Ничей

      Чонгук Эдуардович был юношей довольно стеснительным и тихим. Он вошел в кабинет, который Намджун Алексеевич уступил молодежи на время занятий, вслед за Хосоком Андреевичем и сдержанно поздоровался со всеми, представился. Тэхену было интересно наблюдать за ним и представлять себе Чонского в какой-нибудь рясе или что там они в семинарии носят. Сегодня Чонгук Эдуардович был облачен в простую белую рубашку с широкими манжетами и простые штаны, но выглядел при этом довольно элегантно и очаровательно.       Чимин сразу же взял Чонского в оборот: начала задавать шутливые вопросы касательно будней семинариста, хихикал в прижатую к губам ладошку, и продолжалось это до того момента, пока Хосок Андреевич не закончил с Сокджином Юрьевичем обсуждение подробностей предстоящих занятий. Решено было уделить несколько дней занятиями теоретическим, а после всем вместе отправиться в имение Сокджина Юрьевича, чтобы извлечь из полученных знаний практическую пользу.       Тэхену предстояло узнать много нового из того, о чем он вообще узнавать не планировал: налоги, озимые, поголовье скота и скачки рыночной стоимости зерна, а также то, как повлияет на благосостояние российских помещичьих усадеб предстоящая война.       О том, что война с турками предстоит, молодым людям тоже поведал Хосок Андреевич, и его глаза грозно сверкнули, когда он рассказывал об этом. — Мощь и доблесть армии Российской Империи не вызывает сомнений, — сказал Хосок Андреевич, — И для нашей Отчизны эта война будет иметь первостепенную важность. Сам цесаревич возглавит два корпуса Дунайской армии, как я слышал… — Александр Александрович отправляются на войну? — раздался вопрос, и молодые люди оглянулись.       Сокджин Юрьевич стоял в дверях, прислонившись слегка к косяку, и выражение лица его было недоумевающим.       Хосок Андреевич посмотрел на него смущенно. — Я думал, вы знали? — пробормотал он. — После того скандала с Гунниусом и назначения Великого Князя командующим Гвардейским полком… Впрочем, это не имеет отношения к теме нашего занятия.       Хосок Андреевич прервал сам себя и продолжил рассуждения на экономические темы, но Тэхен все не отводил взгляда от лица Сокджина Юрьевича. Тот стоял, задумавшись, крутил в руках конец пояса своего шелкового домашнего халата, и Тэхен очень четко прочитал в его лице серьезную обеспокоенность. — Намджун Алексеевич, нам нужно побеседовать с глазу на глаз, — сказал Сокджин Юрьевич вечером, когда все собрались за столом. — После ужина, разумеется. — Конечно, — Намджун Алексеевич, только перед ужином вернувшийся из города, приступил к еде. Но Тэхен, в отличие от него, не мог проглотить ни кусочка.       Эта странная, непривычная заинтересованность Сокджина Юрьевича в новостях о войне, а особенно, как понял Тэхен, в новостях о том, что на войну собирается наследник престола Александр Александрович, показалась ему не просто странной: она заставила Тэхена волноваться, хотя он и сам не мог точно сказать, почему. За ужином вопрос войны тоже обсуждали: Чимин живо делился собственными мечтами когда-нибудь обязательно примкнуть к доблестной имперской армии и обязательно испытать себя на поле боя, хотя Тэхен с трудом представлял себе, как этот хрупкий юноша будет управляться с тяжелым вооружением. Впрочем, Чимин довольно ловко скакал, и в этом Тэхен успел убедиться сегодня после обеда, когда они вдвоем в сопровождении Богома объезжали владения Кимского, разглядывая уютные, но довольно однообразные пейзажи.       