принимала. Ну точно шизофрения. И прав, наверное, муженёк: совсем она с глузду съехала и идёт на поводу своих низменных страстей, которые никак не может обуздать. Да что там не может! Она даже не старается в эту сторону, пустив дело на самотёк.       «Доехать, что ли, до отца Олега?» — вздохнув, подумала Ольга. Он, конечно, будет ругаться, что так запустила процессы, ведущие к верной погибели души, однако в беде не оставит, за руку проведёт и ткнёт носом в божественную благодать: вот, мол, смотри, как бывает, когда смиришься перед Ним, самоукоришься, поборешь страсти мелкие и страсти большие. И она действительно увидит и вспомнит и будет жить как прежде, стелясь перед мужчиной, который её ни во что не ставит, не чувствуя себя любимой и желанной, довольствуясь пресным сексом и рыдая от обиды в ванной после очередного мужниного фиаско. Конечно, отец Олег и Диму вразумит так, что тот выпучит глаза и вспомнит, для чего любой женщине дан муж. И, вспомнив, даже начнёт стараться, попытается научиться проявлять заботу и, о счастье, не брезговать в постели естеством жены. Вот только всё это будет исходить не от чистого сердца и быстренько сойдёт на нет. Плавали, знаем.       Телефон в её руке тихонько тренькнул, извещая о принятом сообщении, и Ольга поспешно поднесла его к глазам, чтобы успеть прочесть всплывающее уведомление. Ага, от Киры, конечно же.       «Давно хотела спросить. Будешь мне позировать?» — разблокировав телефон, прочла госпожа режиссёр сообщение от этой невозможной женщины. Растерявшись, она какое-то время сидела, тупо пялясь в экран и не зная, что ответить. Наконец, решившись на самый отчаянный вариант, присовокупив к словам смущённый смайлик, поинтересовалась: — «Обнажённой?»       «Разумеется», — коротко ответила Кира и, пропав из эфира, оставила собеседницу мучиться вопросом, в каком ключе это категоричное «разумеется» интерпретировать. В том, что иных вариантов в принципе быть не может, потому что будущая модель столь неотразима, что укрывать её одеждой — только портить? Или же, напротив, в том, что в одежде госпожа режиссёр никому не интересна и даром не сдалась, и вообще, что с неё взять, кроме анализов?       «Скажите пожалуйста! — сердито подумала Ольга и хотела было смертельно обидеться на ничего не подозревающую художницу, однако вовремя вспомнила, что своему муженьку она и без одежды не особо-то нужна. — Ну ладно, как-нибудь разберёмся», — решила она и вместо сухого «Не буду» ответила туманным «Посмотрим».       Её беспокойная мысль сразу же заработала в нужном направлении, и бог знает, чего бы она там себе опять напридумывала, если бы не позвонила Иванка. Дочь так редко звонила сама, что Ольга сразу же забеспокоилась и долго выпытывала у ребёнка, всё ли в порядке и не заболела ли она, и не случилось ли, не дай бог, чего-то такого, о чём стыдно рассказать матери. А если случилось, то надо обязательно рассказать. В общем, так надушнила, что сама чуть не задохнулась.       Иванка терпеливо пережила приступ материнской тревоги, а потом спросила, почему столь заботливая и любящая мать до сих пор не оценила присланный ей накануне вечером рисунок, выполненный углём и сангиной.       — Рисунок? — растерянно переспросила Ольга, смутно вспомнив, что вчера от дочери действительно приходило какое-то сообщение с картинкой, которое она открыла и тут же закрыла, так как была не слишком трезва и к тому же увлечена фильмом. — Какой рисунок, дочь? — переключившись на громкую связь и судорожно тапая по экрану в поисках нужного сообщения, спросила она.       — Такой, — обиженно сказала Иванка. — Я его две недели рисовала, а ты даже не посмотрела.       — Дочунь, прости, я просто вчера была очень занята до самой ночи, — ощутив острый укол совести, соврала Ольга. — И сегодня только вот освободилась и как раз хотела посмотреть, что ты мне прислала. Уже смотрю, чижик.       Она и правда открыла присланное изображение, перевернула телефон горизонтально и долго рассматривала рисунок мёртвого чёрного петуха, который, очевидно, послужил моделью перед тем, как отправиться в суп.       — Очень интересно, — наконец выдавила она из себя, не зная, как реагировать на подобные эксперименты с натурой. — И это тёплое цветовое пятно гребня и… э-э-э… брылек — оно так необычно контрастирует, знаешь. И переходы на перьях — это, наверное, было очень сложно, да?       — Да, — нетерпеливо подтвердила Иванка. — Ты про глаз скажи. Глаз как у дохлятины или как у живого?       — Глаз как у мёртвого, — вынесла вердикт Ольга, рассмотрев во всех подробностях полузатянутую прозрачным веком радужку и расплывшийся зрачок несчастной птицы. Ей стало неприятно от столь натуралистичного изображения закономерного итога бренного бытия, и она, не сдержавшись, поучила дочь жизни: — Не надо, пожалуйста, говорить «дохлятина», чижик. Это некрасиво и неуместно.       — Почему неуместно? — удивилась Ивана. — Он же дохлый.       — Просто, пожалуйста, не нужно так говорить, — начиная раздражаться, попросила Ольга. — По крайней мере, в моём присутствии. С бабушкой Любой можешь общаться на её языке.       — Мам, ну ты чего? — недоумённо протянула Иванка.       — Ничего, — поспешно сменила тон Ольга. Она, конечно, терпеть не может свою неотёсанную деревенскую свекровь, но для Иванны эта неприятная женщина — любимая бабушка, и не нужно вбивать между родными людьми клин — не по-божески это. — Хочешь, я покажу твой рисунок одной известной художнице? — спросила она, чтобы переключить дочь с семейных дрязг на что-то более важное и позитивное. — Я сейчас снимаю о ней фильм, и мы много общаемся.       — Это кому?       — Кире Шмелёвой, если тебе её имя о чём-то говорит.       — Мам, ты роф… смеёшься, что ли? — недоверчиво спросила Иванка, и Ольга поняла, что чадо разбирается в современном искусстве намного лучше, чем она сама. По крайней мере, о госпоже Шмелёвой слышала, хоть та, по её собственному утверждению, и не входит в число молодёжных кумиров.       — Почему смеюсь?       — Ну она же очень крутая. Прям очень. Ты литералли снимаешь о ней фильм?       — Если я правильно поняла, что такое «литералли», то да, литералли снимаю. А что, твоя мать не настолько крута, чтобы снять фильм о крутом художнике?       — Не, ну ты тоже, конечно, крутая, — неуверенно ответила Иванка, и Ольга поняла, что находится в списке крутости где-то на предпоследнем месте. На последнем, очевидно, Бритни Спирс или Кристина Агилера, или кто там ещё был популярен в её собственные младые годы. Ей стало одновременно смешно и грустно, и она сказала об этом ребёнку, и они вместе посмеялись над вышедшей в тираж родительницей, которой, наверное, уже ничто не поможет. Даже капельница со словарём молодёжного сленга и литром отборных тиктоков.       В общем, с дочерью она проболтала ни о чём и обо всём добрые два часа и напоследок, перед тем, как повесить трубку, осторожно поинтересовалась, не звонил ли ей отец. «Не-а», — равнодушно ответила Иванка, и Ольга мысленно поблагодарила Бога за то, что у Димы хватило совести и мозгов не вмешивать в их разборки ребёнка. А то ведь мог позвонить своей матушке и нажаловаться ей, какая тварь и стерва у него жена, и как бросила его одного в трудную минуту, и как на три буквы послала, и как никогда не любила, и как он был несчастлив все эти долгие шестнадцать лет брака. Ольга представила, как свекровь донесёт полученную информацию до Иванки в самой извращённой форме и похолодела. Вот только этого ей в преддверии развода и не хватает.       