Ничей

      Чимин показался Тэхену сущим ребенком. Во всяком случае, кадетская форма сидела на нем, хоть и ладно, но так, будто подросток вырядился в карнавальный костюм, и излишняя важность и какой-то детский пафос выдает в нем тот факт, что форма эта — всего лишь способ примерить на себя чужой взрослый образ.       Чимин улыбался. Постоянно и всем: улыбался Сокджину Юрьевичу — тепло и с нежностью, улыбался Кимскому — уважительно и с почтительностью, улыбался Седжину и остальной прислуге — доброжелательно и с благодарностью. Улыбался он и Тэхену. И вот это была совершенно иная улыбка: немного задиристая, с обещанием приключений и веселья, немного легкомысленная и даже с известной долей флирта, который, порой, случается между двумя ранее незнакомыми людьми, понравившимися друг другу с первого взгляда.       Тэхен тоже улыбался: глядя на лицо Чимина Сергеевича, улыбка выплывала сама собой. — Правда ли, что ты жил раньше у цыган? — схватил Тэхена за руку Чимин, когда все церемонии с приветственным ужином были окончены, и у молодых людей появилась, наконец, возможность, уединиться и познакомиться поближе. — Я даже не поверил, когда дядя мне рассказал… — Что еще он рассказал? — заинтересованно насторожился Тэхен. — Про… меня? — Сказал, что ты очень симпатичный молодой человек, которому предстоит восполнить некоторые пробелы в воспитании, но довольно смышленый, — выдал дядю с потрохами Чимин. — Правда, он про всех моих друзей так говорит. — Всех называет симпатичными? — немного разочарованно уточнил Тэхен, но снова польщенно залился румянцем, когда услышал ответ: — Нет, у всех видит пробелы в воспитании.       Ближе к ночи Чимин утянул Тэхена в свою спальню с требованием помочь ему обустроиться, но на деле — продемонстрировать многочисленные трофеи, привезенные из кадетского корпуса. — Вот эту открытку нарисовала для меня барышня на Зимнем балу: мы были приглашены, между прочим, в Императорскую галерею, — доставал из дорожного сундука Чимин забавные вещицы одну за другой. — И каково там? — Тэхену были до странного интересны все подробности столичной жизни Чимина, он чувствовал в себе потребность узнать как можно более о той жизни, какую вел в столице Сокджин Юрьевич. — Скука смертная, вообще-то, — сморщил Чимин свой хорошенький носик. — Благо, что один из кадетов, мой друг Тэмин, достаточно рослый, чтобы его приняли за взрослого, поэтому ему удалось раздобыть для нас несколько бутылок превосходного вина. После нескольких бокалов вечер стал намного занятнее. Ты уже видел отцовский винный погреб?       Тэхен покачал головой: такие вещи его мало интересовали, он вообще не любил спиртного. — Не беда, мы займемся этим на досуге, — махнул рукой Чимин. — А вот эту книжицу подарил мне странный друг моего дяди, отставной военный. Я тогда жил в квартире у дяди, были каникулы, и этот поручик,       Юнги Владимирович Минский, навестил нас как-то вечером. Мы много беседовали, а потом…       Чимин задумался. — Ну, это книга стихов. Он издал ее, когда вернулся из долгого путешествия — так он сказал. Мне показалось, что… — Что? — уточнил Тэхен, рассматривая причудливую вязь подписи на форзаце. — Он был довольно холоден, но все равно мне показалось, что я ему… приглянулся?       И Чимин поднял на Тэхена непривычный на его лице немного нерешительный взгляд.       Тэхен снова покраснел от понимания того, ЧТО именно имел в виду Чимин Сергеевич под словом «приглянулся». — Хм, — сказал он, опуская взгляд. — Он… — Чимин вдруг заговорил тихо, как будто по секрету, но Тэхен почувствовал, что у него просто перехватило дыхание. — Он, знаешь, воевал. Дядя сказал, что Юнги Владимирович имел и ранения… «Он весь покрыт рубцами и шрамами под этими белоснежными шелками» — так сказал дядя, и я с тех пор не могу перестать думать об этом. Впрочем, … — к Чимину вернулся его привычный немного игривый тон, — каникулы не для того, чтобы предаваться пустым мечтам, не так ли? Чем займемся завтра? — Завтра, отец сказал, мы начнем занятия с этим… Хосоком Андреевичем… — напомнил Тэхен. — Тоска смертная, — кивнул Чимин. — Хорошо еще хоть, что занятия не будут продолжаться весь день, так что я бы обследовал окрестности. Что ты уже успел здесь увидеть? — Богом показал мне конюшню и пруд, — Тэхен взял в руки пестрый изрисованный и исписанный разными почерками журнал. — А это что? — А это… — Чимин хихикнул, — это мои друзья из корпуса написали мне добрых слов на память, чтобы я не скучал по ним. Здесь много воспоминаний и намеков о разных делишках, которые мы проворачивали вместе — много веселья, но это секрет. Однажды я был посажен в карцер за… довольно скромную провинность, как по мне, но Сокджин Юрьевич устроил мне такую выволочку, что до сих пор вспоминаю с содроганием. Как-нибудь я обязательно тебе расскажу во всех подробностях! Укладывались спать после нагоняя, сделанного Седжином по просьбе Сокджина Юрьевича. Проходя к своей спальне, Тэхен пристально всматривался в приоткрытую дверь комнаты супругов Кимских, но увидел лишь полоску света и край пустой кровати. Сокджин Юрьевич о чем-то тихо беседовал с Кимским: из гостиной на первом этаже доносились приглушенные голоса.

