Hyunjin loves Felix

Спокойный тихий вечер. Как же Феликс рад, что сегодня их малыш за день так набегался и вымотался, что почти сразу после прогулки уснул, и не пришлось его укладывать больше часа. «Мне ни удобна», «я пить хатю», «жака, пинеси пьедик» и как только по-другому обычно не юлил маленький непоседа, чтобы вывернуться из тисков папы, который в это время подпихивал края пледа со всех краев, чтобы серенький волчок не укусил за бочок. Освободившись под любым фантастическим предлогом, этот хитрец всегда сразу же шустро убегал, звонко подхихикивая, в другую комнату. После начиналась игра «догонялки» либо «прятки», которые куда больше раззадоривали карапуза и удлиняли укладывание того ещё на целый час. Хотя, был один раз исключение, когда мелкий, спрятавшись, засопел прямо в шкафу. Но этим вечером, так получилось, что чудесным образом выкроилось время для себя. И Феликс решил подкатить кофейный столик поближе к дивану, поудобнее усесться в гору подушек, стасканных со всего дома, и аккуратно, так, чтобы не пролить на мягкую обивку подлокотника, попивал чай, читая книгу. Он и не заметил, что как только взял книгу с названием «Эффективные методики воспитания ребенка», так сразу же и затерялся в номерах её страниц, увлеченно проглатывая каждую буковку. Вроде как мог предпочесть какую-то другую литературу, например, художественную, чтобы просто потешить загруженные мозги, но его это сейчас правда интересовало. Хотелось быть лучшим родителем для своего ребенка, поэтому рука сама потянулась именно за этим ярким переплётом, чтобы восполнить некоторые пробелы в выстроенной в своей голове стратегии воспитания. Спокойствие и благодать. До момента, пока не слышится, как резко в замочную скважину врывается ключ, в дальше дверь громко открывается после двух скрипучих, режущих слух прокрутов. Феликс уже научился по открытию двери и тому, как сильно его муж давит на ручку определять, в духе ли тот. А в последнее время он вечно не в духе, так что и гадать не приходится. Так и есть. Из коридора слышны тяжёлые глухие шаги и уставший, явно ничуть не помогающий расслабиться, рывковый выдох. Хёнджин шумно, чересчур шумно сбрасывает обувь в прихожей, даже не удосужившись её расшнуровать и совсем не заботясь о том, что вообще-то ребенок спит. На это Феликс уже ничего и не будет ему говорить, потому что каждый раз при самом мягком замечании почему-то он оказывается крайним. Дальше идут звуки того, как на тумбу для обуви и скорее мимо него с шорохом плюхается стасканная через голову с игнорированием расстежек рабочая форма. Хёнджин её, особенно в наиболее морально утомительные дни, ненавидел. Хотя, когда Ликс первый раз увидел своего мужа в этих зауженных темных штаны и черном поло, то сразу отвесил тому восторженный комплимент о том, как же ему идёт черный и как охуительно в этих брюках смотрится его задница. — Феликс! — доносится недовольное из кухни. «О нет, что же его не устроило на этот раз», — Ликс нехотя встаёт из своего нагретого уютного местечка, двигаясь по направлению злого сопения. — Тише ты, Минни спит, — предупреждает Феликс, как только входит в кухню, — Привет, — и потянулся за своим традиционным приветственным поцелуйчиком, но Хенджин с некоторорым едва уловимым отвращением ловко уворачивается назад. От такой обделенности губы начали раздражённо зудеть, а от обиды во рту неприятно загорчило. — Что это? — строго спрашивает Джинн, как будто Феликс лишь по его протянутой вперёд раскрытой ладони должен понять, что случилось. — Где? — Что это, я тебя спрашиваю, — настаивает тот, ощутимо прихватывая Ликса за плечо, чтобы притянуть к раковине, — почему ты не моешь посуду? Ликс молчит. Терпеливо ждёт своей