Она вновь схватилась за телефон, чтобы написать мужу очередное грозное послание на эту тему (причём в самой ультимативной форме, какую только выдержит великий и могучий), как вдруг увидела уведомление о переводе на её счёт некой суммы — не сказать чтобы очень большой, однако при должной экономии на стратегический запас прокладок хватит. Она открыла приложение и зашла в историю. Так, понятно, деньги пришли от благоверного, который столь расщедрился с единственной целью — пробиться сквозь блок, в котором его номер опять оказался после безобразной утренней истерики.       «Оленька, мне очень плохо, приезжай», — нахмурясь, прочитала Ольга прикреплённое к переводу сообщение. Ощутив лёгкий укол тревоги (допился он там, что ли?), она извлекла номер супруга из чёрного списка и начала было писать в мессенджер, но потом плюнула и решила позвонить.       — Ну и что с тобой? — неласково спросила она, когда муж взял трубку.       — Не знаю, — вяло ответил Дима. — Голова болит и ломает всего. И температура… наверное.       — Пить надо меньше, — разозлившись на столь откровенную манипуляцию, сказала Ольга.       — Я не пил.       — Конечно, — фыркнула Ольга. — Не пил он.       — Ну ночью немного. — Дима судорожно вздохнул. — Расстроился после нашего разговора. И знаешь, Оля, это было недостойно.       — Да что ты говоришь?       — Да, недостойно тебя. Ты себя этим унизила, Оля. И я от тебя такого, если честно, не ожидал.       — Ой бля-я-ядь, — издевательски протянула Ольга, решив, что иное, не матерное слово не передаст всего спектра её негативных эмоций. — Не ожидал он, оказывается. А чего ты ожидал, Дима? Что я тебе в ножки кланяться буду после всего, что случилось?       — Ты ведёшь себя отвратительно, — с достоинством сказал муж. — И я тебе уже предлагал выход из этой ситуации, но ты, похоже, не хочешь сохранять нашу семью.       — Какой выход? — хмуро спросила Ольга.       — Поехать к отцу Андрею на беседу. Он нас ждёт в любое время, я же тебе говорил.       — Участковый тоже нас ждёт, — ехидно сообщила Ольга. — И районный судья, чтоб ты знал.       — Что? — взволнованно спросил муж. — Судья? Ты подала заявление?       — Ещё не подала, но в ближайшее время подам.       — Оля, ну зачем ты? — жалобно простонал Дима. — Пожалуйста, не надо. Слышишь? Давай попробуем как-то иначе решить наши проблемы. Ведь мы же даже не поговорили толком… Давай к психологу сходим, а? Ты же хотела, помнишь? И у отца Андрея наверняка есть кто-то на примете. Я сейчас позвоню и узнаю. Оля…       — Ну что «Оля»? — холодно спросила Ольга. — «Оля» больше не может, Дима. Понимаешь, не мо-жет? — она повторила последнее слово по слогам и поняла, что, действительно, ничего больше не может и не хочет. Пусть от неё просто все отстанут.       — Я понимаю, — суетливо пробормотал муж. — Я всё понимаю. Я виноват… очень виноват. И я найду психолога, Оля, обещаю. Ты, пожалуйста, только не руби с плеча, хорошо? — Он немного помолчал, словно подбирая аргументы, а потом, не придумав ничего лучше, начал давить на больное: — Подумай об Иванке, Оля. Ведь она же у нас такая ранимая, впечатлительная девочка… У неё и так в последнее время с поведением не очень, а ты хочешь семью разрушить. Чтобы что?.. Чтобы она совсем с катушек слетела? В дурную компанию попала? Начала баловаться всякой дрянью? Ну же, Оля…       — Вот только про Иванку не надо, — устало попросила Ольга, чувствуя, что её опять затягивает вязкая трясина ответственности и всемдолженствования. Про Иванку он, конечно, прав. Куда дочь понесёт на волне неприятия и протеста, не знает никто. Даже она сама. А ведь частенько бывает так, что стресс, вызванный разводом родителей, служит тем самым спусковым крючком, который запускает необратимые процессы насильственной сепарации, и сопровождается эта сепарация всем плохим, что перечислил Дима, — сомнительными компаниями, употреблением алкоголя и наркотиков, побегами из дома и суицидами. Ей ли об этом не знать. Она, как водится, об этом однажды документалку сняла. И хотя героями документалки были в основном дети из неблагополучных семей, она всегда помнила, что в любом правиле есть исключения. И тот факт, что её послушная чистенькая дочь временами внезапно превращается в трудноуправляемую хамоватую свинюшку, не давал расслабиться ни на минуту.       