Вечером, когда Чимин, переодевшись ко сну, пришел в комнату Тэхена и устроился в глубоком кресле, чтобы обсудить впечатления от занятий и, конкретно, мнение, сложившееся о стеснительном семинаристе Чонском, Тэхен никак не мог сосредоточиться на разговоре: он помнил, что в эти минуты в кабинете у Кимского происходит та самая беседа с глазу на глаз, о которой просил Сокджин Юрьевич, и ему до боли нетерпения хотелось услышать хоть какие-то обрывки этого разговора. — Я спущусь в кухню, захотелось выпить воды, — сказал он, наконец, предложив Чимину подождать его в спальне, и босой буквально слетел вниз по лестнице, всей душой надеясь, что разговор супругов Кимских в кабинете еще не закончился. — Ты знал, Намджун, что рано или поздно… — донесся до него голос Сокджина Юрьевича. — Это оговаривалось сразу, мне не нужно тебе напоминать… — Тогда зачем ты завел этот разговор, Сокджин? — тон у Кимского казался сердитым и расстроенным одновременно, — Если я все равно ничего не смогу изменить?       Тэхен прокрался по коридору, изо всех сил желая, чтобы половицы предательски не скрипнули под его ногами, и встал совсем рядом с плотно закрытой дверью кабинета. Дверь сильно приглушала звуки, но разговор все еще можно было разобрать. — Я завел этот разговор, чтобы ты был готов, если вдруг такая бумага придет, и я буду вынужден выехать спешно в Петербург, — мягко ответил Намджуну Алексеевичу фон Ким. — У нас теперь мальчики, за ними нужен присмотр. Тебе придется немного отложить свои дела на время моего отсутствия, или ты хочешь оставить эти обязанности на одного лишь Седжина? — Ты думаешь, он вызовет тебя? — мрачно спросил Кимский. — Поверить не могу, что обсуждаю это с тобой вот так просто. — Мы оба знали, какая судьба уготовлена нашему браку, Намджун, — кажется, Сокджин Юрьевич сделал несколько шагов по комнате — судя по тому, как скрипнули половицы. — И мы оба согласились на это… — Я знаю, но всякий раз… сердце мое болит, а разум мой полыхает, — очень тихо сказал Намджун Алексеевич, и Тэхену пришлось сильно напрячь слух, чтобы разобрать слова. — А как же… если он потребует тебя к себе, значит, тебе придется остановиться в твоей квартире у Аничкового моста, правильно? Но разве… разве Минни… разве она в отъезде?       Сокджин Юрьевич тяжело вздохнул. — Разве его когда-то это останавливало? — Я лишь об одном прошу, — заговорил снова Намджун Алексеевич, — избегай общества Сергея Александровича. Он нехороший человек и питает к тебе слабость, тебе это известно. И если с вниманием к тебе цесаревича я еще могу, с трудом, с огромными усилиями и болью, хоть как-то примириться, то этот человек… — Ты можешь не беспокоиться по этому поводу, Намджун, — грустно проговорил Сокджин Юрьевич. — Наша супружеская постель никогда не примет кого-то четвертого… Господи, какие ужасные вещи говорит сейчас мой язык! Не могу поверить в то, что произношу такие слова…       За дверью воцарилось молчание, и Тэхен тоже замер, прислушиваясь. Ему показалось, что он уловил звуки поцелуя и сбитого дыхания, и лицо его залилось краской.       Он вернулся в комнату таким потерянным и рассеянным, что Чимин даже заметил это, поинтересовавшись: — Что тебя так напугало? По дому бродят привидения?       Тэхен присел на кровать. — Кажется, единственное привидение, которое бродит по этому дому, это я.       Чимин хихикнул и продолжил шутить на тему Чонгука Эдуардовича и того, чему бы тот мог научиться полезному у своих профессоров в семинарии, но Тэхен, как ни старался, не мог сосредоточиться на разговоре. — А кто такая Минни? — вдруг спросил он, перебивая Чимина. — Минни? — Чимин задумался. — Не знаю, то ли ты имеешь в виду, но я слышал, что так называют супругу наследника императорского престола Марию Федоровну, но ты, наверное, спрашиваешь не об этом? Почему ты спрашиваешь? Ах! Да! — оживился он. — Так зовут ласково одну из девушек на кухне. Она приглянулась тебе, признавайся? — Просто… Богом, кажется, упоминал… — отмахнулся Тэхен и, сославшись на усталость, отправил Чимина из комнаты спать.       Ему нужно было подумать о многом.