порции недовольств от старшего, потому что все равно в любом случае будет виноват. Лучше не встревать. — Почему ты не помыл посуду, а? Я даже когда прихожу в усмерть уставшим и валюсь с ног, все равно сразу же мою то, что засрал. А ты, сидя весь день дома, не смог этого сделать?! Можно и тут проглотить, но Ликс тихо, будто в оправдание говорит о том, что «у нас закончилось средство, и я подумал, что вечером после того, как уложим Минни выберемся вместе в магазин и купим и моющее тоже…». Но Хенджин не унимается, будто ища глазами по кухне ещё стоящие не на своем месте предметы как повод, чтобы прицепиться в очередной раз. И находит. — А вот эта кружка? Твоя, между прочем кружка, Ликс, — Джин подсовывает грязный предмет посуды прямо под нос Феликса, чтобы он наглядно убедился, что с ним происходит, — ты посмотри, в ней уже плесень завелась. Плесень, Ликс! Внутри Феликс уже давится слезами от накатов слез и несправедливости. Он каждый день старается наводить порядки во всём доме, но, как оно чаще всего и бывает, чужие труды никто не замечают. Ну не заметил он эту кружку, ну не помыл, но зачем же так нагнетать. Тем более, что… …Джинни, это твоя кружка, — тихо говорит Ликс, но его уже не слышат, потому что в край раздраженный Хёнджин, шаркая тапочками по полу, пошел и заперся в ванной. Понятно, что не в какой супермаркет они уже не поедут. Мягко говоря, не то настроение. В кухне, где произошел бытовой миниконфликт, Феликс не намерен больше оставаться, поэтому выбирает молча уйти в другую комнату, в детскую. Если бы не нужно было соблюдать тишину в квартире, то он бы с превеликим удовольствием обозначил свое ответное возмущение громким хлопком двери, невербально заявляя о том, что как минимум сегодня не намерен разговаривать с Хеном, сейчас не мужем, а своим обидчиком. Ликс понимает, что тому может быть очень и очень тяжело на работе, но не стоит же срываться на своих домашних. «Как он этого не понимает. Я хоть и люблю, но могу испытывать и другие чувства по отношению к нему». Дверь в детскую мягко прикрывается с внутренней стороны. Здесь будто совершенно другое царство. Голубые обои со звездами и ночник в виде луны дополняют спустившуюся в эту комнату частичку царства Морфея. Малыш Сынмин сладко посапывает, изредка дёргая ножкой. «Наверное, наш маленький путешественник во сне куда-то бежит», — думает Феликс, улыбаясь сам себе. На днях их чадо рассказывало ему, как во сне он летал, на что Ликс объяснил, что это значит, что он во сне растет. Минни это очень обрадовало, поэтому он даже несколько раз пытался уснуть днём. «Ну ланьше я зэ спал днём», — не понимал сорванец, почему не получается заснуть. Его папа погладил по голове и сказал, что когда человек растет, то сна ему нужно все меньше и меньше. Феликс уселся на краюшке кровати, чтобы немного понаблюдать за спящим сыном. Он, Сынминни, у них с Хенджинни получился таким очаровашкой. Конечно говорят, что детей нельзя называть красивыми, потому что это якобы повлечет обратный эффект, но и они прогрессивная семья нового поколения и не слишком глупы, чтобы верить в эти древние поверья. «Минни у нас такой… — прерывается Феликс, нависая над детской колыбельной, — ах, да, у нас… Кажется, что нас временами будто и нет, а я, дурак, просто уже по привычке, обманывая и себя, использую это громкое местоимение мы, — печально замечает Ликс, невовремя касаясь рукой своего предплечья. На тонкой коже омежьих рук видны красные пятна от совсем не ласковых прикосновений любимого, — точно останутся синяки», — а позже уже невольно потекла одинокая горькая слеза. Смахнув её, Ликс понимает, что долго прятаться в комнате сына от мужа он не сможет, да и как же это глупо