Потом она вспомнила, какой стрёмный рисунок дохлятины нарисовала её «ранимая, впечатлительная» девочка, и немного приободрилась: может, ещё и обойдётся? Может, дочь уже вышла из того возраста, когда развод родителей способен пошатнуть психику? Да, конечно, приятного мало, но и на трагедию вселенского масштаба как-то не тянет. Это у неё, Ольги, начнётся совершенно другая жизнь, и от этого, если честно, немного страшно, а Иванка так и так уедет учиться в Москву, и какая ей разница, есть ли у родителей штамп в паспорте или нет. Живы-здоровы, и ладно. Хоть и обманщики, разумеется: всё детство талдычили ребёнку о важности семьи, которая есть храм божий в миниатюре, а потом взяли и разбежались. Молодцы-огурцы. В общем, прислушиваться к родительскому слову она точно уже не будет, и это печально.       Ольга едва слышно вздохнула и, смирив гордыню, предложила благоверному выпить парацетамол и идти спать, а если станет хуже, то звонить ей в любое время дня и ночи. Она, конечно, стерва, но скорую родному мужу вызовет.       — Оля, обещай мне, что не будешь подавать заявление, — попросил Дима на прощание. — По крайней мере, пока мы не сходим к психологу. Обещаешь?       — Обещаю, — нехотя сказала она. — Но если это опять одни слова…       — Это не слова, — успел сказать муж, но Ольга не стала его слушать — повесила трубку.       «Бла-бла-бла», — мысленно прокомментировала она желание супруга во что бы то ни стало сохранить семью. На душе было так гадко и тоскливо, что хотелось то ли выть, то ли просто поделиться с кем-то своей болью. Она написала Аське и, когда та подтвердила наличие минутки «на поболтать», набрала её номер.       Ася, выслушав сбивчивые жалобы на жизнь вообще и на этого придурка, который муж, в частности, не стала особо разбираться, кто прав, а кто виноват, и вместо этого, как и положено хорошей подруге, обложила матом всех обидчиков, присовокупив в конце, что Оля — славный зайчик и ни в чём, ни в чём не виновата.       Стало как будто немного полегче, и госпожа режиссёр даже нашла в себе силы послушать занимательную историю про очередного Аськиного мужика, который, подлец такой, оказался женат. А ведь ничего же не предвещало. И она, Ася, разумеется, не такая, чтобы спать с женатиком. Ну разве что пару раз для здоровья, а так — ни-ни. По крайней мере, сегодня.       — Ася, когда ты уже остепенишься? — улыбаясь, спросила Ольга. — Хоть бы замуж разок сходила, чисто для галочки.       — Вот ещё, — фыркнула Аська, — что я там, в этом замуже, не видела? Ты мне лучше скажи, когда ты разведёшься и нормального мужика себе найдёшь? Чтоб хрен у него стоял. Тоже так, чисто для галочки.       — Ну ты и коза, — в шутку обиделась Ольга. И раз уж речь зашла о сексе, она, конечно же, вспомнила свои недавние фантазии о близости с женщиной и решила аккуратненько выяснить, как Ася отнесётся к тому, что сексуальность её подруги внезапно свернула немного не в ту сторону. Совсем чуть-чуть и не факт, что надолго. — Ася, скажи… — Она немного помялась, но всё же продолжила: — А у тебя есть знакомые геи или там… лесбиянки?       — А? — удивилась Аська. — Знакомые геи? Лесбиянки? Есть, конечно. У всех они есть, просто не все об этом знают.       — Ну, ты-то знаешь, конечно, — подлизалась к подруге Ольга.       — Знаю, — подтвердила Аська. — А тебе они зачем?       — Ни за чем, — быстро ответила Ольга. — Просто хотела узнать, общаешься ли ты с такими людьми и как они тебе вообще… Ну, в принципе.       — Люди как люди, — сказала Аська, и Ольга явственно представила, как она недоумённо пожимает плечами. — Это у тебя на эту тему какие-то половые загоны, а я человек простой — делю знакомых только по степеням мудачества. Что-то ты там темнишь, Оля… — задумчиво продолжила она. — Колись давай. Влюбилась в мужика, а он пидорасом оказался? Так ты не переживай, это у них часто.       — Ой, Ася, иди ты на фиг, — выдохнула Ольга, решив ничего покамест подруге не рассказывать. А то ведь обстебёт с головы до ног.       — Ну а если серьёзно? Чего это ты вдруг геями озаботилась?       — Да просто предложили фильм смонтировать про это дело, — соврала Ольга, чтоб подруга уже слезла с опасной темы. — За границей, не у нас.       — Оля, окстись, — рассмеялась Аська. — Какой фильм? Тебя же вырвет в процессе прямо на монтажку, или как оно у вас там называется?       — И ничего меня не вырвет, — возмутилась Ольга, мимолётно задавшись вопросом, отчего друзья и просто знакомые считают её столь слабой на желудок. — Я, вообще-то, цивилизованный человек и умею держать себя в руках. И ты сама говорила, что это вариант биологической нормы.       — Говорила, — согласилась Аська. — А ты, помнится, чуть на говно не изошла, доказывая, что это всё извращение и происходит от большой распущенности токмо. Это почти дословно, если ты вдруг не помнишь.       — Я что, не могу поменять своё мнение?       — Можешь, — не стала спорить Аська, а потом, хрюкнув от смеха, спросила: — Оль, а ты Димку-то зачем на хуй послала? Чтобы проверил, не из этих ли он? А?       Она начала ржать как потерпевшая, а Ольга невольно подумала, что Кира бы тоже нашла эту шутку довольно смешной и с удовольствием присовокупила бы что-нибудь ещё, не менее гадкое и пошлое.       — Ну серьёзно, Оль, — отсмеявшись, сказала Аська. — Ну сама подумай, как так может быть, чтобы у мужика на такую красотку, как ты, хрен не стоял? Только если этот мужик импотент или латентный гей.       — Ну, значит, он импотент, — огрызнулась Ольга. От мысли, что Дима может оказаться мужчиной, которого привлекают другие мужчины, ей стало сильно не по себе. Ведь она многие годы любила этого человека, ложилась с ним постель, всячески ублажала и даже передала потомству его гены, а он, выходит, мог знать о своей истинной природе и просто пользоваться ею как прикрытием или же, наоборот, не знал и тоже мучился, пытаясь удовлетворить жену, на которую член не стоит по той простой причине, что она женщина со всеми прилагающимися первичными и вторичными половыми признаками. Ужас, конечно. И довольно унизительно, если уж совсем начистоту.       — В общем, Оля, довела ты мужика до импотенции своими неземными сиськами, — подвела неутешительный итог Аська. — Стерва, что тут ещё скажешь.       — Да иди ты, — с тоской сказала Ольга. — И без того тошно.       — Слушай, и правда пойду, — вдруг заторопилась Аська. — Надо сыночке-корзиночке пожрать на два дня приготовить, а то завтра на дежурство.       — Ладно, иди, пока, — отпустила подругу Ольга.       Она немного побродила по квартире, поглазела в окна, погладила кота. Вспомнила, что Батя — кот социальный, общительный, — и потому рассказала ему историю про одну свою знакомую кошку, которая тоже очень любила покушать, но при этом была девочкой воспитанной и стройной, не то что некоторые. Однако добилась только того, что рыжий засранец, услышав слово «покушать» и почуяв слабину, начал путаться у неё в ногах и клянчить корм, а потом и вовсе припёрся к ней в комнату с таким наглым видом, что стало понятно — без сосиски не уйдёт.       