***

— Вы уже проснулись? — утром в дверь аккуратно постучали, она приоткрылась, и в комнату заглянул Седжин. — Сокджин Юрьевич попросил вас с его племянником спуститься вниз как можно раньше, завтрак уже подан.       Тэхен еще нежился в кровати, раздумывая о том, что рассказал ему вчера Чимин об этом поручике Минском и своих чувствах к нему. Чимин этих чувств не выказывал, но они очень хорошо читались в его растерянном взгляде и чуть подрагивающих губах.       Все эти мысли будоражили Тэхена больше, чем ему хотелось бы: совершенно новая сторона взаимоотношений между людьми, между мужчинами, казалась ему уже не такой неправильной и чуждой. Тем более, что Сокджин Юрьевич, весь его облик — эти постоянно чуть прикрытые глаза, немного смеющиеся, блестящие, живые, эти его пухлые губы, периодически сминающиеся в одновременно насмешливой и смущенной улыбке, его ровный стан, прямая спина и то, как обтягивает эту спину шелк рубашки или мягкая ткань домашнего сюртука, — все это вызывало в Тэхене какие-то непонятные, но приятные, хотя и немного пугающие ощущения.       К Сокджину Юрьевичу хотелось прикоснуться. Тэхену казалось, что никого красивее он в жизни не видел до сих пор и вряд ли увидит когда-либо. Сокджин Юрьевич казался сошедшим с рисунка, с портрета в какой-нибудь пафосной галерее, со страниц книги о людях, богатых и могущественных, живших много веков назад. Тэхену читал такие книги дядя, когда он был маленьким, и теперь обрывки витиеватых строк всплывали у него в памяти, стойко впитываясь в образ Сокджина Юрьевича, дополняя его, делая более осязаемым.       Сокджином Юрьевичем не хотелось делиться ни с кем. И если раньше рассказы о пикантном прошлом Сокджина Юрьевича просто интересовали Тэхена и немного заставляли розоветь его щеки, то теперь при воспоминании тех немногих подробностей, которые успел разболтать ему Богом, в Тэхене вспыхивала глухая злость и возмущение: это самое прошлое у Сокджина Юрьевича хотелось отобрать, вычеркнуть навсегда фон Кима из его прошлой жизни. А заодно и вычеркнуть его из жизни Кимского. Тэхен понимал, что ни к чему хорошему такие мысли его не приведут и таким способом можно постепенно дойти до ненависти к Намджуну Алексеевичу и всему, что с ним связано, но ничего не мог с собой поделать.       Сокджин Юрьевич встретил его, сидя в гостиной за столом. Он как раз приступил к завтраку. Чимин спустился одновременно с Тэхеном, плюхнулся за стол по правую руку от дяди, ткнув намеренно и шутливо Тэхена в бок. — Надеюсь, вы оба хорошо спали, — проговорил медленно Сокджин Юрьевич, приветствуя молодых людей элегантным кивком. — День сегодня вас ожидает долгий и многотрудный. Хосок Андреевич приедет не один: к вашим занятиям присоединится его ученик Чонгук Эдуардович Чонский. Думаю, вы подружитесь. — Что еще за Чонгук? — обернулся Чимин. — Это который семинарист? Намджун Алексеевич вчера упоминал за ужином… — Да, имение семьи Чонских находится примерно в половине пути к Литтлмочиевску, — кивнул Сокджин Юрьевич и аккуратно откусил краешек румяного рогалика.       Тэхен как завороженный наблюдал за движением его губ и делал это, видимо, чересчур пристально — так, что Сокджин Юрьевич вопросительно поднял на него глаза. — Кхм, — Тэхен откашлялся и потянулся за оставшимся на тарелке рогаликом. — Если занятия к обеду завершатся, мы могли бы отправиться сегодня на рыбалку?       Сокджин Юрьевич улыбнулся: — Уже видел здешний пруд? Прекрасное уютное место. Я сам иногда люблю посидеть там с удочкой, очень уже умиротворяющая там тишина и приятный вид. Жаль, такая возможность выдается нечасто…       Тэхен, как ни старался, не смог представить себе Сокджина Юрьевича, сидящего на сыром берегу с удочкой в руках, и даже улыбнулся своим мыслям.       Зато Чимин пришел от этой идеи в полнейший восторг: — Да! Мне очень бы хотелось! И еще… — он немного поперхнулся крошками омлета, который как раз дожевывал, — я хотел бы как-нибудь отправиться на лошадях в то имение, о котором…. Ну, дядя, помните? Вы говорили, что нам следовало бы… — Тебе не дает покоя мой рассказ об овраге, в котором таится нечисть? — тихо засмеялся Сокджин Юрьевич, и у Тэхена сжалось сердце от этого приятного, почти хрустального смеха.       Он был влюблен. В той немыслимой и свойственной, кажется, только совсем юным людям степени, когда само существование предмета твой страсти в природе вызывает безраздельное восхищение, когда любая черта, любое движение мимики, любой звук, им произносимый, обожествляется и заставляет благоговеть.