даже в голове звучит, «прятаться от своего любимого альфы». Рука неосознанно тянется к заготовку, чтобы коснуться собственной кожи там, где стоит их брачная метка. Чтобы ненужные неприятные эмоции вышли наружу и не разряжаться прямо на глазах Хенджина, Феликс сам давит на болезненные точки внутри себя, ещё больше нагнетая и вспоминая все то неприятное, чтобы лишняя флага тихо вышла через слезы. Чешет метку, чтобы переплетение его природного запаха сухого ржаного поля с кое-где затерявшимися полевыми ромашками и свежего запаха предстоящей грозы Джинни дало лёгкий аромат и ещё больше ускорило выход эмоций наружу. Немного поплакав, Феликс находит утешение в лице плода их совместной любви — маленького щекастого карапуза, что так тихо-мирно спит в своей кроватки в виде космического корабля. Сердце тает, и вот Ликс уже тянется, чтобы аккуратно невесомо прикоснуться губами к маленькому лобику. — Люблю тебя, Минни. И отец тебя очень любит… «А ведь раньше, когда наш малыш Сынмин только появился на свет, мы вместе каждый вечер укладывал его спать и восторженно ликовали, стараясь не совершать лишних телодвижений, когда это получалось. А после подолгу сидели у кроватки, крепко держа руки в общем замке, и восхищались, — тяжёлый вздох, — плевать, что тогда дико не высыпались и временами даже страдали, когда приходилось просыпаться по нескольку раз за ночь, реагируя на каждый плач младенца… Но как же было приятно, когда Джинни вполголоса неустанно, зацеловая щеки, признавался в большой искренней любви и бесконечно благодарил за сына». От таких воспоминаний на душе стало полегче, и Феликс был уже готов встать и самому пойти спать в их общую спальню. По пути в их общую комнату он все же останавливается в коридоре, чтобы подобрать смятые вещи. Ликс выворачивает их и вещает на плечики при входе, чтобы завтра муж их точно заметил. Как бы они не ссорились, одежду, которая продолжала бы валяться и мяться всю ночь очень жалко, да и мужу тогда назавтра придется ходить во всем мятом. Не красиво. Не обращая ни на что внимания, войдя в спальню, Ликс сразу же пошел к шкафу, чтобы сменить пижаму. Он почувствовал присутвие Хёнджина здесь, в спальне как только вошёл, но старался держать свои феромонные проявления при себе, скрываясь за маской безразличия, чтобы не выдать мужу хоть какую-то ароматическую нотку смены настроения. С тем же безразличным лицом он без слов лег в постель, сразу же устраиваясь на своей половине и отворачиваясь к окну. «А ведь не так давно мы все время ложились спать вместе…». Свет в комнате не горел, а Хенджин все продолжал неподвижно сидеть за рабочим столом. Как только Ликс улёгся, найдя самое удобное положение, Джин поднялся со своего места и тоже пошел укладываться. Как будто ждал. Хёнджин подходит к постели, откидывает свою часть одеяла и сразу же ныряет под нее. Феликс было хотел возмутиться, что ему холодно, как рука Джинни опускается ему на талию, вторая прихватыет поперек груди, и альфа всем своим разгоряченным телом наваливается на омегу, укладывая голову чуть выше его изгиба шеи и по-собственнически закидывая на него ногу. Ощущение, будто Ликс ветка дерева, а Хенджин ленивец, который ухватившись полностью всеми своими цепкими конечностями, надолго на нем навис. Но как же хорошо и тепло, тревоги будто рукой сняло. Простое слово «прости» отражается в этом милом жесте, когда Хёнджин к этому носом начинает щекотать макушку Ликса. Понятно, что он может и не хотел срываться, но омеге каждый раз нестерпимо обидно до больно сжатого маленького сердечка. — Я обязательно завтра приду пораньше и мы вместе сходим на прогулку с Минни, — шепотом произносит Хёнджин. «Вот бы эти его слова были правдой…»