Ольга согнала рыжего оккупанта со своих отложенных вещей и, вспомнив, что хотела принарядиться, ушла за утюгом и гладильной доской. Погладила юбку и майку, переоделась, покрутилась перед зеркалом, потом сняла верх и скептически рассмотрела свои, как выразилась Аська, «неземные сиськи» со всех возможных ракурсов. Пришла к выводу, что у Леры в смысле тонуса дела обстоят намного лучше, и сильно расстроилась. Ведь в остальных местах наверняка то же самое — в одежде выглядит прилично, а вот сексом лучше заниматься под одеялом и в кромешной темноте, чтобы партнёр не увидел чего неприглядного и не приуныл до полной импотенции.       Так что, разумеется, ни о каком позировании в обнажённом виде и речи быть не может. Да и зачем вообще, скажите на милость, предлагать подобное женщине, лучшие годы которой остались далеко позади? Нет, правда, зачем? Для чего? Что такого необычного Кира надеется там увидеть? Фиги вместо сосков? Третий глаз между сисек? Поросячий хвостик? Что?       Ну, между ног, может, что-то интересное и увидит — малые половые губы у Ольги избыточно развиты и выступают за пределы больших, так что естество похоже на полураскрывшийся бутон экзотического растения, а не на нормальную вульву. Она долгое время по этому поводу комплексовала и даже думала, что причина Диминой брезгливости, когда дело доходит до орального секса в её сторону, именно в этом маленьком изъяне. Оказалось — нет. Однажды, лет через пять семейной жизни, переборов страх и смущение, она завела разговор на тему своего интимного устройства и очень быстро выяснила, что мужу в принципе всё равно, чем обрамлена дырка, в которую он пихает свой драгоценный член. Разумеется, у женщин из порно всё выглядит совершенно по-другому, аккуратнее и эстетичнее, что ли, однако и женино естество его, Диму, устраивает. А куннилингус он жене не делает, потому что ему не нравится вкус и запах. Может же ему что-то не нравиться, в конце-то концов? «Может», — ответила тогда Ольга, но обиду — маленькую, женскую, нелогичную — всё же затаила и после каждой близости, которая для неё завершалась либо ничем, либо слезами в ванной, вспоминала о том, что любимый человек ею брезгует и даже не считает нужным это скрывать.       Ольга тяжело вздохнула, натянула майку и решила никогда и ни перед кем больше не раздеваться — уж лучше помереть от недотраха, чем от позора. А ещё лучше вообще удалиться от мира в какой-нибудь далёкий скит, где нет зеркал и время остановилось для всего сущего. Она явственно представила себе тихую, размеренную жизнь вдали от мира — без его суеты, грязи и соблазнов — и решила как-нибудь на досуге обдумать это дело более детально. Не то чтоб её когда-либо прельщало послушание и отречение, но она так устала, так смертельно устала. От бесконечных житейских и семейных проблем, тяжесть которых почему-то всегда падала исключительно на её хрупкие плечи. От неприятных решений, которые она вынужденно принимала одна, зная, что с мужем советоваться бесполезно. От отвратительных ссор с мужчиной, который должен был стать ей опорой и поддержкой, а стал — бременем, балластом, мёртвым грузом и пресловутым чемоданом без ручки. От его и своего собственного недостойного поведения. От компромиссов, которые были призваны сохранить семью, но вышли боком всем заинтересованным лицам. И от этого дикого раздрая внутри себя она тоже устала. Ей хотелось тишины и покоя. И чтобы никто не тянул из неё жилы, требуя вытряхнуть из души последнее и остаться после этого полным эмоциональным банкротом. Она действительно больше не могла.       Однако мир на то и мир, что жизнь в нём продолжается, невзирая на драмы отдельных личностей. И что характерно — до самой смерти. Так что, раз уж всё равно придётся существовать в бренном теле неопределённое количество лет, таща на плечах непосильное бремя грехов и страстей, то не мешало бы привести это тело в порядок, проведя если не капитальные, то хотя бы косметические работы.       Она ещё раз взглянула на себя в зеркало, покачала головой и принялась за дело: сходила ещё раз в душ, вымыла волосы, побрила ноги и подмышки, а потом, завернувшись в большое полотенце, начала колдовать над лицом, устраняя из-под глаз фиолетово-жёлтые переливы.       Получилось как будто даже неплохо — во всяком случае, курьер, передавая продукты, не порывался убежать подальше от страхолюдной кикиморы, что открыла ему дверь, и даже предложил донести тяжёлые пакеты до холодильника, дабы хрупкая женщина не надорвала последние силы. Ольга, разумеется, вежливо отказалась: вот так пустишь в чужую квартиру незнакомого человека, а у Леры потом какая-нибудь дорогая цацка пропадёт — и всё, здравствуй, Владимирский централ, ветер северный. Она дотащила продукты до кухни, отсортировала бакалею, заморозку и скоропорт, разложила всё по полкам в холодильнике и по кухонным шкафчикам, а после от нечего делать решила приготовить что-нибудь из той еды, которую Кира ест без выкрутасов. «Рыба, салат и макароны» — так, кажется, говорила Лера? Свежей рыбы в холодильнике не наблюдалось, и она достала из морозилки замороженную и, пока та размораживалась в микроволновке, порезала овощи для салата и отварила спагетти. Запекла рыбу. Немного поела. Попила чаю. Хотела пойти погулять, но так и не собралась. Повалялась на кровати, почитала книгу, поскроллила ленту соцсети. Погладила лежащего под боком Батю. Ещё раз попила чаю. Пришла к выводу, что среди присутствующих не только кот — существо социальное и общительное, но и она сама тоже. Скучно.       Она написала Кире, что встретила курьера и приготовила ужин, а потом долго ждала хоть какого-нибудь ответа, но так и не дождалась. Сообщение прочитано, а реакции — ноль. Странно. Обычно госпожа Шмелёва хоть что-то да отвечает либо шлёт в ответ нейтральный смайлик, а тут — тишина.       «Не случилось ли чего?» — обеспокоилась Ольга судьбой двух малознакомых женщин, которые столь сочувствовали её беде, что следовало проявить хотя бы толику ответного участия. Она хотела было позвонить Валерии, чтобы ненавязчиво поинтересоваться, как дела, и даже залезла в контакты, однако номер набрать не успела. Хлопнула, извещая о приходе хозяев, входная дверь, и вышедшая в коридор Ольга очень быстро поняла причину столь загадочного молчания: похоже, эти две барышни опять поругались в хлам, и им обеим тупо нет дела ни до чего, кроме ссоры. Во всяком случае, никакими курьерами и ужинами они интересоваться не стали и сразу же ушли к себе в комнату. Дверь, естественно, не прикрыли, и застывшая посреди прихожей госпожа режиссёр невольно услышала, как Кира что-то втолковывает любовнице высоким напряжённым голосом, а та возмущённо реагирует на сказанное в своей обычной манере — то есть преимущественно матерно.       Госпожа режиссёр пожала плечами и ушла на кухню. Налила себе чай, взяла печеньку, села на ставшее уже привычным место. Доругаются и придут. Или не придут — ей-то какое дело? В цирке, что ли, давно не была?..        Ольга уже допивала чай, когда в гостиную стремительно вошла Кира.       — Где мой паспорт? — нервно спросила она у диванных подушек, которые тут же и начала ворошить с энтузиазмом взбесившейся землеройки. — Виза горит, а я, блядь, в какие-то игрульки играю. В детстве не наигралась.       Ольга только собралась сказать, что видела оба паспорта — и российский, и заграничный — в прозрачной папке с документами, что оставлена на столе, однако не успела — в гостиную на всех парах влетела Лера, и началось очередное шоу трансвеститов с переодеванием и гримом. То есть с выяснением отношений, конечно же.       — Куда ты, на хрен, пошла? — зло спросила Лера, не обращая внимания на Ольгу. — Мы, блядь, не договорили.       — Я тебя услышала, — сухо ответила Кира. Она взяла со стола папку, присела на диван и, достав документы, принялась торопливо их перебирать. — Сейчас не время и не место дальше спорить. Поезд через три часа, а я ещё даже не собралась.       — Да мне насрать на твой поезд!.. — громко воскликнула Лера, которую по каким-то неизвестным Ольге причинам неотвратимо несло навстречу истерике. — Насрать, поняла меня?!.       — Успокойся, — тоже заметно повысила голос Кира. — Не можешь сама — выпей валерьянки.       — Нет, это ты, блядь, успокойся, — грубо оборвала её Лера. — И ответь мне, какого хера это вообще происходит с нами… в наших отношениях?!. Почему она всё время к нам лезет?!. Условия какие-то, блядь, выкатывает! Ладно, хрен с ней — она просто сука охуевшая, — но ты-то почему её на место не ставишь? Она же специально это делает, неужели ты не видишь? Чтобы мне досадить, чтобы ты с горящей жопой туда-сюда прыгала. Наташенька, блядь, то, Наташенька, блядь, сё!.. Тебе самой-то не надоело? Нет?       — Господи, да что вы мне кишки-то мотаете? — раздражённо спросила Кира. — Обе, причём. Как сговорились. Мне что, разорваться, что ли? Или, может, Матвея разорвать? Или что? Что мне сделать, Лера? Ну чего молчишь? Скажи.       — Я не знаю! — выкрикнула Лера. — Что угодно, только не это. — Она немного помолчала, шумно выдохнула и дрожащим голосом, словно едва сдерживая слёзы, продолжила: — Если ты так поступишь, то я… я уйду и больше сюда не вернусь. Ты поняла меня?       — Ну охренеть, — угрюмо сказала Кира. — Я, блядь, опять кругом плохая получаюсь. Просто охренеть.       Они обе замолчали, в воздухе повисла напряжённая кульминационная пауза, и в этот ответственный момент Ольга поняла, что удила у обеих барышень закушены столь сильно, что они ничего кругом не видят и не воспринимают. Во всяком случае, чужой человек, спокойно пьющий чай буквально в трёх метрах, их не смущает, и сейчас она услышит и узнает много такого, чего слышать и знать не хочет. Хотя почему не хочет? Кого она обманывает? На самом деле ей до смерти любопытно, из-за чего сыр-бор разгорелся на сей раз. Кто кого обидел, а главное, каким образом?       — И это всё? — наконец с вызовом спросила Лера. — Всё, что ты можешь сказать? Мне идти вещички собирать или как? Ну? Идти?       — Делай что хочешь, — резко ответила Кира. — Я тебя попросила по-человечески. И ты знаешь, как это важно для меня. А, что я тут распыляюсь, — она махнула рукой, — без толку.       — О как, — как будто бы даже обрадовалась Лера. — Значит, теперь я плохая? Заебись придумала.       — Лера, пожалуйста, хватит, — устало попросила Кира. — Мне нужно собраться, поесть и ехать на вокзал. А не вот это вот всё.       — Значит, я для тебя — «вот это вот всё»? — сразу же уцепилась за неудачный оборот Лера. — Тогда понятно.       — Всё, Лера, хватит, — сказала Кира, и в голосе её послышалось такие нехорошие нотки, что у Ольги, весьма чувствительной к любому проявлению агрессии, волоски на загривке встали дыбом. — Иначе ты договоришься.       — Да пошла ты в жопу, — злобно огрызнулась Лера. — Я тебя никуда не повезу. На такси, блядь, доедешь.       Она резко развернулась и вышла из комнаты. А госпожа режиссёр внезапно поймала себя на том, что сидит с приоткрытым от любопытства ртом, и из него, представьте себе, разве что крошки не сыпятся. Она аккуратно сомкнула челюсти, отвернулась к окну и попыталась прикинуться ветошью. Да-да, её тут не сидело, не стояло и даже не лежало. Такие дела.